Глава 5

23 января 1892 года, Аббас-Туман

Я сидел на крыльце и игрался с кинжалом.

С камой.

Мне сделали простенькую оснастку, и я экспериментировал — затачивал лезвия, выдерживая разные углы. И проверял рез и рубку.

Рядом сидели Ермолай и Никита и обихаживали свои шашки обычным образом. Александр Яковлевич после того разговора старался меня избегать. Даже на формальных осмотрах почти что постоянно молчал, потупившись или отведя взор.

Это мне ужасно не нравилось.

Выглядело так, словно он задумал что-то удивительно мерзкое.

Или сломался.

Или нет.

Неясно.

— Михаил Гаврилович, — тихонько позвал я Айканова, когда он вышел на крыльцо.

— Я вас слушаю, ваше императорское высочество, — чинно доложился он подходя.

— Неужто наш лейб-медик захворал?

— Душевная хворь у него, Георгий Александрович, — максимально серьезно ответил Айканов.

— Пьет?

— Пьет-с. Не горько, но каждый день и изрядно. Говорит, что перед сном только, ибо бессонница мучает. Но… — развел он руками.

— Но пахнет от него уже с утра?

— Именно так. Видимо, он очень тяжело и близко к сердцу воспринял ваш разговор о судьбе Родины.

— Ну что у нас за либералы такие? Ни шкуры, ни клыков, ни когтей. Вон — английские либералы и на тигров в Индии охотятся, и на слонов в Африке. Воюют. Грабят. Насилуют. Разоряют. А наши… а… — махнул я рукой.

— Зря вы так, — серьезно произнес Михаил Гаврилович. — У наших высокие идеалы.

— Не соглашусь, — покачал я головой, — они просто бесхребетные сопли. К идеалам нужно стремиться, преодолевая трудности. А они даже своей позиции не имеют, довольствуясь чужой.

— Как же? Как же не имеют? — ахнул Айканов.

— В рот нашим «западным партнерам» заглядывают и просто повторяют за ними, лишь бы те их признали приличными людьми. Хотя это не так работает. И их всегда на западе будут считать вторым сортом или даже третьим.

— Но почему?

— Потому что либерализм на западе — это декорация! — буквально по словам произнес я. — За которой прячутся опасные хищники. А у нас этот весь театр принимают за чистую монету. Откуда и противоречия.

— А не слишком ли смелое это утверждение?

— Подходящее. — произнес я спокойно, но твердо. — Весь наш либерализм выглядит словно какая-то салонная игра, которая зашла слишком далеко. Впрочем… ладно, хватит об этом. Мы можем как-то помочь Александру Яковлевичу?

— Едва ли. У него мир сломался. И теперь ему требуется время, чтобы все осмыслить.

— Он в шахматы играет?

— Насколько мне известно — нет.

— А во что из настольных игр он играет?

— Признаться… мы никогда ни во что и не играли и в разговорах не касались этой темы.

— Боже! Как же вы тут жили⁈ Скучно же! — воскликнул я.

— Читали книги и газеты, изредка журналы.

— Какие же? Что предпочитает Александр Яковлевич?

— Газеты любые, а из книг выше всего предпочитает Тургенева, Флобера, Мопассана, в меньшей степени Элиота и Золя.

— Хм… интересно, прям «фулл хаус», — усмехнулся я. — А вы что предпочитаете?

— Так, баловство, низкое чтиво. — отмахнулся он.

— Ну же, не стесняйтесь. Мне любопытно.

— Георгий Александрович, это не важно, — махнулся Айканов. — Пустое.

— И все же. Прошу.

— Стивенсона, Хаггарда и Верна, ну и Дюма, — тихо произнес Михаил Гаврилович, почти что шепотом, — как в юности пристрастился, так и читаю. — а потом поспешно повторил. — Но это пустое. Низкий жанр.

— Вы стесняетесь этих книг? — удивился я.

— Признаться, да. И своего интереса к ним.

— А вот это не нужно. В основном, как я понимаю, там фантастика. А это хорошо. Очень хорошо. Ибо фантастика — царица литературы. Хотя снобы и надутые индюки могут считать совсем иначе.

— Что⁈ — ошалел Айканов.

