Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 7

2 июля 1894 года. Санкт-Петербург

Худощавый гимназист в чистой, но явно видавшей виды форме остановился возле Георгиевского дворца на Адмиралтейской набережной. И стал его рассматривать.

С виду — фасад как фасад.

Самый обыкновенный.

Таких в столице, да и не только в столице — масса. Хотя одна деталь выбивалась — башенка. Ее строили прямо на углу дворца. И достаточно… странно…

— Эй, малой! — донесся мужской голос. — Тебе чего?

Гимназист даже не отреагировал, не подумал, что это к нему обращаются. Он уже добрые полчаса ходил вокруг дворца и разглядывал его и помыслить не мог, что это хоть у кого-то вызовет вопросы. Очнулся и как-то встрепенулся он только тогда, когда боковым зрением заметил две тени, что оказались рядом с ним.

Перевел на них взгляд и нахмурился.

Он никогда и ничего подобного не видел и не встречал. Даже по описанию.

Одеты эти двое были в штаны достаточно свободного кроя и китель, но тоже не в облипочку, а с запасом ткани. Вон — рукава местами в складочку шли. Причем на манжетах она застегивалась и плотно сидели на руке, переходя в странные перчатки, оставляющие открытыми кончики пальцев. А на ногах в высокие шнурованные кожаные ботинки с явно крепким мыском и толстой подошвой — в палец, не меньше. Причем в районе ботинок штаны тоже сидели плотно.

Так никто не ходил.

Такое никто не носил.

Хуже того — расцветка. Это была какая-то мешанина из серых, черных и коричневых квадратиков очень небольшого размера. Порождая что-то вроде оптического шума.

На бедрах какие-то карманы с чем-то.

На коленях и локтях — накладки из чего-то непонятного.

На плечах висела странная жилетка. Или не на плечах. Чуть приглядевшись, гимназист заметил: она словно бы стояла на бедрах. Словно корпусной панцирь или что-то подобное. Покрытый тканью с такой же расцветкой.

Поверх — какие-то ремни и подсумки.

На поясе тоже что-то висело.

Шея и лицо прикрывалась тканевой маской, оставляя открытыми только рот, нос и глаза. А сверху — шлем полусферический какой-то, обтянутый тканью, такой же — «в мелкий квадратик», что и маска с остальным костюмом. И большие очки, которые были подняты на шлем, над козырьком, открывая глаза и нос.

А поперек пуза располагался какой-то карабин со скобой Генри. Впрочем, гимназист ее все равно не опознал, и вообще понял только одно — это оружие. На правом боку у этих бойцов покоился в кобуре какой-то револьвер, а на левом — кинжал…

Выглядело это все категорически странно. Настолько, что гимназист аж замер с вытаращенным взглядом.

— Тебе чего, малой! — повторил мужской голос одно из этих бойцов.

— Это же Георгиевский дворец? — на удивление твердым голосом с заметным польским акцентом, спросил паренек.

— Так и есть.

— У меня есть письмо с приглашением. — сказал он и полез за пазуху.

Один боец приблизился и взял письмо, впрочем, не вставая так, чтобы перекрывать сектор ведения огня второму. Привычка. Рефлекс. Их на тактической подготовке за это постоянно гоняли.

— Феликс Эдмундович Дзержинский. — произнес первый боец, читая письмо. — Гимназист. Да. Все верно. Приглашен. Проходи в это тамбур. — махнул он в сторону парадного входа. — Входи и сразу на второй этаж. А дальше тебя направят.

Гимназист кивнул.

И направился к указанной двери.

Два бойца его проводили, а потом исчезли в боковом проходе…

Феликс же чуть погодя шагнул и тамбура в туман. Тот самый, что стелился по полу, выложенному молочными плитами.

И замер.

Перекрестился.

Ничего не произошло.

Сделал шаг.

Еще.

Еще.

Пожал плечами и огляделся. Поежился. Осторожно толкнул пальцем левитирующий шар и пошел вверх по ступенькам. И этот подъем оказался самым сложным в его жизни.

