Глава 4

17 января 1892 года, Аббас-Туман

— Скучно, — устало произнес я, глядя на снегопад, что шел стеной уже который день, отрезая Аббас-Туман от округи. Из-за чего я пятый день сидел без визитеров.

Александр Яковлевич отвлекся от чтения столичной газеты. Поправил пенсне. И ничего не ответив, вернулся к своей печатной «бумажке». За ноябрь минувшего года. Он любил их перечитывать. Можно даже сказать — смаковать. Даже в отсутствии новых.

— Пишут что-нибудь интересное?

— А что бы вас заинтересовало? — вяло улыбнулся Левицкий, которого, чем дальше, тем сильнее раздражала непоседливость и энергичность великого князя.

В эти годы для аристократов такое поведение было не в почете. Вот размеренность, чинность, некоторая романтичность — это да. Пациент же вел себя словно какой-то американский делец и всюду совал свой нос. Именно так, да, американский. Во всяком случае Александру Яковлевичу казалось, будто они и ведут себя таким образом. Через смесь какой-то удивительной непосредственности, варварства и деловитой любознательности, не чувствуя границ и такта, словно их и не было никогда.

— Да черт его знает! — пожал я плечами. — Совсем выпал из потока столичных событий. Рискну предположить, что все еще пишут про покушение на моего брата. Это так?

— В каждом номере что-то помещают. — кивнул лейб-медик, подтверждая.

— Кулаками машут или высказывают озабоченность?

— Кулаками? Увольте. Это было бы слишком вульгарно. Нет. Все сводится в основном к чудесному спасению и дипломатическим перспективам. Сами понимаете — радость немалая, что столь неприятный инцидент не испортил отношений между нашими странами.

— Как там говорили про обстановку в России через тысячу лет, ежели проспать их?

— Пьют и воруют. — охотно произнес Александр Яковлевич. — Но при чем здесь это?

— Я бы добавил — высказывают озабоченность. Их бьют, а они озабоченность высказывают. Ой-ой. Что же вы это? Где ваши манеры⁈ Ах! Грубиян! — немного погримасничал я.

— А вы бы как поступили, Георгий Александрович? — пробасил Никита.

— Сейчас уже никак. Момент упущен. А так, ежели сразу от меня зависело, то предельно жестко и агрессивно. Но тут важно пояснить — России нужен Китай. Как место для продажи наших фабричных товаров. Япония же после восшествия на престол императора Мейдзи бурно развивается. Слишком бурно. Кроме того, из нее делают «боевого хомячка» против нас, чтобы воевать с нами их руками. Ради чего обучают их офицеров и строят флот. Но пока еще их броненосцы что чайники. И было бы разумно давить их сейчас, не давая возможности отожраться и заматереть. Малой кровью.

— Давить? А нам есть чем давить? — скептически спросил Левицкий.

— А им есть чем защищаться? — улыбнулся я. — У нас на Балтике есть несколько тяжелых, бронированных кораблей первого класса. Из них можно было бы с грехом пополам собрать эскадру. Не блестящую. Но против нынешней Японии — достаточную. У них там почти полностью одни небронированные калоши. Так что сил достаточно, даже с учетом отвратительной подготовки наших экипажей и капитанов. У них ведь пока не лучше.

— Отвратительной? — чуть поморщился Александр Яковлевич. — Вы не сгущаете краски?

— Я имел морскую практику, — вяло улыбнулся я. — На учебных кораблях — еще терпимо, местами даже хорошо. А вот на боевых — мрак. Они почти не имеют разумной практики. Вышли к Кронштадту — уже хлеб. Добежали до Риги — подвиг. Да, крейсера наши мало-мало начали ходить по миру. А потому на них я бы поставил куда больше, чем на броненосцы. Кроме того, еще и срочная служба ситуацию сильно портит. Из-за нее личный состав готовят сильно хуже старого, и проблемы с компетентными низовыми специалистами колоссальная. Про выучку машинистов и артиллеристов вообще молчу — их у нас на флоте даже за людей порой не считают[3]. Так что… атаковать сразу после инцидента было бы самое время. В этом столкновении инвалидов и калек у нас просто масса критически больше. Доползли бы и раздавили, если бы по пути нигде не утонули.

— Никогда не слышал такой оценки. — покачал головой Айканов.

— Моряки умеют нагнать пыли с блестками, — улыбнулся я.

— А вы не боитесь, что за японцев вступились бы?