— Фантастика приучает человека мечтать. Но не просто витать в облаках, а выстраивать модели, стратегии, тактики, сюжеты. Большая часть, так сказать, высокой литературы выезжает на остросоциальной рефлексии, на соучастии в грехопадении, на со-эмоции. Фантастика же несет созидательный и позитивный порыв, адаптируя сознание к решению сложных, необычных и непривычных задач. И совершенно неважно, какая она. Про волшебных существ, живущих в лесу, или космические корабли, что бороздят просторы большого и малого театров. — улыбнулся я. — Все это — мечта, но мечта упорядоченная. А без мечты, Михаил Гаврилович, ничего не сделать. Ведь даже строя дом, тебе нужно вообразить себе его, чтобы начертить и прикинуть. А это мечта. Чтобы построить корабль тоже нужно о нем мечтать. Ну и так далее. Высокая литература же… это упадничество, обычное упадничество — не более. В ней нет будущего, только боль, грязь и душевные испражнения.

Айканов глядел на меня с каким-то непередаваемым выражением лица. Этакий микс восторга и ужаса, принятия и отвращения, радости и злости.

А я… я внезапно понял, что сломал мир еще одному аборигену. По неосторожности. Печально. И я уже хотел было добавить что-то еще, смягчая реплику, но тут Ермолай заметил экипаж. Крытый по случаю зимы и в целом скрытой погоды, оттого совсем неясно кто внутри.

— Знакомый «тарантас»? — шутливо поинтересовался я.

— Нет. Первый раз вижу. Но непростой. И вон — несколько всадников. — произнес он.

— Пятеро, — заметил Никита. — С винтовками.

— Зарядите на всякий случай оружие и будьте готовы. А то мало ли кто решил умирающему помощь умереть?

Ермолай хмыкнул и протерев клинок тряпицей, загнал шашку в ножны. После чего взялся за револьвер — проверяя заряжен ли и в каком состоянии. Потом подсумок особой работы с обоймами револьверными. Никита последовал его примеру, а Айканов просто удалился с глаз долой. Быстро-быстро. Он отлично все понял и не собирался рисковать попусту.

— Возьми винтовку и иди вон в тот сарай, — скомандовал я Никите. — Если начнется, поставим их в два огня. Только не на виду, не на виду. Войди в дом. Выйди через задний ход и кустами пройди к сараю. Чтобы те не приметили.

— Понял. — кивнул казак и шустро бросился выполнять.

Я же постарался с максимально равнодушным видом продолжить начато дело — экспериментировать с заточкой кинжала. Разве что кобуру расстегнул и взвел курок револьвера. Ермолай развалился вальяжно на табуретке и старательно изображать котом, что грелся на солнышке, обожравшись сметаны. Однако это лишь для того, чтобы через прищуренный взгляд, что имитировал дрему, не было видно, куда он смотрит. Да и вообще — вводил в заблуждение как мог.

Гости же приближались.

Спокойно.

Наконец, подъехав обычным образом, они остановившись чуть в стороне. Чин по чину. Лакей открыл дверцу и на землю вышел невысокий плотный мужчина с лысиной, которую он немедленно прикрыл шляпой.

Совершенно незнакомый.

А следом появилась и Медея. Отчего я сразу выдохнул.

Не до конца.

Поймал ее взгляд, и женщина, видимо, почувствовав немалое напряжение обстановки, благожелательно улыбнулась и кивнула. Дескать, все нормально. Полноватый мужчина дождался ее и, позволив взять себя под локоть, направился ко мне.

Спокойно и обстоятельно.

Пять человек сопровождения остались же при каретах, вроде как обихаживая их и суетясь. Но на деле, просто не приближаясь. Этот мужчина тоже «срисовал» обстановку и дал соответствующие распоряжения. Тихо. Не привлекая моего внимания.

Я не вставал.

Сидел и равнодушно выводил кромку клинка, время от времени поглядывая на подходящую парочку. Когда же они оказались в пяти шагах, я тряпицей протер клинок кинжала, крутанул каму в руке и загнал в ножны.

Опасно.

Этот двигательный навык я еще не освоил в полной мере. Хотя и выполнял подобные фокусы достаточно уверенно. И если Медея видела их и только улыбнулась, то этот невысокий упитанный мужчина хмыкнул. Оценил.

После чего я чинно поднялся и оправил одежду привычным движением.

— Мадемуазель, рад вас снова видеть, — произнес я и поцеловал ее руку. Без сексуального подтекста. Просто в знак вежливости и как знак расположения. — Не представите вашего гостя?

— Охотно, ваше императорское высочество. Охотно. Прошу любить и жаловать Павла Осиповича Гукасова.

— Очень приятно, — произнес я и пожал его руку. — На дорогах не только мокро, но и беспокойно? — кивнул я в сторону сопровождение, вооруженного.

