Часть 1 Глава 10

Часть 1 Глава 10

18 июля 1894 года. Потсдам — Санкт-Петербург

— Ваше величество, — произнес канцлер Германской империи. — Русский наследник нашелся.

— И где же он? Где он? Он с вами?

— Увы, ваше величество. От доверенного человека в Петергофе мне пришла телеграмма, что августейшая фамилия получила его письмо. Николай Александрович написал родителям, что жив-здоров и сейчас путешествует с Алисой Гессенской. И рассказывает о том, что она приняла православие.

— Они обвенчались?

— Об этом ни слова.

— Но… — нахмурился кайзер. — А где он?

— Письмо отправлено из Нью-Йорка.

— И как они туда попали? Алиса же не покидала Померании, как мне докладывали.

— Так и есть. Но к письму приложена фотокарточка Ники и Алисы на фоне статуи Свободы, окруженной строительными лесами. При всем при этом на мой запрос о том, где сейчас находится Алиса, ответили, что живет в том же отеле в Померании. Я уже отправил людей, чтобы они проверили это своими глазами и, в случае чего, арестовали подельников.

— Согласен, — кивнул кайзер. — Значит, наследник путешествует.

— Вся коллизия в том, что технически император не запрещал ему этого делать. Не поставил в известность? Плохо, но прямо не запрещено. Да, если Николай получит прямой приказ родителя вернуться, он будет обязан подчиниться. Поэтому я могу биться о заклад — его уже нет в Нью-Йорке. То есть, вручить ему этот приказ едва ли удастся.

— Интересная ситуация. — задумчиво произнес Вильгельм. — Для Ники ведь это не характерно?

— Никак нет. Он и сбежать бы не решился без внешнего влияния. Королева Виктория также интенсивно искала эту парочку, поэтому весьма вероятно, за этой комбинацией стоят другие люди.

— Кто?

— Мы не знаем.

— А что Георг?

— Пока рано судить. Скорее всего, он сам получил информацию только-только. А может еще и не получил. У него много разъездов.

— Отслеживайте ситуацию. О любых изменениях докладывать мне без промедления. Вы понимаете? О любых!

Канцлер вышел.

А Вильгельм остался вышагивать по кабинету, с трудом сдерживая свое раздражение. Ситуация в России ему нравилась все меньше и меньше. Особенно после чтения той ужасной папки.

Он не знал, как обо всем этом думать.

Советовался с Бисмарком. Тот лишь посмеялся, заявив, что Георг — человек. Да, совсем не обычный, мягко говоря. Но человек. И что не нужно верить всяким глупостям, которые придумывают нечистоплотные люди.

Версия приятная.

Трезвая.

Здравая.

Но верилось в нее с трудом.

Всё нутро, вся природа кайзера буквально восставала против этого варианта. И с ужасом предвкушал тот момент, что этот человек… это существо встанет во главе России.

Невольно перекрестился.

И вернулся к делам, которые, впрочем, не шли. Все буквально сыпалось из рук, а мысли возвращались раз за разом к этой ситуации. И волосы становились дыбом от осознания, что из всего этого может получиться.

Наконец, он не выдержал. Взял лист и начал писать:

'Дорогой Ники,

Мы все ужасно переживаем. В отличие от многих я тебя прекрасно понимаю. Любовь — это великое чувство! И только по-настоящему славный человек может пойти на все ради любви! Более того — я восхищен! Потому что у меня самого никогда не было ни настоящей любви, ни выбора. Это прекрасно! Это волшебно!

Если тебе нужна помощь, смело обращайся. Помогу всем возможным.

Твой Вилли '

После чего вызвал доверенного и весьма многоопытного человека и отправил с письмом в Нью-Йорк. Да, Николая там, скорее всего, уже не будет. Но это и не важно. Главное — взять след. Почти наверняка его видели. А значит, можно понять, куда он отправился дальше.

Ну и заодно кайзера безумно волновало — кто же это все провернул? Все это бегство обоих персон и их тайное путешествие по всей Европе, в то самое время, как их искали. Он догадывался, но ему требовались доказательства…

* * *

Я остановил автомобиль. Заглушил двигатель. И вышел на брусчатку.

Потянулся и произнес:

— Фроляйн, показывайте дорогу.