Несколько раз он даже зажмуривался и стоял так по нескольку минут. Оптические иллюзии, будь они не ладны. Не сразу, но он понимал суть уловки.

Один раз он покачнулся, удерживая равновесие. И невольно оперся о статую странной гаргульи, что обнимала какую-то плиту с надписями на непонятном языке. А та… открыла глаза. Светящиеся. Отчего бедный гимназист чуть не дал натуральную слабину совершенно физиологического толка.

Но выдержал.

Отшатнулся зажмурившись. И когда открыл глаза — статуя была обычной. Отчего ему показалось, будто это какое-то наваждение.

Шагнул дальше.

И откуда-то из-за спины послышался шелест и странный, почти потусторонний вздох. Ступенька лежала на нескольких плоских пружинах и чуть-чуть играла, замыкая контакты, запуская проигрыш звука.

Он сделал еще несколько шагов.

И снова откуда-то сзади раздался смешок. И опять какой-то странный и в чем-то даже потусторонний.

А потом новая оптическая иллюзия.

Он попробовал зажмуриться и идти по перилам, держась за них. Но почти сразу вздрогнул — они в этом месте имели рельеф какой-то чешуи, словно ты берешься за змеиное тело…

В общем — как гимназист дошел — он и сам не знал.

Остановился.

И нервно выдохнул с явным ужасом посмотрев назад. И тут раздались хлопки. Он обернулся на них и увидел достаточно высокого и физически очень крепкого мужчину в морском мундире… кажется, капитана…

— Молодец, — произнес я. — Не так много людей этот аттракцион выдерживают.

— Аттракцион? — удивился Феликс.

— Да. Это дорога страха. Впрочем, я ее еще недоделал. Никак не могу придумать, как сделать подвижные тени в холе, чтобы стены ими клубились. Ну и так — по мелочи. Думаю, там еще нужно инфразвук добавить, чтобы на психику сильнее давило. Впрочем, неважно. Ты молодец. Хорошая психика. Стойкая. Пойдем. Чай? Кофе?

— А вы кто?

— Георгий Александрович. — улыбнулся я.

— И вы сами там постоянно ходите?

— Изредка. А вообще — это один из входов. Специально для проверки гостей. Сами мы редко им пользуемся. Да и не всех гостей туда ведет. Итак — кофе или чай?

— Кофе, если можно.

— Хорошо. — кивнул я, и мы прошли в мой кабинет.

Молча.

Он все шел и озирался испуганно.

Зашли.

Сели. Я на диван, а он на кресло рядом.

— Как семья? Сильно бурлили?

— Простите?

— Ой, да брось. Я же знаю, что вы в семье русских не любите. А тут — приглашение в столицу и деньги. Вот и интересно — как отнеслись?

— Мы живем бедно. — произнес Феликс. — И я очень серьезно отнесся к тому, чтобы подработать и облегчить жизнь мамы, сестер и братьев. Они отнеслись настороженно, но радостно.

— Я не верю, — улыбнулся я. — Но это неважно.

— Что мне нужно будет делать?

— Ты, насколько я знаю, уже взбунтовался против католической церкви?

Он замер.

Нахмурился.

И повторил свой вопрос:

— Что мне нужно будет делать?

— В мире есть только две безусловные, вечные ценности. Это время и информация. Россия имеет отсталую промышленность и экономику в целом. И я считаю, что это теснейшим образом упирается в рабочих. Они бедны, не образованы, не мотивированы. В массе. Полиция дает одни доклады. Фабриканты другие. Но лично я хочу понять — чем на самом деле они живут. Что на самом деле им нужно. Не в рамках доктрин философов. Не в рамках идей марксизма. А что людям нужно. Конкретным. На местах. И для этого мне потребен человек, что сможет общаться с ними. Слушать их. Понимать их. Человек, которого нельзя будет купить. Человек, которого нельзя будет запугать. Ибо многие проверяющие — дрянь. В них нету стержня. Тебе это интересно?

— А почему я? — осторожно спросил Феликс.

— Я уже пару лет приглядываю за тобой. И мне кажется, что ты подходящий кандидат.

— Но я марксист!

