Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 8

4 июля 1894 года. Санкт-Петербург

Я ходил кругами вокруг макета броненосца.

Большого макета.

Сложного.

С левого борта — полный профиль, с правого — разрез, который позволял рассмотреть внутреннее устройство. Хитрый разрез, не сплошной, а секционный. С подкрашиванием слоев брони и прочего. Очень удобно — глянул и сразу понял, что за слоеный пирог перед нами.

Это был обновленный эскадренный броненосец типа «Полтава».

Еще в начале года я заморозил их постройку.

Просто и банально.

Пользуясь своим положением, я прошел с подручными на стройку и провел ревизию. Просто ходил по объекту и фотографировал небрежно установленные заклепки, пропуски и прочее. В чем мне очень помог выпускаемый моим партнером аналог Kodak Brownie — маленькие и удобные фотоаппараты, способные сделать на одной зарядке один кадр. Причем кадр этот был упакован в контейнер, давая возможность легко «менять пленку» в полевых условиях.

Вот и щелкали кадр за кадром.

Подписывали контейнеры номерами, а в журнале разворачивали все подробно.

Поначалу администрация верфи ничего не поняла, а когда поняла… осталась сидеть тихо-тихо. Потому что меня сопровождали мои бармалеи, вооруженные до зубов. Лишь с тоской смотрели на то, как эти мерзкие коричневые коробочки «Зари» снимали кадр за кадром. Разумеется, Kodak Brownie мы аппарат назвать не могли. Поэтому учредили товарищество «Зенит» и запустили первую его модель «Заря», которую и защитили всеми известными патентами и привилегиями в России, Европе и США.

Активно торгуя лицензией.

Через что привлекая дополнительные капиталы в дело и наращивая выпуск этих аппаратиков, делая их все более и более доступными для простых людей…

Скандал это породило невероятный!

Алексей Александрович, тогда еще живой, приказал все мои активности игнорировать. А я просто выкатил «портянку» перед людьми, которые лично могли ответить за строительство. Пообещав показать ее папе. Что влекло почти автоматическую отставку. И это в лучшем случае, так как при желании им всем можно было «впаять» воровство и преступную халатность, если говорить более современными терминами.

В общем — стройка встала.

Начались переговоры.

Генерал-адмирал пытался их сорвать, но его, чем дальше, тем меньше хоть кто-то слушал. Чихачев исправно переводил деньги «левыми» схемами. И все. Мешать собранной мною комиссии он не стал. Но и не участвовал. И вообще, обставлял дела так, что руководством Морского министерства тут ни при чем.

Оно само.

Вот так эти макеты и появились, став промежуточным этапом переосмысления проекта…

— И все равно, — бухтел Макаров, — скосы палубы нужны[1] .

— Зачем? — в который раз спрашивал я. — Угольные бункеры мы там не планируем, а снаряды с ростом дистанции падают со все более неприятным для скосов углами.

— Когда она еще вырастет, — отмахивался Степан Осипович.

— А давайте проверим? — спросил я, устав от бесконечных пикировок.

Большинство чинов, что услышало эту фразу, поморщились, как от зубной боли. Я уже замучил всех этими опытами и проверками. И что самое мерзкое, в большинстве случаев оказывалось, что все совсем не так, как они думали. А в остальных эпизодах понимание крепко расширялось.

— И что мы будем проверять?

— Возьмем основные виды наших морских орудий и постреляем из них на разную дистанцию, фиксируя угол падения.

— И как же вы это собираетесь делать?

— Надо экспериментировать. Первое, что приходит в голову — это ткань. Она достаточно слабая, чтобы не принять энергию снаряда при попадании. Вот и поищем варианты. Может пропитывать ее чем-то. Главное, чтобы, с одной стороны, она рвалась с минимальным расходом энергии, а с другой стороны, не давала цепную реакцию. То есть, отверстие от снаряда оставалось как можно более аккуратным.

