Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 6

28 июня 1894 года. Санкт-Петербург

Я вышел из автомобиля на уже до боли знакомом стрелковом полигоне. Который за минувшие пару лет неслабо так развился.

Масштабно.

Здесь уже завершили строительство зимней галереи в виде кирпичного здания с открывающимися бойницами. Подогреваемого. Чтобы зимой можно было вести продолжительные стрельбы. Вполне подходящего для того, чтобы вместилась на огневом рубеже рота солдат и не оглохла при залпе.

Рядом находились прочие позиции.

А там — в поле создали целую систему мишеней. Механизированную. Так-то можно было использовать и обычные. Но гордостью являлась система поднимаемых стальных целей, с помощью которых можно было имитировать залегшую пехоту, идущую в полный рост, кавалеристов на коне анфас и прочее.

И всем этим дирижировали из одного единого центра. С массой рычагов. От которого под землей шли герметично запаянные медные трубы с электрическими проводами. А там — на рубежах — электромоторы приводов.

Не полигон — сказка!

Он позволял вести весьма интенсивные стрелковые опыты на дистанциях до двух верст. Да, не самым гибким образом. Но даже то, что удалось создать, казалось шедевром и переворачивало если не все понимание огневого боя, то критически его изменяло.

— Как настрой? — спросил я Николая Обручева, подходя.

— Нервический.

— Призрак Драгомирова бродит по Европе? — усмехнулся я.

— Так вы знаете?

— Что?

— Утром пришла телеграмма, скончался Михаил Иванович. В ночь. Не выдержало сердце.

— Я вообще удивлен, что он столько протянул. Крепкий был генерал. Иной солдат и половины той самогонки не выпил бы. И ладно не выпил — не дотащил, надорвался бы.

— Зря вы так. Он неплохой человек был, — покачал головой Обручев.

— А как вы оцениваете — хороший или плохой? Я по результатам труда. И покойный генерал навредил безмерно. Мы десятилетиями будем выкорчевывать его наследие. Да, он делал не только плохое. И его забота о солдатах дорогого стоит. Но это, к сожалению, ничего не оправдывает. Это даже чем-то напоминает заботу о человеческом стаде у вампиров.

— Что простите? — поперхнулся начальник Главного штаба.

— В венгерских легендах есть упоминание, что вампиры очень внимательно обходились с людьми, которых выращивали для употребления в пищу. — начал я развивать тему, которую в свое время увидел в игре «Ведьмак 3», подавая ее в творческой обработке. — Они считали, что, если кровь берется насилием, она не так вкусна, как если ее отдают добровольно прирученные и прикормленные люди. И Драгомиров вел себя схожим образом. Ибо, проявляя заботу о солдате, он готовил его к верной смерти.

— Ну, знаете ли, и аналогии у вас, — покачал головой Николай Обручев.

— Чем больше читаю про венгерских масонов, тем сильнее обалдеваю. Вот и прорывается порой. — развел я руками. — Впрочем, неважно. Наш изобретатель готов?

— Мистер Хайрем, вы готовы? — поинтересовался Обручев, переходя на английский язык.

— Да, конечно.

— Fire! — радостным тоном произнес я, глядя ему прямо в глаза.

Он задорно улыбнулся.

И несколько секунд спустя десять пулеметов Максима открыли огонь…

Работали как по одиночным цепям, так и по эшелонированным волнам с «пролетом» между цепями по сто — триста метров. А мы смотрели на эффективность огня.

Чрезвычайную.

Что стало ясно буквально с первой ленты.

Вон как Обручев выпучился, когда увидел, СКОЛЬКО мишеней упало. Он-то, грешным делом, полагал, что Драгомиров может и утрировал, но в чем-то был прав. А тут такое! Причем с ростом дистанции эффективность огня из пулеметов все сильнее и сильнее превосходила индивидуальный стрелковый бой.

— Но почему⁈ — наконец он воскликнул.

— Стабильная платформа.

— Что?