— Едва ли, — улыбнулся я. — Да, ты сейчас им увлечен, но ты скорее идеалист, который от одной веры прибился к другой вере. Не потому, что она лучше, а потому что выбора нет и разочарование слишком велико. Это просто поиск. Да и, в сущности, ты ищешь не веру, а возможность помочь людям. Быть может, жертвенно помочь. Ибо ты ушел из христианства, но оно не ушло из тебя. И я предлагаю тебе такой путь — помощь рабочим. Не через бунт. А через серьезный, ответственный труд. И возможность сделать так, чтобы каждый рабочий оказался услышан.

— И что же это за должность такая? — удивился Феликс.

— Мой личный помощник. За это я положу тебе годовой оклад в пятьсот рублей, не считая дорожных, мундирных и кормления. Для начала. Если хорошо себя проявишь — поговорим об увеличении оклада, и о том, чтобы все твои братья и сестры за мой счет получили приличное образование и были хорошо пристроены. Ну и мать возьму на полный пенсион.

— Я могу подумать?

— Конечно. — улыбнулся я.

Встал.

Прошел к столу и взял папку.

— На твое имя забронирован и оплачен номер в отеле Англетер. Это тут совсем недалеко. А здесь кое-какие материалы к ознакомлению. Почитай. Подумай. Погуляй по городу. Здесь также пятьдесят рублей пятерками на карманные расходы.

Феликс кивнул.

Принял папку.

Встал и уже у дверей спросил:

— А те люди.

— Какие?

— В такой странной одежде в мелкий квадратик.

— И что?

— Кто это?

— Моя охрана. Бойцы дежурной смены.

— А почему у них такой странный мундир?

— Это не мундир. — улыбнулся я. — Это комплекс снаряжения. Опытные образцы неделю как завершили. Испытываем. Там и мундир, и защитное снаряжение, и разгрузка для боеприпасов, и прочее иное.

— Защитное снаряжение? — с некоторым удивлением переспросил Феликс.

— Шлем и кираса. Для защиты от осколков и пуль. Ну же, не делай такое лицо. Они просто прикрыты тканью, чтобы не блестеть.

— А на коленях и локтях что?

— Бойцы порой падают и ползают под обстрелом, — улыбнулся я. — На обувь обратил внимание?

— Да. Странная.

— Там в носке стальной стакан для ударов. Да и подошва — под стать — с вшитыми стальными пластинами, чтобы и по гвоздям можно было бегать. Вообще, если сработаемся, то тебе придется пройти курс основной боевой подготовки. Это обязательная процедура для твоего направления.

— И я тоже в таком буду ходить? — ахнул Феликс.

— Нет. Оно для твоей работы не нужно. Все, ступай. Или у тебя есть еще вопросы?

— Вы сказали, что моя семья не любит русских…

— Да, конечно. Я знаю, что вы ненавидите русских.

— И вы все равно предложили мне эту работу, которая позволяет спасти мою семью?

— А что вы на меня так смотрите? Я немец. Причем чистокровный.

— Что? — хлопнул глазами Феликс.

— Романовы с Петра III — это Гольштейн-Готторпская династия, ветвь Ольденбургского дома. Германские аристократы. И за все время правления Россией моя династия брала в жены только германских девиц. Впрочем, это не важно. Я прекрасно понимаю ваши чувства. Польша и Россия довольно долго конкурировали. Причем поначалу почти победила Польша, а потом все же одержала верх Россия. Это старая история. Оба народа обладают имперскими амбициями. И побежденная сторона, разумеется, болезненно реагирует на свое положение, что активно используется австрийцами, англичанами и французами для дестабилизации западных пределов России. Вы — просто жертва обстоятельств. Да, вы ненавидите русских. Но вы идеалист, а не пещерный мещанин. И я полагаю, что, если вы займетесь делом на более серьезном, а не местечковом уровне, то измените свое представление о многом.

— Вы думаете?

— Предполагаю, — улыбнулся я, вспоминаю, как изменился Дзержинский, начав занимать руководящие должности в Союзе. И как его это отвратило от Польши.

— Вы сказали, что Польша почти победила. Почему же она не справилась?

