Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 9

16 июля 1894 года. Санкт-Петербург

Я стоял в Новом Эрмитаже и рассматривал египетскую экспозицию. Особую выставку, которую развернули по моей просьбе. Год к этому готовились, прикидывая, как лучше выставить максимум интересных экспозиций.

И не только выставить.

Реконструкции делали — макеты храмовых комплексов, усадеб и прочего. Поднимали и штудировали все, что знали на этот момент в академической египтологии. Ну и оформляли единой композицией.

Наконец, сделали.

И я был первый посетитель.

И прямо сейчас я завис возле модели одного храмового комплекса, погрузившись в свои мысли.

За спиной послышались тихие шаги.

Как всегда — за спиной.

Как меня это бесило. Причем шел кто-то явно незнакомый мне. Впрочем, я не стал оборачиваться. Лишь расслабил правую руку, чтобы при необходимости быстрее и сподручнее было выхватить револьвер из расстегнутой кобуры. А она у меня почти всегда в таком состоянии пребывала, когда я оказывался в ситуациях, удобных для покушения…

— Ваше императорское высочество, — чинно произнес смутно знакомый голос.

Я повернулся, словно бы нехотя.

И хмыкнул.

Передо мною стоял митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Палладий.

— Доброго дня, Владыко. — произнес я.

— Ваше императорское высочество, мне сказали, что вы испытываете некоторые сложности с выбором крестильного имени для невесты.

— И как оно прошло? — улыбнулся я.

— Что прошло? — напрягся он.

— Я знаю, что у вас несколько дней назад собиралось в частном порядке много иерархов Русской православной церкви. Могу биться о заклад — вы обсуждали мою беседу с этими двумя Антониями. И, признаться, мне интересно из первых уст услышать что-нибудь сочное.

— Вы… — начал было говорить митрополит и осекся.

Я же улыбался. Лучезарно так. Словно ребенок, которому дали конфетку.

— Ругались, но не сильно. — тихо произнес он, а потом видя, что я улыбнулся еще шире, поправился: — То есть, негромко. Признаться, вы затронули довольно острые вопросы.

— Скорее гнилые. Знаете, как зубной врач проверяет зуб? Простукивает его. Несильно так, но чувствительно. Если заболело, значит, с ним что-то не так. А тут вон как заболело.

— Заболело, — нехотя кивнул митрополит.

— Вы действительно пришли помочь мне с выбором имени? Или вас сюда привело что-то иное?

— У вас расстегнута кобура.

— Привычка. Я, знаете ли, человеколюб, но в жизни порой выходит по-разному. И все же, зачем вы пришли?

— Ваше императорское высочество, я действительно готов помочь вам с выбором имени. Но есть и другие вопросы, касающиеся православия и… необходимости провести Поместный собор.

— Зачем? — равнодушно спросил я.

— Чтобы обсудить насущные проблемы церкви и, возможно, выбрать патриарха.

— Зачем? — с недоумением повторил я свой вопрос. — Владыко, если я стану императором, то мне будет достаточно издать манифест о том, что в связи с отсутствием патриарха можно считать автокефалию Русской православной церкви аннулированной, и признать ее возвращение в лоно Константинопольского патриархата. Потом это утвердит Синод. И вуаля. А дальше — дело техники — патриарх Константинополя временно переносит свою резиденцию в Москву до освобождения Нового Рима. И все. Формально мы отказались от автокефалии. Но фактически — просто забираем главный престол православного христианства.

Палладий замер.

Его мозг отказывался воспринять услышанное. И это хорошо проступало на лице. Такая гамма мыслей и чувств.

Наконец, он произнес:

— Ваше императорское высочество, вам не кажется, что это слишком радикальное решение?

— Оно эффективное. Все остальное вторично.

— Хм.

— Сами подумайте. Константинопольский патриархат находится под турками. Слабый. Зависимый. Без денег и почти без паствы. Частью ее забрали турки, обратив в ислам, частью — региональные церкви, вроде Болгарской, Сербской или там Греческой. А по моей схеме он получает паству и ресурсы. Много ресурсов. А мы — дополнительную легитимность и новый уровень влияния на весь православный мир… да и не только на православный. И все это одним манифестом. Без долгих соборов и выборов.

Палладий кивнул, молча.

— Вам не нравится?

— Вам не кажется, что это унижение России? Разве мы этим шагом не признаем, что не можем сами?