— И что оно нам даст? — повел бровью Макаров.

— Геометрия отверстия позволит понять, под каким наклоном прилетает уже снаряд. По факту, а не по расчету. Разумеется, не с одного выстрела, а накопив определенную статистику. И я бы дополнил этот стенд листом брони подходящей толщины, поставленным в нескольких шагах. И крутя его, мы сможем многое понять. Моя интуиция буквально вопит — заваленная внутрь броня — это очень хорошо, только если вы собрались буквально в упор перестреливаться. Как при Лиссе. Уже на дистанциях десять и более кабельтовых она начинает играть во вред. И чем сильнее расходится дистанция, тем хуже.

— Но ведь все так делают! — воскликнул Чихачев, который после нашего разговора в день смерти генерал-адмирала, принял правильную сторону и теперь «вился хвостиком».

— А кто-нибудь проверял, работает это решение или оно лишь дань моде?

Морской министр не ответил.

Да и никто не ответил, так как опытов на самом деле никто и не проводил такого толка. Нет, по плитам стреляли. Факт. Но обычно их ставили вертикально и обстреливали, а наклон учитывая как некий фактор, улучшающий защиту. Априорно.

Впрочем, это были детали.

Важные, но детали. Ибо проект весь переделали капитально.

Из внешних изменений — только передняя оконечность. Старую предполагалось срезать, а новую сделать, немного удлинив и сразу клиперного типа с развалом бортов. Да и вообще — завала бортов более нигде не использовалось.

А снизу, ниже ватерлинии, располагались були противоторпедной защиты. Трехкамерные. Так-то вроде американская схема, я точно уже не помнил, но, когда учился в прошлой жизни, видел много упоминаний как типовой для советской противоторпедной защиты. Ну и противоминной. Потому что от плавучих мин она защищала просто отлично.

И вот эта защита занимала две три боковой проекции.

Дальше шли внутренние изменения.

Например, броневая палуба больше не имела скосов. Это и бронезащиту увеличивало, и внутреннее пространство оптимизировало. Броневой пояс теперь перекрывал полностью ватерлинию, делясь, как по вертикали на основной и верхний, так и по горизонтали на четыре отдела. И имея переменную толщину от десяти до трех дюймов.

Потоньше, чем у оригинальной «Полтавы», где он достигал четырнадцати с гаком дюймов. Но это не имело никакого смысла. Эксперименты и моделирования в рамках командно-штабных игр показали достаточность десяти дюймов для дистанций свыше десяти — пятнадцати кабельтовых против основных морских орудий тех лет.

Сверх того, мы добавили еще дюймовая противоосколочная переборка внутри корпуса на некотором удалении от борта. Ну и глухие «пробки» траверзов толщиной в десять дюймов.

Это все довольно сильно меняло бронезащиту, но за счет игры с толщинами позволило сохранить ее общий вес. Без перегруза.

Конечно, крупповской брони у нас пока не имелось.

Но и сумел озадачить несколько предприятий в России и США. Да и с немцами начались переговоры. Не мытьем, так каканьем мы ее получим. Слишком уж большой выигрыш она давала.

Дальше — больше.

Вместо четырнадцати цилиндрических котлов на угле мы разместили нефтяные котлы Ярроу от компании Бари. Получив не только заметно большую паропроизводительность, но и много свободного места.

Машины тоже старыми не оставили.

Да.

Все те же две паровые машины тройного расширения. Но теперь немало доведенными. Тут и удвоенные цилиндры низкого давления, но меньшего размера, чтобы снизить момент инерции и повысить компактность. И прямоточное парораспределение. И подшипники качения, роликовые, на которых лежали и коленчатый вал, и крейцкопфы, и даже гребной вал. Что прямо заметно повышало эффективность машин.