Крупская фыркнула, ей не нравилось, когда я ее так называю. Но возражать не стала. И пошла вперед. А я вместе с четверкой «бармалей» за ней.

В том самом передовом «пиксельном» комплекте, на который все вокруг «зевали», оборачиваясь. Плохо, конечно. Плохо. Слишком часто меня примечали из-за него. Раньше было проще. Не сильно, но порой получалось разыгрывать инкогнито. Настолько, что я даже подумывал о возвращении к максимально нейтральному виду. Пусть и ценой снижения боеспособности ребят.

Шли мы, значит, собирая взгляды.

И тут я поймал себя на мысли, что раз такое дело Надежде можно было бы и мундир ввести. Как моей личной помощнице. Что-нибудь пафосное. Что-нибудь в духе мотошвейное в духе комиссаров из одной фантастической франшизы. И меч цепной. Хотя она его не утащит. На местных технологиях он получится уж слишком тяжелым.

Глянул на нее. С трудом сдержал смешок, представляя, как она волочит цепной меч за собой по земле в пафосном мундире. И откинул эту идею.

— Что-то не так? — спросила она, заметив эти мои взгляды и эмоции.

— Почему? Нет. Все нормально.

— А что вас развеселило?

— Представил вас в костюме другой эпохи.

Она покачала головой и ничего не сказала, тем более мы почти пришли. Не с ревизией, нет. С рабочим визитом — поговорить о проблемах и нуждах с педагогическим коллективом и руководством очередной школы. Надежда у меня курировала именно это направление — народное образование.

Не преподавала уже.

Нет.

Просто ездила и совала свой нос, разговаривая по-простому с людьми. А я потом совершал такие вот визиты. Подготовленные. Особенно туда, где шалили.

Обожаю такие визиты.

Заходишь.

И видишь взгляд чиновника, который «осваивал» бюджеты последние сколько-то лет под самым благовидным предлогом. Искрометный взгляд. Ведь репутация у меня уже сложилась правильная, и он был совершенно уверен в том, что я все знаю.

Вообще все.

И «протекал», начиная каяться и оправдываться, сливая своих подельников, сообщников или тех, кто забирал долю по иным схемам. Пришлось, правда, постараться и первые несколько десятков эпизодов действительно очень тщательно прорабатывать персон. А потом и правильно это пиарить. Зато теперь… м-м-м… у меня сформировалось что-то вроде ауры. Пока в очень узкой среде, но я работал над тем, чтобы от меня писались и какались нечистые на руку чиновники в целом.

И учился молчать. Правильно молчать.

Смотреть печальным взглядом все понимающего сенсея.

И молча слушать.

О… это открывало целый мир!

Слушать вообще полезно. Ибо люди нередко рассказывают куда больше, чем стоит. Но вот если это еще подкреплять правильным невербальным давлением и репутацией — вообще — блеск!

С крупными чиновниками, разумеется, так не получится. Наверное. Но вот с ребятами невысокого полета — работало изумительно. И чем дальше, тем больше. Особенно в сочетании с тем, что я наказывал только за прямо вот очень серьезные проступки или за методический рецидив, особенно тот, который продолжался после покаяния мне.

А так…

Покаялся? Молодец. Дальше жизнь с чистого листа.

Кто-то сказал бы про неотвратимость наказания и прочие правильные вещи. Но я — нет. Я давно понял, что если людей наказывать по закону, в рамках философии легизма, то мы получим наглухо парализованных и недееспособных болванчиков, лишенных всякой самостоятельности и инициативы. Да и система в таком режиме работать попросту не может. Малейшая песчинка ее наглухо клинит. Из-за чего приходится в ручном режиме лично управлять всем, не имея возможности по-человечески делегировать.

Требовались зазоры.

Место для маневра.

Возможность шагать не по линейке, а просто в нужную сторону. Ну и другой момент — а кто работать-то будет? В стране было около полумиллиона чиновников всех мастей. Так или иначе, но на срок себе заработала четверть точно или того больше. Расстрелять нужно так и вообще — каждого десятого.

Наказать их всех?

С особым удовольствием. Да вот беда — а работать, кто будет? Чиновник ведь, даже если сволочь — это квалифицированный кадр. И беда во многом не в том, что он плох, а в том, что скверно мотивирован. Или наоборот, все выстроено так, чтобы лишнего шума не создавалось. С него это требуют! То есть, имитация — его прямая трудовая обязанность. Ну и как за это наказывать?