— Унижение? Едва ли. Это умаление. Классическое христианское умаление и смирение. Только примененное с умом и вовремя, как и полагается. Мы признаем, что для нас православие важнее национальной гордости, что единство важнее автокефалии.

— Я понимаю логику, — кивнул Палладий. — Но реализация…

— Реализация — это вопрос политической воли. — отрезал я. — Вы сомневаетесь в том, что у меня хватит духу это все провернуть?

— Нет, что вы!

— Тогда, быть может, вы сомневаетесь в себе? Неужели вы боитесь того, что Россия станет мировым центром православия? И что мы будем диктовать всему миру — какое оно надо. Мы, а не Афон или еще какие внешние локации.

Палладий промолчал.

Я же усмехнулся и продолжил:

— Кроме того, вы упомянули Поместный собор. Хоботов, это мелко. Ох, простите. Кажется, я перепутал вашу фамилию. Впрочем, неважно. Давайте сразу начнем со Вселенских?

— Но католики едва ли на это пойдет!

— Классический Вселенский собор подразумевает участие пяти епархий: Римской, Константинопольской, Александрийской, Иерусалимской и Антиохийской. Если Римская не сможем участвовать — не беда. Заменим ее старокатоликами и дополним другими епархиями. Мы можем подтянуть даже Древневосточные церкви. Чем не выход?

— А что взамен? — осторожно спросил Палладий.

— Простите?

— Вы не выглядите человеком, который идет на духовный подвиг ради церкви.

— Ну почему же? Хотя мне было бы приятно, если бы церковь пошла мне навстречу в сущих мелочах. Не более.

— Мелочах? — едва заметно усмехнулся митрополит.

— Если мы возрождаем Вселенскую церковь, то текущий удельный сепаратизм совершенно недопустим. Необходимо принять христианское наследие. Глобально. Всех латинских святых до раскола и тех, кто значим и не противоречит христианской доктрине — после. Плюс посмотреть по малым и древневосточным церквям. Вселенская церковь — это имперская церковь, для которой местечковые амбиции недопустимы. Мы должны аккумулировать все стоящее, через что выступать арбитром и регулятором.

— Это будет очень сложно… — медленно произнес Палладий. — Многие из латинских святых проповедовали учения, которые православие отвергает.

— Вот и займитесь делом. И упаси вас Бог подойти к вопросу формально. Ибо суть такого предприятия не игра в запятые. Чем лучше и масштабнее мы агрегируем наследие, тем сильнее окажемся. Универсальная церковь не может быть узколобой. В отличие от секты.

— Я не говорю, что это невозможно. — возразил Палладий. — Просто это потребует серьезной богословской работы.

— Так и работайте. Кто вам запрещает? — пожал я плечами.

— Вас интересует только это?

— Владыко, если я озвучу вам все мои хотелки по реанимации церкви, это едва ли будет услышано и принято. В таких делах лучше, как со слоном — есть его постепенно, маленькими кусочками. Если вы согласитесь на маневр с захватом Константинопольского престола, проведете поглощение максимума христианского наследия и начнете массовое, активное и агрессивное миссионерство — меня это устроит. Уже это будет хорошей заявкой на успех. Ну и с житиями нужно навести порядок, чтобы не смущать умы.

— С миссионерством все очень сложно. Людей для этого совершенно невозможно найти. Порой и сотню человек подобрать — достижение.

— У нас более сорока тысяч монахов и послушников. Если вы их всех отправите в поля, то этому сложно будет противостоять. Представьте. Казанская губерния, в которую входят маршевые колонны десятков тысяч миссионеров… у меня дух захватывает от одного лишь вида этой красоты!

— Наше монашество созерцательное!

— То есть, потрудиться и пострадать за христианство они не готовы, я вас правильно понял?

Палладий промолчал, с некоторым ужасом поглядывая на меня.

— Может быть, вы хотите о чем-то меня спросить? — поинтересовался я, заполняя затянувшуюся паузу.

— Зачем вы придумывали ту историю с сомнением Алексея Михайловича относительно Никона?

— А почему вы решили, что я ее выдумал?

— Его письма читали.

— Все? — улыбнулся я. — Кто вам сказал, что к действительно важным документам фамилии вам вообще кто-то дал доступ? У фамилии есть свои секреты, и будьте уверены — их не станут афишировать без особой нужды.

— Но вы нам сказали.

— Но мы на краю обрыва, и правильный намек может заставить задуматься. Церковь состоит из людей, которые слабы и порою совершают ошибки. И о них помнят. О каждой. Не только мы. Будьте уверены — за церковью следит помимо Бога еще очень много людей и далеко не все столь благодушно настроены, как я.