А вкупе с новыми котлами, хорошей теплоизоляцией с помощью асбестовых плит, прикрытых жестяной рубашкой, подогревом топочного воздуха в выхлопной трубе, использования мазута и прочих уловок с каждой тонны топлива «выхлоп» получался куда как больше.

Прямо ощутимо.

А дальше… дальше… на дворе стоял 1894 год, и вся Европа была буквально в истерике от новых скорострельных орудий Канэ или их аналогов. Более того — неким стандартом полноценного броненосца уже стали знаменитые шестидюймовки в количестве не менее дюжины. А лучше четырнадцать или того больше. К чему, к слову, японцы и стремились, строя свой новый флот.

Мы же пошли другим путем.

Нащупанный не моим волюнтаризмом, а через командно-штабные игры. Мы посмотрели на североамериканский проект броненосца «Айова» и прям задумались. Основной калибр, восьмидюймовки, шестидюймовки и четырех дюймовки, ну и немного мелочевки.

Вводить философию дредноута сразу я не собирался. У нас попросту не имелось подходящей материальной базы для этого. Поэтому надо было идти другим путем. И я предложил посмотреть, как будет вести себя корабль, имея два дальномерных поста, каждый из которых ведет свою цель.

Первый — обслуживает интересы главного калибра. Второй — восьмидюймовок.

Да, по одному кораблю так стрелять скверно. Но что мешает группе из двух-трех броненосцев главным калибром сосредоточенно долбить головной мателот, а промежуточным — идущий следом? Разминая его. Или даже просто мешая вести огонь.

Если первый пост выбьет — понятное дело, второй можно будет переключить на главный калибр. Но пока он жив — почему нет?

При таком подходе у нас получался очень интересный вывод.

Прежде всего мне удалось в рамках игры ввести понять узла управления огнем. Да, сейчас это просто дальномер. Которых, к слову, еще нормальных не существовало. Просто наблюдательная позиция. Прикрытая двухдюймовой броней от осколков. На одной и второй мачте.

Пока.

В будущем я хотел это доработать, поставив полноценный оптический дальномер. А внизу, в трюме, закладывал коммуникационное помещение, где можно было бы разместить команду центра управления огнем. С механическим вычислителем и еще чем-то, работающие в относительной тишине и покое.

Само по себе это выглядело каким-то невероятным прорывом.

Дальше шел факт, что этих узлов было два. Что позволяло одновременно вести две цели.

Следом шел телефон.

Его изобрели в лохматом 1876 году, а 1881 году в Нижнем Новгороде уже появилась первая гражданская телефонная линия. На кораблях же для управления они почему-то не применялись.

Дичь?

Как она есть.

Поэтому по всему кораблю должны были идти защищенные линии. С дублированием. Что резко повышало адекватность реакций и связи с разными отсеками. Но главное — управление огнем. Плюс я заказал разработку специального телеграфа, который бы передавал механически числа горизонтального и вертикального наведения.

Дальше шли оптические прицелы на каждое орудие. Единого типа. Чтобы удобно было их калибровать и использовать для наведения. И в перспективе — каждая башня еще и свой дальномер оптический должна получить. Что закладывалось.

Но самое вкусное — это шестидюймовые орудия.

Мы решили их не ставить, увеличив «четверки», которые выглядели куда более перспективны и интересны для борьбы с миноносцами и эсминцами. Фугасами они, конечно, закидывали хуже. Однако в компоновке «Айовы» на борт могли работать четыре двенадцатидюймовые пушки и четыре восьмидюймовые. Что мы посчитали достаточным для эффективного огня и подходящим для высмеивания. Ведь этот бум шестидюймового увлечения никуда не делась. И наша попытка «скопировать» «бестолковый» американский проект была обречена на невысокую оценку…

— Не нравится мне все это, — устало произнес Макаров, когда мы завершили дебаты вокруг броненосца и вышли на улицу.

— Тревожно?

— Конечно. Все в Европе ведь не так делают.