За что?

За то, что начальство так выстроило модель? В общем, меня хоть и буквально выворачивало от жажды крови, глядя на дурдом на местах, но я держался и старался найти уже ключик к этим людям…

— Снова… — тихо произнесла Крупская, когда очередной акт покаяния случился. — Ненавижу их… просто ненавижу.

— А кто трудится, если их всех расстрелять?

— Я этого не сказала, — нахмурилась Надежда.

— Это я сказал, потому что регулярно про это думаю. Будь уверена, подруга, ненависть к паразитам она имеет внеклассовый характер.

— Да? — холодно усмехнулась Надежда. — А я раньше не замечала, чтобы кто-то из чиновников проявлял ее по отношению к коллегам.

— Это все чертова игра. Ты бы знала, как порой сложно человеку, оказавшись в системе, делать не как все.

— Именно для этого революция и нужна, которая как лесной пожар, очищает.

— О да… очищает. Заменяя вороватых и недобросовестных профессионалов на таких же дилетантов.

— Почему же сразу дилетантов?

— Ты видела хоть одну революцию, хоть один бунт, который бы проводили профессионалы в области управления, способные выполнять административные задачи на достойном уровне? Гении иногда случались среди революционеров — факт. Но в целом. Где и когда такие молодцы так поступили?

— Мне сложно ответить на твой вопрос, — нахмурилась она. — А почему ты считаешь, что таких нет или не будет?

— Из-за парадигматического конфликта моделей. Захват власти требует совсем других личных качеств, нежели грамотное распоряжение ей. Это извечная проблема, из-за которой всегда и везде общество порождает разные формы аристократии или олигархии. То есть, некие узкие группы, передающие власть или имущество по наследству. Как именно это оформлено — неважно. И это же порождает такую же извечную проблему мотивации. Первое поколение, которое рвется к успеху, очень мотивировано, но бестолково. Их дети уже живут иным. Они могли бы очень эффективно управлять, если бы им было это интересно, то есть, оно уже многое понимает, но не мотивировано.

— Может с главных площадей просто не убирать гильотины?

— Люди устают бояться. Нужна комплексная мотивация. Но какая — вопрос. А может и не нужна. Это хоть как-то будет заставлять элиты шевелиться. И это все — просто защита от тотального застоя.

— Они и так копошатся, что черви в навозе. — поморщилась Крупская.

Я хотел было что-то ей ответил, но именно в этот момент вошел мой боец. Без штатного комплекса. В обычном мундире. И именно его я в этот выезд не брал. Значит, явился из дворца отдельно.

— Срочная телеграмма из Петергофа. — произнес он, протягивая листок. — Вашего брата нашли. Император приказывает явиться без всяких промедлений.

— Понял. Возвращайся во дворец и распорядись готовить пять автомобилей.

— Есть. — ответил он и вышел.

И завертелось.

Бросать все и бежать я не собирался, тем более что осталось мне тут совсем немного. Да и никакого явного смысла спешить не имелось. Если отцу стало плохо, то я все равно слишком далеко и не успею, не та у него болезнь. А дело нужно было заканчивать. По возможности. Примета такая хорошая есть, и я ей следовал. Вот добрые полчаса я и тут еще и провозился.

На выходе из этой вечерней школы стояли рабочие. Обычная история. Я никогда их не разгонял. Зачем? Поговорить с ними порой бывало полезно. К ним-то я сейчас и направлялся, завершая этот визит, хотя, конечно, голова и была уже забита мыслями о брате и родителях…

— Ваше императорское высочество, — произнес один из этих рабочих, шагнув вперед. — Я спешу вам сообщить, что господин директор безбожно ворует…

Мой глаз выхватил странную пластику движения. Словно кошка. Словно играет. Еще глаза такие — честные-честные, какие бывают только у профессионального мошенника или иных преступников, что живут с обмана.

И тут я выцепил крошечного паучка на пальце, в паутине. Татуировку. Такую в тюрьмах в эти годы ставили тяжело зависимым наркоман, которые не могли без дозы.

Мгновение.

С другого конца коридора донесся женский крик:

— Не смей! — немало отвлекший мое внимание.

Поэтому я попросту не успел отреагировать, как в руку этого кадра скользнул ножик, которым он меня без замаха ударил…