— У нас было абсолютное casusbelli. Нападение с целью убийства на наследника престола во время официального визита в туземную страну. Это страшнейшее унижение. Никакими извинениями его не сгладить. Даже желая того, англичане или французы просто не смогут вмешаться — общество не поймет. Более идеального шанса, пожалуй, и не будет.

— Шанса… — покачал головой Левицкий. — А зачем? Ради чего вообще была бы эта война? Какой смысл нам убивать туземцев?

— Александр Яковлевич, попробуйте мыслить масштабно. Война с Японией — это шанс для решительного улучшения нашего положения в Тихом океане. Например, занятия стратегической точки — островов Рюкю. Ну и, если повезет, к ним еще в довесок и остров Хоккайдо.

— Разве у России мало земли? — нахмурился лейб-медик.

— Владивосток легко блокируется и зимой замерзает. Занятие Хоккайдо позволило бы получить незамерзающий порт. Да, пришлось бы, вероятно, отсыпать дамбу, для пропуска железной дороги или тоннеля. Но — это невероятно улучшило бы нашу торговлю и военное присутствие в регионе.

— А Рюкю?

— Это передовая база для операций против Индии и Австралии. Ибо на почти полторы тысячи миль приближали бы наши базы к акваториям потенциального противника. Делая возможным полноценную крейсерскую войну.

— Боже… боже… — покачал головой Левицкий. — Георгий Александрович, это просто один спятивший японец. И из-за него вы готовы ввергнуть две нации в кровопролитную войну?

Я невольно улыбнулся.

У нас с ним никогда не заходило политических разговоров, а тут я внезапно осознал, что имею честь лицезреть перед собой классического, просто реликтового русского либерала.

Ну, такого, из забавных.

Которые так же, как и английские либералы, любят Англию и терпеть не могут Россию с ее интересами.

Там, в прошлой жизни, занятие бизнесом в реальном секторе ограждало от контактов меня с подобными персонажами. Из-за чего я даже как-то и подзабыл о них. А тут вот он — красавчик — в естественной среде обитания. Жаль, голосом Николая Дроздова произнести это не могу. Жаль. Прям трицератопса встретил. Или брахиозавра.

Чуть помедлив, я решил немного почудить и потрепать этому бедолаге нервы. В конце концов, кто, если не я? А за жестокое обращение с животными с меня едва ли кто-то тут спросит…

— Империя превыше всего, Александр Яковлевич. Не слышали никогда такое выражение? Нет? Зря. Очень зря. Это доминанта Великобритании. У англичан вообще существует понятие: солдат империи. Предельно простое. Оно сводится к тому, что кем бы ты ни был, куда бы тебя ни занесла судьба, чем бы ты ни занимался — всегда помни о своей стране и старайся ей хотя бы не вредить. А лучше зарабатывать и развиваться вместе с нею.

— Но разве вас не тревожит моральная сторона вопроса?

— Тревожит. Очень тревожит. Вы представляете, англичане давали индейцам одеяла, зараженные оспой. Чтобы те вымерли. После того как эти дикари им помогли выжить и поделились едой. Какие жуткие, аморальные дикари! Как они вообще посмели жить на земле, что так понравилась англичанам, не правда ли?

— Георгий Александрович…

— А опиумные войны в Китае? Это же уму непостижимо! Англичане травят наркотиками многомиллионное население древней страны, и грабят его, за бесценок вывозя шелк, серебро, фарфор и прочее. В обмен на наркотики, которые они за копейки скупают в Индии. Эти же гады и варвары возмущаются! Вы только вдумайтесь — восстание подняли против бремени белого человека! Ай-ай-ай… Куда катится мир? Как низко пали люди… Ужас! Просто ужас!

— Я не это имел в виду. Я о морали. О добре и зле.

— А… — улыбнулся я. — Как известно, добро ведь всегда побеждает зло.

— Почему⁈ — неподдельно удивился лейб-медик.

— Как почему? Побежденный помалкивает или вообще убит. Ибо горе побежденным. А победитель, если он не дурак, распространяет свою версию событий, которая делает злодеем побежденного. И я, Александр Яковлевич, очень хочу, чтобы Россия была добром. Очень. Ну, то есть, побеждала везде и всюду.

— Это же не мораль… — как-то растерянно произнес он. — Это какой-то пещерный цинизм.