— Пока я их не нанял меня дважды грабили. — пояснил Гукасов.

— Неужто банды пятерых пугаются?

— Их оказалось достаточно, чтобы не связываться. Взять-то можно, только показного богатства нет, костюм у меня добротный, но не дорогой. И вообще, вся эта история пахнет проблемами без явной выгоды.

— А конкуренты не озоруют?

Он нервно дернул щекой, промолчав.

— Прошу в дом, — сделал я жест в сторону здания. — Негоже болтать на крыльце.

— Ваше императорское высочество, а… вас тоже пытались ограбить? — спросил Гукасов, кивнув в сторону сарая, где засел Никита и готовился при случае открыть огонь.

— Простая предосторожность, — максимально вежливо улыбнулся я. — Думаю, что вы понимаете — я многим сломал игру своим выздоровлением. Особенно тем, кто делал ставку на меня и решил все переиграть.

— Вы думаете, что…? — задал он невысказанный до конца вопрос.

— Это было бы простым решением. — улыбнулся я.

— Спешу вас уверить, ваше императорское высочество, даже в наших краях не все верят в ваше исцеление. Чахотка — опасная болезнь. Обычно от нее избавления нет.

— Почему нет избавления? Есть. Жизни нет — факт, а избавления сколько угодно. Мертвые не болеют. А зря. Полагаю, было бы занятно слышать, проходя мимо кладбища, как кто-то под землей кашляет, сетуя на сырость. Впрочем, в нашей жизни всякое случается, Павел Осипович. Например, наша встреча. Если бы не ряд маловероятных обстоятельств, когда бы еще мы могли познакомиться?

— Действительно, — нервно улыбнулся Гукасов.

— Прошу, — произнес я и жестом повторно пригласил его с Медеей в дом. — Вас, я надеюсь, заинтриговал мой интерес к нефти?

— Скорее насторожил, — честно ответил он.

— Да? Отчего же?

— Мне показалось, что вы хотите войти в дело.

— Но вы приехали.

— Разумеется. — улыбнулся он. — Меня заинтриговал ваш внезапный интерес. Насколько я смог узнать, вам никогда до нее не было дела.

— Нефть, Павел Осипович, это наше будущее. А мой интерес… вас когда-нибудь выбрасывали на помойку?

— Нет, — осторожно ответил Гукасов.

— А я вот имел честь, да-с. Скажу я вам очень пренеприятное ощущение, заставляющее подумать. Много о чем. И в первую очередь о том, как жить дальше.

— Понимаю, — кивнул Павел Осипович.

— Сейчас наш флот живет на угле. При этом своих месторождений подходящего угля высшей пробы у нас мало. И мы закупаем английский или германский. То есть, насквозь зависим в военно-морской сфере от внешних поставок. Это совершенно недопустимо, но факт.

— Англичане и здесь, в наших краях, весьма активны.

— И я, Павел Осипович, буду прикладывать все усилия для того, чтобы именно отечественный заводчик владел и управлял нефтяными промыслами нашей страны. Понимаю, звучит слишком пафосно и общее, но иначе это не высказать.

Гукасов вежливо кивнул, с мягкой полуулыбкой.

— Как я уже сказал, угольное отопление — это большие риски для нашего военного флота. Мы не можем зависеть от врагов. А что Англия, что Германия являются нашими врагами. Потенциально. Особенно сейчас, когда Отто фон Бисмарк ушел и Рейхом правит всецело и безраздельно этот романтический дурак.

Гукасов внимательно слушал, ничего не говоря и не меняя выражения лица.

— Кроме того, у нефти теплотворность заметно выше угля, она легко и быстро грузится, и для отопления ей не требуются кочегары[4]. Это простая и легкая возможность выиграть водоизмещение и пространство внутри корабля. Кочегары же — так и вообще, самый рискованный и сложный тип профессии на кораблях, от которых очень многое зависит как в море, так и в порту. Особенно в порту, ибо тяжелейшие условия труда делают их питательной средой для смутьянов всех сортов. Поэтому я считаю, что уголь на флоте — это стратегическая угроза для империи.

— Вы даже шире описали то, что я обычно сам говорю, — кивнул Павел Осипович, оживляясь. — Я удивлен, что вы это понимаете. Мои попытки достучаться до «высоких кабинетов» обычно натыкались на глухое неприятие.

— Ничего удивительного. В этих кабинетах сидят люди, которые либо тупо повторяют за англичанами, как обезьяны, либо вообще ничего не хотят делать. Им не до того.

