Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 5

22 июля 1894 года. Санкт-Петербург

Я пил чай.

И далеко не всегда содержащий собственно чай. После той череды наваждений я откровенно побаивался налегать на кофеин. Осторожничал.

В общем — пил какой-то вкусный отвар, который я называл чаем для приличия, и перекапывал кипу свежих газет.

Я себе уже завел маленький аппарат чтецов, которые просматривали газеты и выделяли главное, формируя лаконичные выжимки. И осваивали они как российские и европейские, так и заморские газеты, охватывая буквально весь мир.

Этот подход стоил денег.

Заметных.

Но окупалось полностью. До последней копейки. Потому что я читал краткую сводку новостей буквально за четверть часа. И если ничего интересного не находил, переходил к другим делам. А если случалось — просто помечал интересные новости и мне их разворачивали.

Получалось почти как старая-добрая новостная лента в смартфоне, только вместо многих тысяч индусов на удаленке, что имитировали отдельные нейросети, у меня трудились представители иных народностей…

Дочитал.

Сегодня было скучно.

Настолько, что моя паранойя заставила меня усомниться в адекватности материалов, которые подобрало мое мини-агентство. И даже захотелось создать еще парочку конкурирующих.

Дороговато.

Зато меньше шанс оказаться в информационном пузыре.

Кроме того, такого рода информационные агентства могли заниматься и другими важными вещами. Например, сканировать планету в поиск талантливых людей и идей. Или, скажем, шерстить патентные бюро.

Вообще, идея создания не крупных спецслужб, а агентств по американской модели, меня прям захватила. Случайно о ней подумал и увлекся.

Почему так?

Конкуренция.

Просто конкуренция.

Главное — приглядывать за кадровой политикой. Чтобы эти агентства не спелись или того хуже — их не перекупили. А такой сценарий был более чем реален. Да, радикально сложнее, чем с одним-двумя крупными департаментами. Принципиально сложнее. Но реализуемо. По разным сценариям.

Впрочем, я не был идеалистом и понимал — все плохо. Любой шаг ведет к проблемам. И для каждого поколения — нужна своя война. Просто по возможности было бы неплохо избегать действий, заводящих в стратегические тупики. А в остальном… разберутся. А не разберутся, значит, дураки, значит, туда им и дорога. Ведь как ни поступи — обязательно спустя время окажется, что ты ошибся и можно было лучше…

И тут в дверь постучали, вырывая меня из задумчивости.

— А? Кто там?

— Георгий Александрович, к вам гости, — произнес секретарь. — Духовные лица.

— Им разве назначено? — удивился я, так как ни с кем из духовных лиц встречаться не планировал.

— Никак нет. Но они принять просят.

— И кто там?

— Митрополит Финляндский и ректор Московской духовной академии.

— Они сказали, зачем пришли?

— Нет.

— Хорошо. Тогда передай им, что я сегодня очень занят. У меня пост.

— Какой пост? — удивился секретарь. — Сейчас же нет поста.

— Ну хорошо. Придумайте что-то иное. Пусть будет тост. Да. Скажите — пью с горя, скорбя по пропавшему брату и ушедшей от меня любовнице.

— Вы откажите им в приеме? — немало удивился секретарь.

— Не имею ни малейшего желания общаться с лицами духовными. — произнес я и заметил полное недоумение на лице секретаря. Вспомнил про мистические слухи, которые ходили вокруг моей персоны. И, тяжело вздохнув, уступил. — Ладно, зови.

— А чай?

— Посмотрим. Сначала я хочу понять: зачем они пришли и что от меня хотят.

Секретарь кивнул и вышел.

А я…

Я был напряжен, ожидая всего чего угодно, вплоть до попытки провести экзорцизм через ликвидацию. То есть, открыл кобуру и взвел курок револьвера. Мало ли?

Гости вошли.

— Здравствуйте, — произнес я, вставая. — Признаться, не ожидал вашего визита.

— Ваше императорское высочество, — произнес митрополит, — прошу простить нас за вторжение, но вопрос очень важный.

— Садитесь, — указал я им на диван.

Они покладисто прошли и разместились.

— Так что это за вопрос?

— Ваш родитель чувствует себя неважно. Злые языки говорят, что ему осталось мало. Поэтому мы хотели бы прояснить позицию наследника по одному очень важному вопросу.

— А почему вы пришли ко мне? Наследник — мой брат.

— Георгий Александрович, — с легкой укоризной произнес ректор, — вы не хуже нас знаете, что ваш брат сбежал со своей любовницей.