— Пулемет относительно стабилен. Ну и стрелок не новичок, а знает свое дело. Откуда и результат. А у Хайрема его помощники не одну тысячу патронов с них уже высадили.

Он хмуро кивнул, принимая ответ. И вновь поднимая бинокль, чтобы наблюдать за стрельбой.

Я же наклонился над его ухом и прошептал:

— Смотрите! Призрак Драгомирова! Вон же! Вон он! Бегает между мишенями. На пятистах шагах. Вон! Разве не видите? Пытается пули сбивать, махая руками.

— Георгий Александрович! — взмолился Николай Николаевич Обручев, побледнев.

Я же хохотнул и сменил тему:

— Надо подумать, как нам проверить полковую артиллерию.

— А чего проверять-то? Возьмем, да и постреляем. Давно пора. Тут все пригодно к этому.

— Шрапнелью — да. Подходяще выйдет, если стопоры на мишенях ослабить. А гранату как проверять? Она же осколки боковые дает. Да и все механизмы нам тут поломает взрывами.

— Так вон, в сторонке, и постреляем.

— А мишени?

— Да короба поставим. В чем беда-то? Нам ведь сильно много не нужно стрелять. Просто прикинуть эффективность огня на разных дистанциях. Чтобы сравнить с винтовочным и пулеметным огнем.

— То же верно, — кивнул я.

За спиной послышался звук приближающегося мотора.

Минуты через две и из автомобиля вышел Михаил Николаевич, который, приметив меня, сразу же быстро «пошел на сближение». А мы с ним не собирались никак сегодня встречаться…

— Что-то случилось? — поинтересовался я, пожимая ему руку.

— Нет. Просто приехал посмотреть на испытания этих картечниц.

— Обручев в шоке. — криво улыбнулся я. — Правильно организованные испытания позволили наголову разбить тезисы Драгомирова и в очередной раз посрамить его.

— Хорошо. — кивнул он. — Это твои? Ты купил их уже?

— Да.

— Не жги стволы совсем. Тревожно мне что-то.

— Запасные стволы есть. В столичном гарнизоне неспокойно?

— Пока нет. Но до меня стали доходить очень скользкие разговоры. Кажется, что кто-то начал осторожно накручивать против тебя.

— Хорошо.

— Хорошо? — удивился дядя.

— Этот узел завязывался давно. А сейчас приближается развязка. Ники пропал. Его ищем и мы, и англичане. Кто-то его очень грамотно увел и помог скрыться. Это тоже не просто так.

— Есть подозрения?

— Я последнее время все чаще подозреваю Австро-Венгрию. Точнее, венгерскую ее часть. Они к нам после 1848 года неровно дышат и гадят как могут.

— Много ли они могут?

— Достаточно. Я считаю, что снятие Бисмарка и смена германской политики — их рук дело. Как и раздувание русофобии в Германии.

— Этим и англичане грешат.

— Я и говорю — подозреваю, но точно не знаю. Мне кажется, что английское влияние тут скорее вторично. Тем более что союз Австро-Венгрии с Германией им даром не сдался. Да еще и в компании с Италией. Они должны иначе работать.

— Союз России с Германией им тоже не нужен.

— Все так… — покивал я, — все так. Быть может, у этой растущей ненависти ко всему русскому в Германии два родителя. И оба тесно завязаны на масонские движения.

— Тогда почему французы не участвуют?

— В чем? В русофобии? Так в полный рост. Мы для них дикие варвары, до которых они снизошли. Лягушачью лапку им в гузно. — фыркнул я смешливо. — Я же инкогнито в прошлом году путешествовал от Италии до Гавра. И слегка пообщался с простыми обывателями, представляясь этническим французом, что родился в России и состою у нее на службе. Меня жалели.

— Жалели? Серьезно? — удивился деда Миша.

— Серьезно. Я такого наслушался… мы для них что говно на лопате. Для них всех.

— Есть хоть кто-то в Европе, кто к нам хорошо относится? — усмехнулся Михаил Николаевич, не то нервически, не то задорно.