— Мы либо обосремся капитальным образом, либо окажемся самыми умными. — пожал я плечами.

— Скорее первое.

— Мы впихиваем в «Полтавы» большой пояс, который с дистанций в десять-пятнадцать нас надежно защитит от закидывания фугасами.

— Да, но мы не сможем закидывать сами.

— И хорошо.

— Что же хорошего?

— Вы — передовой военно-морской ум России. Если вы так думаете, то и наши враги такого мнения. Быть может, они не понимают, что закидывать фугасами наши корабли не лучшая идея. Но что, что они сами такого сделать не могут это очевидно. А значит, их станут оценивать очень невысоко.

— Или задумаются.

— Да чего тут думать? Мы решили сменить стратегию военно-морского развития и отказались от французов в пользу американцев. Просто потому, что французы не могут нам в срок строить корабли, а янки — могут. Из-за чего мы и взяли их проект. Чуть его доработали ухудшив. И начали строить. Не так ли?

— Можно и так сказать, — нехотя кивнул Макаров. — Устранение скосов палубы и тарана однозначно воспринимаются как ухудшение. Развал бортов тоже. Выбор артиллерии. Специфика бронирования. Все это вызывает вопросы и выглядит по меньшей мере странным.

— Что нам и нужно.

— А если это действительно странно?

— Вы настолько не уверены в наших расчетах и опытах?

— Англичане и французы — старые морские державы. Мы перед ними что дети. — нехотя произнес он. — И настолько круто идти против тренда, что задают эти страны, мне кажется опрометчивым.

— А им каково?

— В каком смысле?

— Ну как? Жить своим умом. Ведь равнять-то не на кого.

Макаров покачал головой.

— Георгий Александрович, мне бы вашу уверенность…

— Люди не идут за теми, кто мнется и колеблется.

— А если это решительное совершение ошибки?

— В жизни всякое случается, — пожал я плечами. — Будем считать, что это своего рода лотерея. Если мы обосрались с расчетами и опытами, то крупно обломаемся и в морских боях. А если нет — то также крупно выиграем.

— Это и пугает.

— Как будто у нас есть выбор, если мы хотим победить. Нам нужны корабли, имеющие значимое индивидуальное превосходство над кораблями противника. Просто потому, что мы не можем себе позволить держать многочисленный флот. Во всяком случае, пока.

— Так вы же сами предлагаете распределять цели между основным и промежуточным калибром. То есть, сойдясь один на один наш броненосец окажется в сложной ситуации.

— Ой, да бросьте. — отмахнулся я. — Просто будут стрелять не одновременно. Залп главного калибра, через десять — пятнадцать секунд восьмидюймовок. И через рубку ими командовать. Этого хватит для различения всплесков и корректировки огня. То есть, резкого повышения эффективности. Для сравнения шестидюймовки стреляют сами, разрозненно и как хотят. Из-за чего с ростом дистанции настолько сильно растет рассеивание. Оптики у их наводчиков нет, а на глазок много настреляешь, но мало попадешь.

— Ну… не знаю… — покачал головой Макаров.

— Была бы моя воля — я бы вообще впихнул на корабль четыре башни главного калибра. Да так, чтобы они все на борт могли стрелять. Выбросив за борт всю промежуточную артиллерию и оставив лишь противоминный калибр.

Макаров на меня странно поглядел, но промолчал. Про такие идеи он слышал. Итальянцы с ними бегали. Но он их не разделял, считая блажью. Во всяком случае, для броненосцев. Однако тот факт, что мне этот подход нравился, его откровенно смутил.

Мы с ним не по всем идеям сходились.

Совсем не по всем.

Однако он уже привык — у меня даже в шутках бывает много смысла. Порой даже больше, чем у иных в пространных, серьезных речах. Поэтому, несколько помедлив, он все же спросил:

— И чем вам эта итальянская причуда нравится?

— Какая именно?

— Ну вот эта — с одним калибром.