Палладий нехотя кивнул, принимая ответ. А потом, чуть пожевав губы, произнес:

— Ваша просьба, относительно принятия наследия интересна, но я не могу гарантировать ее исполнение.

— Разве это просьба? — улыбнулся я. — Вы хотите возродить Вселенскую церковь с центром в наших руках? Извольте заплатить. Не хотите? Так я не неволю. Мы вообще можем жить как раньше — каждый в своем мире.

— Почему же каждый в своем мире? Мне казалось, что император и церковь крепко переплетены.

— Императору нужна идеологическая опора. Если для церкви ее собственные интересы важнее, то императору придется искать такую опору где-то еще. Быть может, у лютеран, у католиков… да у кого угодно, даже, прости господи, у научных атеистов. Путей ведь много в обретении легитимности, то есть, обеспечить поддержку населения.

— Но император должен быть православным! — воскликнул митрополит.

— Кому должен? Что мешает мне написать манифест о свободе вероисповедания, распространив его на все население России. Включая императора? А потом хоть веру сикхов принять. Кстати, с инструментальной точки зрения — очень продуктивный и здравый выход. И справедливая война в почете, и труд поощряется, и благотворительность, и материальный мир во главе угла, и почти никаких противоречий с наукой.

Взгляд Палладия стал сложный.

Очень сложный.

Я подошел к нему, приобнял и прошептал на ушко:

— Это очень хорошо, что мы разговариваем с вами здесь на выставке Древнего Египта. Поглядите вокруг. Целая цивилизация была выстроена вокруг культа смерти и посмертия. И вы удивитесь, но в итоге они умерли сами, а следом и их вера. Ведь вера живет только в верующих.

— Понимаю, — кивнул Палладий. — Ваше императорское высочество, я не готов это сейчас обсуждать. Мне… нам нужно подумать.

— Конечно, думайте. — улыбнулся я максимально доброжелательным образом. — Обратите внимание на этот макет. Мне кажется или он удивительным образом похож по своей компоновке на типовой христианский монастырь? Какие живучие традиции, не находите? Ах да… монашество ведь в Египте и зародилось. Совпадение. Конечно же, это не более, чем совпадение. Конвергенция. Схожие задачи порождают схожие решения.

У митрополита дернулась щека, но он нашел в себе силы попробовать сменить тему.

— А что насчет житий святых? Как именно вы видите «приведения их в порядок»?

— Этот вопрос на самом деле не стоит и выеденного яйца. Я вообще удивлен, что вы до сих пор этого не сделали.

— Что именно?

— Достаточно чуть-чуть дополнить их буквально двумя-тремя строчками, через которые показать, что бунтовали святые не против власти как таковой, а против чиновников на местах, когда те призывали делать что-то непотребное. Содомию там разводили, оргии устраивали, мздоимство плодили или еще чего. Через что получится, что святые выступали не против императора, а против беззакония. То есть, занимались ровно тем же, чем и Иисус, если судить по Евангелие. И все встанет на свои места. И формула «Нет власти не от Бога» сохранится в целостности.

— Хм… — прям оживился Палладий. — Это действительно простое решение, но даже оно вызовет немалое возмущение.

— Разумеется. Просто помните о Египте. Всегда. Отличный пример самоубийства на уровне цивилизации, от которой не осталось НИ-ЧЕ-ГО, кроме археологических артефактов. Очень показательно. Там даже население оказалось почти полностью выбито арабами[1] . Сколько сейчас коптов? Горстка. Щепотка?

Он промолчал.

Отвечать на такой вывод было странно и глупо. Я же продолжил:

— А еще лучше заказать к этим доработанным житиям остросюжетные романы, в которых показать святых как обычных людей. Чтобы читатель видел: святой — это человек, который преодолел трудности и сохранил веру. Не фанатик. Это особенно важно подчеркнуть, потому что фанатизм ведет к сектам.

— Народные жития?

— Нет. Остросюжетные приключенческие романы. И в них — никакого, даже малейшего оттенка жития. Лишь интересная история и повод задуматься. Это можно использовать как контур перехвата молодых вольнодумцев. Официально — церковь осуждает, но не сильно. Просто ворчит. Фактически — оплачивает и курирует их создание. Я бы к этому еще добавил комиксы[2] для тех, кто помоложе, на основе этих остросюжетных романов. Это что-то вроде лубка, собранного в тетрадку. Чтобы самые яркие святые стали героями в глазах детей и отроков. Пусть искаженными. Пусть не такими как должно. Но уже это — важный крючок, который бы привязывал молодежь к вере и помогал им пройти период отрицания. Думаю, что намного лучше, если ребята будут грезить такими героями, а лучше — супергероями, чем тонуть в чужой культуре.