— Мораль — это просто устоявшиеся представления о том, что такое хорошо и что-то такое плохо. В разные времена, в разных культурах она была своя. Универсальной морали никогда и не было.

— Я… я не могу с вами согласится.

— Очень рекомендую вам углубить свои знания по истории. Там этого добра вагонами можно отгружать. И в языческие, и христианские времена.

— Человек слаб, — произнес Левицкий. — И я полагаю, что не стоит волчьи повадки воспевать. Мы ведь стремимся к тому, чтобы стать лучше.

— Вы еще эру милосердия вспомните, — улыбнулся я.

— Что, простите?

— Идею о том, что когда-нибудь настанет время, при котором завершатся все войны, а люди станут братьями.

— Хорошая же идея.

— Обычный и очень наивный идиллический утопизм. Напомните мне, почему вы не воспеваете миролюбие по отношению к болезнетворным микробам? Что же вам не нравится? Может быть, безропотно позволим их нас сводить в могилу?

— Вы не понимаете, это другое!

— Пока в мире есть хотя бы один хищник — нет, не другое. Это оно самое. Просто вместо микробов вы позволяете нас жрать волкам, проповедуя доброту, миролюбие и смирение. Не так ли? Чтобы что? Чтобы им удобнее было нас кушать? Если так, то вы получается, этим волкам и служите, мороча нам голову сказками о миролюбии. Нет? Вы просто запутались? Ничего страшного. Бывает…

Казаки молчали, но судя по выражению лиц и взглядам, они были на моей стороне всецело. Даже Айканов и тот на Левицкого поглядывал с легким снисхождением…

— А что еще пишут? Не про политику. — спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

— Голод в Черноземье и Поволжье, — вяло произнес лейб-медик, — открытие Городской санитарной лаборатории в столице. Да и все. Ничего более крупного и по-настоящему важного.

— Голод… опять голод… — покачал я головой.

— Такова жизнь. Голод случается.

— Это не жизнь, а ее устроение. Если быть точным — неустроение. Крестьяне — становой хребет нашей экономики. А с них дерут три шкуры, после чего они еще и должны всем оказываются.

— Общество не может справедливо, пока им правят волки, — постарался ввернуть шпильку Левицкий.

— Никак нет, Александр Яковлевич. Наоборот. Чтобы был порядок, надобно уметь карать. А для этого нельзя крови бояться. Знаете, как Петр Великий наказывал своих царедворцев, которые… хм… увлекались? Нет? Так я вам расскажу. Он их палкой бил, ежели казнить по какой-то причине было нельзя. И так бил, что порой они в лежку несколько дней лежали.

— Какое варварство!

— Это варварство дало России выход к морям и позволило войти в клуб Великих держав. Заодно удвоив население, создав промышленность, науку и культуру. Тот же Пушкин или Лермонтов были бы совершенно немыслимы без Петра. И тем более Лев Толстой с его лицемерной философией. Ибо пацифизм и непротивление злу разъедают нас словно ржа. Да. А палка, Александр Яковлевич, она друг человека. Только охаживать ей надобно не крестьян, а бояр. Пользы больше. Ну или нагайкой угощать — тоже дело!

— Петр бил бояр палкой. Это верно. Но разве у нас из-за этого чиновники ныне не боятся начальства более закона? — попытался парировать Левицкий.

— В высоких кабинетах не боятся ничего — ни бога, ни черта, ни государя императора. — возразил я. — А все почему? Потому что после Петра никто и не наказывал. Напомните, сколько высокого полета чинов за последние сто лет было повешено, расстреляно, посажено на кол или еще каким иным образом «облагорожено» за воровство, некомпетентность и измену Родине? Что? С памятью что-то стало? А я вам скажу — ноль. Ни одного. Хотя нет. Нет. Николай Павлович пятерых декабристов повесил. Мда. И то — палача для них найти не мог. Мыслимое ли дело, чтобы на всю страну не одного палача! Пришлось из-за границы заказывать, как диковинку. Вот где настоящее варварство! Хоть в сортирах топи, в самом деле, чтобы без мучений лишних жизни лишать.

— Но мы же люди! Как вы можете такое говорить? — почти с отчаянием в голосе произнес Левицкий.

— Люди. Конечно, люди. — сказал я. — Поэтому бить надо — любя.

Лейб-медик схватился руками за голову, словно в отчаянии.