— Критическим ростом эффективности, — улыбнулся я. — Для пристрелки нужно где-то три снаряда минимум. То есть, сейчас мы можем пристреливаться лишь полным залпом, делая его раз в минуту или в две. Если у нас шесть стволов — то мы можем работать полузалпами, сокращая время пристрелки вдвое. В идеале, конечно, иметь девять, а лучше двенадцать основных стволов или больше. Как итог — кратно растет время пристрелки. А потом мы просто работаем от статистики. Каждый снаряд основного калибра наносит вреда в категорически, в разы, если не на порядки больше, вспомогательного или промежуточного калибра. Там ведь правило квадрат-куб действует. И от роста калибра существенно увеличивает могущество самого снаряда.

— А фугасы?

— Дались вам эти фугасы! — хохотнул я. — Они имеют эффективность только против кораблей, лишенных брони. И с ростом броневой защиты эта эффективность критически быстро тает. Зато если ее нет, то даже большой и сильный корабль можно покалечить минимальными усилиями. Просто одно удачное попадание в носовую оконечность и все. Он уже нормальный ход дать не сможет. Сойдет даже трехдюймовый фугас. Из-за чего меня бесконечно веселят все эти хороводы вокруг бронепалубных крейсеров. Это же смертники. Их изувечить могут даже миноносцы своей артиллерией.

Макаров нахмурился.

Пуще прежнего.

Ибо он был апологетом крейсеров, лишенных всякой бронезащиты. Просто очень быстрых. А тут такая отповедь. Причем возразить сложно. Ведь действительно — не так много нужно кораблю разворотить в носовой оконечности, чтобы давление воды начало выдавливать и ломать переборки, вынуждая сбрасывать скорость.

Я же максимально добродушно улыбнулся и произнес:

— Поедемте лучше ко мне. Мне намедни от Крампа эскизы одного проекта привезли. Весьма любопытного.

— Сколько же вы тратите денег на этого Крампа? Мне порой кажется, что он словно на вас работает.

— Я вложил в его бизнес два миллиона долларов и стал совладельцем. Мне сейчас принадлежит где-то треть его судостроительной компании. Что вы так на меня смотрите? У него был тяжелый кризис кредитования. Я ему предложил выпустить дополнительные акции и в рамках внебиржевой сделки выкупил их, что позволило компании закрыть тяжелые кредитные линии и прямо вздохнуть.

— То есть…

— Да. Я совладелец одной из крупнейшей судостроительной компании мира. Конечно, это не немцы или англичане. Но в десяток они точно входят. И я сейчас веду переговоры о расширении инвестиций с созданием филиалов. Например, у нас, через передачу Балтийского завода. Формально — частнику. Фактически — будет меняться только форма собственности.

— И они рисуют вам эскизы.

— И ведут насыщенную переписку, ибо я сумел не только войти в дело, но и вскружить им голову перспективами.

— Хм… — почесал бороду Макаров. — Бесподобно… просто бесподобно. И об этом никто не знает?

— Я не афиширую такие вопросы.

— Иногда мне кажется, что во всем этом мистическом бреде, что болтают про вас, есть доля правды.

— В любой шутке есть доля правды, — пожал я плечами. — Но что это меняет? Будь я хоть фея, хоть тролль, хоть Санта-Клаус… мне все так же нужен флот. Сильный и крепкий флот. Без которого Россия, как я считаю, попросту не удержит своих позиций.

— Санта-Клаус? — усмехнулся Макаров. — А где тогда ваши олени?

— Ой, вот в оленях у нас недостатка нету никакого. Большая часть морского ведомства по утрам рога напильником стыдливо подпиливает!

[1] Здесь речь не о том, что в оригинальном проекте имелись бортовые скосы броневой палубы, а о том, что Макаров хотел их видеть. Скосы броневой палубы на оконечностях имелись, но обсуждались не они.