— Супергерои? Как это понимать?

— Моисей море разверз. Это — сверхъестественная сила, суперсила. Формально чудо, но в голове обывателей неотличимое от магии. Вот можно и придумать сказки в том же духе. Кто-то летает, кто-то силен невероятно, кто-то исцеляется после любых ран и так далее.

— Кошмар! — покачал головой Палладий. — Вы понимаете, во что это все превратится?

— В балаган и профанацию. Но время такое. Церковь должна быть живой и быстро адаптироваться, выгрызая себе место под солнцем и сражаясь за христианство как лев. Просто, чтобы всю паству не растерять. Вы ведь понимаете, что подросткам в период бунта куда ближе либерализм или социализм, чем вера? Вот и дайте им то, что окажется ярче и интереснее. Главное — действовать. Под лежачий камень вода не течет, сколько бы он молился.

Палладий поморщился, но возражать не стал.

— А что касается крестильного имени, то мне очень нравится Ольга. Жаль, никакого созвучия нет. — сменил я тему.

— Ольга? А почему Ольга?

— Потому что она хорошо правила и славно отомстила за мужа, — на голубом глазу ответил я. Отчего мой собеседник снова поморщился, да пуще прежнего. — Хотя, я бы ей оставил имя Консуэло. Почему нет? Ах да… у нас же не Вселенская церковь. Какая незадача.

Повисла пауза.

А мы с митрополитом уставились друг другу в глаза.

Прошла минута, не меньше.

Наконец, он произнес:

— Ольга — это действительно хорошее имя. Как первенствующий член Священного Синода я охотно поддержу ваше желание. Отчество, полагаю, по обычаю, Федоровна?

— Не хочу. Я выбираю между Петровной и Алексеевной. В честь Елизаветы Петровны и Екатерины II Алексеевны.

— Я бы рекомендовал Петровну.

— Отчего же?

— Благозвучнее и говорят, что большой портрет Петра Великого висит в вашем кабинете.

— Пожалуй, вы правы. Ольга Петровна. Благодарю…

На этом митрополит удалился.

А я до самого вечера изучал экспозицию. Вдумчиво и с интересом. Это была очень интересная страна, которой правило жречество, и которая регулярно проигрывала войны всем, кому ни попадя. Лишь в древности, окруженная совсем уж дикими племенами, что-то показывая в военном плане.

Тысячи лет в подвешенном состоянии.

И самая грандиозная возможность в истории, которую Египет утратил. При Птоломеях. Когда, являясь самой богатой страной западного мира, главной житницей Средиземноморья, он получил передовые военные технологии. И… обосрался. Удержал свои границы, но не более. А мог стать крепкой альтернативой Риму, у которого с ресурсами все всегда было не слава Богу…

— Инциденты были? — спросил я, выходя из автомобиля у дежурного.

— Все тихо.

— Хорошо. Тогда я к себе. Приму ванну.

— В приемной вас гость ожидает. С обеда.

— Вы ему сказали, что я сегодня не принимаю?

— У него письмо от вас. Пригласительное.

— Кто такой?

— Иосиф Джугашвили с матерью.

Я невольно напрягся.

Еще одна легенда, к которой, признаться, я относился скорее хорошо, чем плохо. Человек, что вылез из той кровавой каши, что творилась в нашей Гражданской, безусловно, умен и сообразителен. Да и потом, как он ловко лавировал между группами порою откровенных упырей. Годами. Десятилетиями.

Да, наделал ошибок. А кто безгрешен? Тем более в условиях того тотального ада… В общем, прием ванны пришлось отложить…

[1] Здесь Георгий совершает ошибку, путая физическое замещение с арабизацией и исламизацией. Генетические и палеогенетические исследования показывают, что современное население Египта в целом можно считать биологически «дочерним» к тому, что проживало в Египте в Античность. Даже основные пропорции Y-хромосомных гаплогрупп (отцовские линии) сохраняются.

[2] В 1892 году в газете «The San Francisco Examiner» вышел один из первых, ранних американских комиксов «Медвежата и тигр». Это было начало комиксов современного типа. С 1895–1896 года они окончательно обрели современный вид.