— Только мы сами, деда. Только мы сами. — тяжело вздохнув, ответил я. — Да и как иначе? Мы слишком большие. Это пугает, вызывает зависть и желание отщипнуть кусочек. Утрирую, конечно. Отдельных людей, которые к нам хорошо относятся, можно встретить. Особенно среди тех, кто хочет к нам переехать. Но на общем фоне это незначительное количество. Нас либо боятся, либо презирают. И все без исключения хотят чего-то хапнуть за наш счет, если говорить о Европе на уровне народов и стран.

— А кто нас боится?

— Шведы боятся, деда. Турки. Венгры. Последние отравили своим страхом и ненавистью весь германский мир, к которому относятся посредством Австро-Венгрии. Что там удивительным образом смешалось с презрением. Да и поляки помогают.

— Ты думаешь? Ну ненависть — ладно. А презрение у германца к нам откуда?

— Пока у меня получается, что это все из-за того, что мы позорнейшим образом проиграли Крымскую войну и выглядели жалко в Русско-Турецкую. Нас перестали бояться. Нас начали презирать. Еще и эти гуманисты с пацифистами масла в огонь подливают. Я в ужас прихожу от того, какой вред они нам наносят, формируя в Европе образ того, что мы вкусная и здоровая пища.

Михаил Николаевич сокрушенно покачал головой.

— И что думаешь делать?

— Морду бить. Теперь пока им лицо не сломаешь, мозги на место не встанут. Мы ведь блеем о миролюбии уже сколько лет. Во всем мире это верный признак слабости…

Дед Миша снова покачал головой, тяжело вздохнул, хлопнул меня по плечу и буркнув:

— Не сожги все стволы.

И удалился.

А мне на душе стало тошно.

Умом я понимал, во что влезаю. Но эмоционально это подходило медленно. Вспомнился фильм «Чекист» Рогожкина от 1992 года. И понимание, что мне в роли того чекиста и придется выступить… и не сломаться, ибо крови будет много.

И самое ужасное — дед Миша это все без всяких фильмов понимал. Что сейчас, что тогда — на Кавказе. А я ему и нравился тем, что не пугался неизбежного. По глупости или по безумию — неясно. Но пока я шел этой дорогой, он был со мной.

Не только он.

А я впервые задумался.

Просто вспомнил те кадры расстрелов и задался вопросом. Смогу ли? Если мне дать револьвер вот так. И не самых отпетых скотов. С ними-то все понятно. Их можно и голыми руками. А если брать и резать весь прогнивший пласт, который сейчас казался невероятно большим.

И главное — нужно ли?

Сам ведь много раз говорил об акциях устрашения, а не о массовом терроре. Но ряд локаций просто так не обойти. Я помнится читал об уральском бандитизме, который прошел через весь Союз и вполне себя неплохо чувствовал как при царе, так и при федерации. И в целом это подтверждалось докладами Зволянского.

Что там делать?

Ведь тысячи и тысячи придется пускать под нож. Да, бандитов и их пособников, среди которых и часть бизнес-элит, и большая часть местного чиновничества. К тому же именно на Урале в эти годы концентрировалось больше всего старообрядческих сект, таких как тюкальщики или бегуны. И с ними не договоришься… И все же?

Я потер лицо.

Не помогало.

Повернулся к столбу, что держал навес, под которым мы стояли. И ударил его кулаком. Достаточно сильно, чтобы рассечь кожу и почувствовать стоящую боль.

— Георгий Александрович! — ахнул Обручев, да и остальные офицеры.

— Все в порядке. Устал. Надо взбодриться. А боль меняет сознание. Рекомендую. Лучше всякого кофия.

Они покачали головой, а я лизнул выступившую кровь на коже и улыбнулся. Дать слабину в задуманном деле я не мог. Просто не мог себе позволить…

Подошел Мосин.

— Георгий Александрович, может, хватит на сегодня? Отдохните.

— Может быть. Как доработка винтовки?

— Кинетическую модель уже вылизали, благодаря помощи Нобеля. Начали делать опытовую партию для испытания.

— Отлично. Просто отлично… — покивал я.