— Смута. Польша стояла в полушаге от того, чтобы объединить под одной короной и свои земли, и Литву, и Россию. Но не смогла переступить через свой гонор. А русские, они невероятно терпеливы. Для них чужд польский гонор, но чрезвычайно важна справедливость. И если поляки с французами — вспыльчивы как порох, то русские взрывчатка иного толка. Она сырая, инертная, терпеливая. Но если взорвется — замучаешься завалы разбирать. И вы ее подорвали.

— И что теперь?

— Вы хотите у меня спросить, может ли Польша рассчитывать на независимость?

— Да. — после долгой паузы произнес Феликс.

— Может. Если разом развалятся Россия, Германия и Австро-Венгрия. Но легче ей от этого не станет.

— Почему же?

— Потому что она эту самую независимость потеряла не просто так. И с тех пор польская шляхта ничему не научилась. Она просто хочет провернуть фарш обратно. Да, в теории Польша может получить независимость, но закончится для нее это все тем же, с чего все начиналось — очередным разделом. Ибо с таким гонором невозможно устоять, зажатой между великими державами. А вернуть статус великой державы для Польши, скорее всего, нереально. Даже если мы отпустим Царство Польское в независимое плавание, оно продлится до ближайшей серьезной войны. Вы разве не слышали о Drang nach Osten в Германской империи? Сейчас они занимаются внутренней колонизацией, выдавливая поляков со своих земель. А что будет потом? Разве они не скушают столь лакомый кусочек для расширения своего жизненного пространства? С тем, чтобы потом так же как и у себя, вышвырнуть поляков с их земель?

Феликс поиграл желваками, нахмурившись.

Молча кивнул.

И удалился. Правда его вывели не по парадному входу, а по лестнице, ведущей во двор. Обычной. Именно по ней ко мне поднимались иерархи церковные, и те, кого я не хотел проводить через это нервическое испытание.

А потом ребята, следуя моей инструкции, посадили его в автомобили и подбросили до Англетера. Зашли с ним. И подтвердили личность. Все же выглядел он неказисто, и служащие отеля могли его на порог не пустить. Место-то приличное.

Я же открыл шкаф с картотекой. И достав дело Дзержинского, сделал кое-какие записи и отметки, связанные со своими наблюдениями. Главное, конечно, это характер. Он мне понравился.

После чего поставил папку на место.

И взял другую — Лейба Бронштейна. Молодого, талантливого еврея, который в это самое время искал себя. Гениальный оратор и демагог, ровным счетом ничего не понимающий в реальной политике и экономике. Это был совершенно бесценный кадр, который я пока не понимал, куда применить. Очевидно, что его требовалось вырывать из той среды, в которой он рос. Но как?

Было бы телевидение, он бы у меня ток-шоу вел.

А так…

Он ведь еще, сволочь, амбициозен, как незнамо что. И как с ним быть? Мда. А вообще тот факт, что в свое время меня четыре года мучили историей революции, сыграло мне на руку. Я всех основных фигурантов помнил. И кого мог, старался подтягивать и трудоустраивать, ибо не верил в дух эпохи и то, что какая-то мистическая сила двигает людьми. Я считал, что люди сами делают этот мир. И верил в то, что, если вовремя не утилизировать талантливых людей, они могут применить свой ум к деструкции. И пытался задействовать всех, кого можно.

Владимир Ульянов, почивший в прошлом году, был мне симпатичен. Но, увы, имел слишком глубокие и личные мотивы. Из-за чего обречен. Договориться с ним было невозможно, а оставить его в свободном полете я не мог — слишком опасен.

И так со всеми, кого вспомнил.

Не до всех руки дотянулись.

Не до всех имело смысл тянуться.

Но работа велась.

Много работы.

Тихо.

Спокойно.

Чинно.

Например, студента-ветеринара Казанского университета Николая Баумана, в честь которого было позже названо Императорское техническое училище, я отправил во главе маленькой экспедиции в Анды. Изучать местную живность. В частности, возможность и пользу разведения альпак в России. Особенно в зоне с суровым климатом.

Ну а что?

Пускай делом занимается. Живее будет…