— А разве нет идейных?

— Почему нет? Есть. Вопрос лишь в идеях. Например, мой дядя, генерал-адмирал Алексей Александрович, незамедлительно подаст в отставку, если его заставят жить в России хотя бы полгода, лишая радости спускать морские бюджеты в его любимом Париже. А если принудить еще и к тому, чтобы трудиться — так и вообще — повесится или застрелится от обиды.

Я произнес это и смотрю, внимательно отслеживая реакции. Но Гукасов сохранил лицо. Лишь достал из кармана жилетки платок и промокнул им лоб, на котором обильно выступил пот.

— Жарко у вас топят. — пояснил он.

— Это все Александр Яковлевич, он опасается за мое здоровье.

— Очень… очень его понимаю, — многозначительно заметил Павел Осипович, имея в виду куда более широкий контекст.

Я улыбнулся и продолжил.

— Но нефть — это не только топливо. Это еще и химическая промышленность с синтезом много чего интересного. В том числе и для армейских нужд.

— Военных? Что вы имеете в виду? — оживился Гукасов.

— Пусть это окажется приятным сюрпризом позже. Если мы договоримся.

— Хотя бы намекните, о чем речь, без деталей.

— О возможности начинять своим взрывчатым веществом все армейские снаряды. И морские.

Отлично, — тихо, почти шепотом произнес Гукасов, который вспотел еще сильнее.

— И я бы вам рекомендовал потихоньку начать к этому всему готовиться. Со мной это случится скорее. Без меня — позже. Но это все неизбежно. Дождь не может идти вечно. Да-с. Но готовиться надо не только лишь здесь, в Закавказье.

— Что вы имеете в виду? — напрягся Павел Осипович.

— У нас тут пограничье. В случае войны оно может быть потеряно. Вообще все, что возле границы в зоне риска.

— Вы… вы хотите сказать, что…

— Сами турки едва ли справятся. Но что будет, если германец сюда перебросит несколько дивизий? Или англичанин? Хорошо снаряженных и подготовленных. Или представьте, что в разгар войны, когда все силы наши будут на османской границе, персы перейдут в наступление? Любое пограничье — зона высоких рисков.

— Это… — Гукасов завис, переваривая мысль, которая была, в общем-то очевидна, но которую никто обычно не озвучивал и не формулировал. Ранее. — Это довольно неприятные размышления.

— Увы. Как говорится — ничего личного, только бизнес. — пожал я плечами. — С одной стороны, очень удобно размещать бизнес на самой границе, если ты рассчитываешь на экспорт продукции или крепко связан с импортом сырья. Однако уже в среднесрочной перспективе на границе беспокойно и риски резко повышаются. Вплоть до утраты всего.

— Да-да, тут и возразить нечего, — покивал Павел Осипович. — Просто… понимаете, я армянин и для меня земли Армении не пустое слово. Особенно старой, Великой Армении.

— Эпохи расцвета? — уточнил я. — Кажется, тогда правил какой-то Тигран.

— Да, Тигран Второй. — произнес он немало удивившись. — Нечасто встретишь русского аристократа, который хотя бы слышал о днях былого величия Армении.

Я вежливо улыбнулся и вроде как сконфуженно пожал плечами, дескать, «ну, извините». Не рассказывать же ему в самом деле, что по юности, еще в «мореходке», я дружил с одним армянином, который был буквально одержим историей своего народа. И уж что-что, а такие вещи у меня в голове отложились.

Зачем?

Понятия не имею. Просто отложились. Мы и в Нахимовском училище вместе с ним занимались, и в Высшее военно-морское училище потом пошли, так что, времени хватало. Потом, правда, жизнь нас раскидала. Но это было потом, оставив определенное наследие из несколько неожиданных для меня знаний. Сейчас же, я решил немного добавить лести, в нужном сейчас ключе, и продолжил:

— Павел Осипович, как мне кажется, наивысшего влияния армяне достигли намного позже. Во время Восточной Римской империи, когда они и императоров выдвинули больше прочих, и вообще играли ключевую роль в жизни державы.

— О! Вы и об этом знаете! — удивился он.

— Армяне старый-славный народ. — продолжил я. — Просто турки его немало замяли и задвинули. Хотя не так много требуется усилий, чтобы заметить эхо наследия. Шутка ли — по всему черноморскому побережью столько всего построено армянами во времена Античности и Средних веков, да и на востоке Средиземноморья. И я думаю, Павел Осипович, что лучше в этом ключе и двигаться, воспринимая Россию как новую Римскую империю. Из-за специфики престолонаследия армяне едва ли смогут выставить своих императоров, но вот занять достойное место в элитах державы — вполне.