А в голове всплыл наш старый разговор…

— Вы же слышали, как винтовку зовут? Мосин-Наган или Наган-Мосин. А злые языки вообще сказывают, что вы тут ни при чем. И вам денег дали так мало для приличия, чтобы совсем не отмахнуться, ибо винтовка всецело этого бельгийца.

— Злые языки, — развел руками Мосин. — Я уже привык.

— Поэтому я предлагаю нам поступить так. Взять эту винтовку и глубоко модернизировать. До утраты сходства. И винтовку, и патрон, потому что он никуда не годится.

— Из-за закраины?

— Да. Но не только…

И мы тогда языками зацепились.

Надолго.

А потом еще, и еще, и еще… он уже добрые полгода над новым комплексом работал.

Патрон у нас получился чем-то вроде.30−06 Springfield только покороче, потолще и с большей конусностью гильзы. Ну и сразу на четыре с половиной тысячи джоулей да остроконечной оболочечной пулей.

Для массового оружия — прям перебор. А вот для ниши армейских егерей, то есть, марксманов, и для пулеметов — самое то. Что, конечно, вводило неприятное с точки зрения логистики разделение боеприпасов. Дескать, стрелкам один патрон, а егерям и пулеметчикам — другой. Но я был готов с этим мириться. Тем более, что на практике на передовой в условиях боевых действий обычно чехарда с десятком-другим наименованием боеприпасов. А красиво бывает только в мирное время и на бумаге.

Сама же винтовка… она получилась у нас невероятно схожей с французской MAS-36. Еще не рожденной, разумеется. Просто мы поставили плюс-минус схожие цели, задачи и требования, получив на выходе близкий результат.

Технологичность?

Это было не так важно. Оружие ведь не позиционировалось как специализированное, вспомогательное. Поэтому мы могли себе позволить развернуться со сложными фрезерными работами. Вот и «вылупился» вариант MAS-36, который я бы так с ходу и не отличил. Подумал бы, что какая-то африканская модернизация.

Из-за магазина.

Он у нас был отъемный на десять патронов.

Именно так.

Отъемный.

И это было критически важно из-за того, что оружие было оснащено стандартно креплением для оптического прицела. А он мешал обойменному или пачечному заряжанию.

Да — можно.

«Отгибаешь» его в сторону и готово. Но это меняло центровку оружия, затрудняя прицельный огонь навскидку…

В целом же, я делал все для того, чтобы оружие можно было честно назвать «мосинкой» без оговорок. А Сергей Иванович старался, активно это поддерживая. И у нас получалось что-то весьма и весьма интересное. Ведь одно дело пытаться разработать оружие под специфически требования ГАУ, во многом противоречивые. И совсем другое — делать нормальную винтовку, не пытаясь скрестить ее с копьем, лопатой и консервным ножом.

Взять тот же патрон.

Капсюль.

Мы выбирали его по опытам, еще для 6,5-мм карабина. Просто провели серию испытаний и пришли к выводу, что капсюль Боксера попросту лучше, чем капсюль Бердана. И сильно. Он стабильнее инициировал порох и радикально облегчал повторное снаряжение патронов. А цена… ну сам капсюль стоил чуть подороже, а гильза подешевле. Вот и выходило тоже на тоже.

Я понимал, что капсюль Бердана к нам зашел по схеме «так исторически сложилось». Но тупо тянуть его дальше не собирался. Поэтому во всех трех новых патронах, что я вводил, его не было.

И так во всем.

Опыт, опыт и только опыт.

Чье-то мнение имело смысл только после проверки. Это обходилось в немалую копеечку, но позволяло очень славно избегать подводные камни и откровенные скалы. Я же отчаянно сожалел о том, что в политике так нельзя. И что нужно действовать «от бедра» и по наитию. Сколько бы ты ни отмерял, сколько бы ни взвешивал — все равно по факту это было игрой «от бедра», ибо умственные конструкты едва ли могли хоть как-то компенсировать эксперимент, отчего мне, как материалисту и прагматику было тоскливо…