— Скажите мне, — продолжал я, — как на духу, как русский человек русскому человеку. Те, кто воровал государевы деньги, они люди? А те, кто отбирал последнее у крестьян? Ввергая целые уезды, а то и губернии в голод, дескать, бабы еще нарожают. Они тоже люди? Да? Вы уверены?

Левицкий лишь молча качал головой, явно отказываясь все это слышать и принимать.

— И ладно бы, если воровали на важное дело. Например, на лечение близкого родственника или спасение голодающих. Нет. Что вы? Зачем? Им просто не хватает на красивую жизнь в Париже или Лондоне.

— Вы говорите словно народоволец. — тихо, почти шепотом произнес Левицкий с каким-то странным выражением лица, глядя на меня.

— Это смешно, — хохотнул я. — Ну какой народоволец? Я на Петра свет Алексеевича ориентируюсь. Петра Великого. Он для меня та звезда, на которую ровняюсь. Ибо смог, словно барон Мюнхгаузен, вытащить за волосы из болота и себя, и страну, что прилипла к его ногам. Нету тут никакого народовольчества. Только державный рационализм и прагматизм…

Дальше разговор уже не клеился.

Александр Яковлевич сослался на разболевшуюся голову, и удалился к себе из общего зала. Казаки ничего комментировать не стали. А Михаил Гаврилович Айканов, местный врач, который помогал и ассистировал лейб-медику, осторожно спросил:

— Георгий Александрович, это очень опасные разговоры. Вы не боитесь, что их доведут до сведения вашего родителя или того хуже — придворных кругов?

— Это будет даже интересно, — улыбнулся я.

— Интересно? Чем же?

— Я сообщу маме о том, что доносящий просто хотел получать повышенное содержание на время моего лечения и искал способы запустить руку в казну. Разочаровавшись же и не преуспев в этом, начал распускать порочащие меня слухи. И все. — соврал я импровизируя. На самом деле я понятия не имел, как отреагирует моя дражайшая мама. Но давать же слабину из-за этого?

Айканов промолчал, но явственно побледнел.

— А моя мама, — продолжил я, — это не тот человек, с которым в России хоть кто-то разумный хотел бы ссориться. Уж поверьте. Петру Алексеевичу она, конечно, уступит в… хм… «человеколюбии», но не сильно. И отец ее полностью поддержит, даже несмотря на свой куда более миролюбивый нрав.

— Понимаю, — тихо ответил Михаил Гаврилович, все еще будучи бледным.

— И сыну она поверит куда охотнее, чем любым диагнозам, — подмигнул я.

Так-то мне, конечно, было ничего не известно, но судя по тому, какое выражение лица стало у бедного Айканова, я понял — попал в цель. Эта парочка явно собиралась морочить голову дурацкими диагнозами и тянуть время. Ну или что-то в этом духе…

На этом моменте уже я попрощался и отправился к себе. Спать. Благо, что подходящее время было.

И так увлекся в болтовне.

И если здесь, в глуши, это еще терпимо, то, когда окажусь в столице, едва ли мне подобную выходку простят. Особенно про палку. Это же вызов всему Свету по своей сути. «Оплеуха общественному мироустройству», если так можно выразиться.

Михаил Гаврилович удалился следом — направившись к Левицкому, оставив в зале казаков наедине друг с другом.

— Каков, — хмыкнув произнес Никита.

— Да… от него прямо кровью пахнет, — покивал Ермолай.

— И стрелять выучился диво как хорошо. Явно неспроста.

— А то, — криво и весьма кровожадно усмехнулся старшой. — От него ведь все отвернулись, когда тяжело заболел. Злобу он затаил. И на них. И на многих.

— Так переменился, — покачал головой Никита. — Помнишь, как нас сюда приставили? Неделя или две спустя после того, как его привезли. Вежливый был, мягкий, покладистый и потерянный. Сейчас же… огонь и злость в глазах мелькают постоянно. Но такие, лихие, что ли.

— Да. — согласился Ермолай.

— Мы еще, дурни, сокрушались, — усмехнулся Никита. — Дескать, в ссылку отправили, за умирающим говно возить. А оно вона как вышло…

— И как еще выйдет, ежели он голову свою буйную не сложит дурнем. Чую я там при дворе волки те еще. И все сплошь улыбаются.

— Думаешь, уходить надобно? — выгнул удивленно бровь Никита.

— Я тебе уйду! — почти зарычал Ермолай и погрозил кулаком, чем вызвал неподдельно веселый смех товарища.