— Римская империя… — покачал он головой. — Россия ведь совсем другая.

— Так и Римская империя менялась, — улыбнулся я. — При Октавиане, при Юстиниане, при Василии Великом, при Комнинах, при Палеологах — это пять разных держав. Мир не стоит на месте. В конце концов, как мне кажется, это самая выигрышная стратегия.

— Я подумаю над этим. — серьезно произнес Гукасов.

— Подумайте.

— Если я правильно вас понял, — продолжил Павел Осипович, возвращаясь к делам, — то вы считаете, что на границе нужно только добывать сырье. Переработку же переносить вглубь страны. Так?

— Да. Все верно. Сырье и логистика, то есть, склады и транспорт.

— И куда вы видите разумным переносить переработку?

— В данном случае в Саратов.

— Почему туда? — снова удивился Павел Осипович, хотя это было проявлено едва-едва.

— Эта информация не для разглашения, — понизив голос, произнес я и чуть наклонился с видом заговорщика.

— Я нем как рыба.

— Незадолго до злополучного путешествия на корабле я читал одну заметку студента-геолога, который нашел недалеко от Саратова природный газ. Не очень глубоко и много. Насколько я знаю, его изыскания положили под сукно, как у нас нередко уже случалось. Но если он прав, что легко можно проверить, мы можем получить дешевое топливо для нефтепереработки. Намного более дешевое, нежели сама нефть. Впрочем, тема природного газа — отдельная. Он может дать настоящий прорыв в экономике, хотя об этом я предлагаю поговорить позже. Когда мы договоримся.

— Вы сейчас обрисовали настоящее эльдорадо, — максимально серьезно произнес Гукасов. — Для меня и моих партнеров. А какой в этом всем ваш интерес?

— Их два. Первый вполне очевидный — мне нужна доля малая. Чтобы «капало» денег на разные проекты. Я собираюсь возвращаться не только в столицу, но и во флот. Причем деньги мне нужны в обход казны, чтобы можно было решать вопросы самого разного характера. Да и корабли нужно как-то строить. Сами понимаете — Государь экономит, а порой и того хуже… так что, это было бы лучше как-то обойти, добавив некоторую сумму через пожертвования. А ему для успокоения дать ординарный отчет.

— Вы хотите стать партнером?

— Да. Или, если получиться, акционером. Допустим, десять процентов акций. Это много, но если получится продавить перевод военного флота на мазут и кое-какие иные лоббистские темы, то это окупается с лихвой.

— Мазут… мазут… — медленно повторил он, кивая. — Это выглядит просто сказочно интересно.

Я вежливо улыбнулся.

Сдержанно.

Сейчас его сливали в ямы как бесполезную отработку, а его на минуточку было до половины объема от нефти. Поэтому, даже если продавать его буквально за копейки для нужд флота, это уже золотое дно.

— А второй интерес? — после непродолжительной паузы, спросил Павел Осипович.

— Я хочу вернуться не просто в столицу, но и заняться там серьезной политикой. Чтобы это сделать, нужно предъявить ясную программу и найти людей, чьи интересы я стану представлять. Лоббирование английских, французских или германских интересов, конечно, намного проще, но это делает из меня фактически иностранного агента. Персону, которая в России отстаивает интересы иных держав. Что, как мне кажется, совершенно недопустим для сына императора и брата будущего самодержца.

— Иные великие князья иного мнения, — чуть улыбнувшись, заметил Гукасов.

— Каждый сам выбирает свой путь. Кто-то продает душу дьяволу, кто-то борется с искушениями.

— Даже так… хм…

— Да. Я хочу собрать вокруг себя патриотически настроенных промышленников и военных. И если у нас все сложится, то я хотел бы видеть вас в моей партии[5]…

Разговор еще продолжался, но главное уже было сказано. А через часа три, отобедав, Павел Осипович удалился. Поспешил в Тифлис. Требовалось срочно переговорить со своими партнерами.

Медея уехала с ним, ибо оставаться со мной без родственника казалось совершенно неприличным.

— Пожалуй, я был неправ. — буркнул Павел Осипович, когда они тронулись в обратный путь.

— Вы больше не считаете меня «блудницей вавилонской» и «падшей шалавой»? — едко усмехнувшись, спросила она.

— Почему? Считаю. Но у тебя там, — кивнул он ей в область промежности, — судя по всему, «Золотое руно».