— Предполагать — предполагаю, но не знаю. Его пока не нашли, и его судьба не прояснилась.

— И все же духовенство считает вопрос решенным. Если император не утвердит его брак, то наследник — вы. А он его никогда не утвердит.

— Не говорите гоп, пока не перепрыгнули.

— Мы понимаем вашу осторожность, — кивнул митрополит.

— Не понимаете, — возразил я. — Представьте. Николая с Алисой видят в православной церкви где-нибудь во Франции. Причем и он, и она стоят службу, исповедуются и причащаются чин по чину. О чем доложат отцу?

— О том, что их видели.

— Нет. — покачал я головой. — О том, что они обвенчались, иначе зачем ей принимать православие? Будьте уверены — так поступить могут. Чем это закончится? У отца плохое сердце и высокое кровяное давление. Понимаете? Если он слишком сильно разволнуется, то может и умереть от апоплексического удара.

— И наследником станете вы.

— Нет. Потому что ничто не мешает Николаю и Алисе заявить, что они не венчались, а просто путешествовали вместе. Алиса же приняла православие, вдохновившись душеспасительным и духоскрепным поведением Николая. Вариант?

— В это никто не поверит.

— Ой ли? — усмехнулся я криво. — Вы думаете, что все это старое чиновничество прям хочет увидеть меня императором? А вот я так не думаю. С Николаем им будет совершенно точно проще и легче воровать. Быть может, даже проще, чем с моим родителем.

— И вы думаете…

— Я думаю, что не нужно суетиться. Знаете, тут как в шутке опытного сторожа огородов. Картошку воруют? В мешки засыпают? Будь хладнокровен! Пускай докопают!

Мои гости сдержанно улыбнулись.

— Поэтому я предлагаю — пускай докопают. И наш разговор лучше отложить.

— И все же мы хотели бы у вас спросить. Не как у наследника, а как у великого князя. Как вы относитесь к восстановлению патриаршества?

— Напомните мне, пожалуйста, почему Петр Великий не разрешил выбирать нового патриарха?

— Петр Великий находился под сильным влиянием протестантизма.

— Почему же он тогда не принял лютеранство? А он мог. Момент был подходящий. Но он так не поступил. Хотя церковь делала все для того, чтобы он обрушился на нее своим гневом. Слухи мерзкие распускала и к власти рвалась, не брезгуя ничем. Или вы забыли, что еще Никон пытался утвердить в России папоцезаризм с доминантой духовной власти над светской?

Эти двое поморщились.

— А что? Разве не так?

— Это наветы.

— Я читал переписку Алексея Михайловича, в которой это подается прямым текстом. — соврал я, не моргнув и глазом. — И он терзался, не зная, как лучше поступить. Если по справедливости, то Никона требовалось казнить за измену, но убивать лицо духовное ему не хотелось, это выглядело в его глазах делом почти кощунственным.

Они промолчали.

Лица стали прям сложные-сложные, так как они явно не были готовы к такому повороту. Я же улыбнулся и чуть спустил пар:

— Хорошо. Зайдем с другой стороны. Зачем вам патриарх?

— Чтобы укрепить церковь.

— Зачем?

— Как зачем? — опешили эти двое.

— Вы называете меня наследником. Вот и ответьте мне как наследнику — зачем мне укреплять еще одну не лояльную престолу структуру? Да еще за счет бюджета страны.

— Церковь верна престолу!

— Да? А разве не Богу? Не хочу показаться невеждой и «Слуга двух господ» Карло Гольдони — бесконечно веселое произведение с добрым и славным концом. Но на практике там не бывает. Если ты служишь не одному господину, то рано или поздно возникает конфликт интересов и тебе придется выбирать сторону. Не так ли?

— Мне кажется, что вы ставите вопрос не так. — осторожно произнес митрополит.

— А как надо?

— Мы все служим господу. И император, и церковь. Просто по-разному.

— В этом и проблема. По-разному. Из-за этого возникает конкуренция и конфликт интересов. Что приводит к перегибам в разные стороны. То светская власть громит церковь всеми доступными способами, как те же революционные французы. То церковь громит светскую власть, парализуя ее, как случилось в той же Восточной Римской империи, известной также, как Византия.

— Человек слаб, — развел руками ректор.

— Всю нашу историю он был слаб и творил дичь. Петр Великий устранил одно из противоречий. И вы теперь хотите его возродить? Хорошо. Это допустимо. Но зачем? Чтобы что?

— Как я уже говорил, чтобы укрепить православную церковь. — осторожно повторил митрополит.

— И как институт патриаршества это сделает?

— Понимаете, — начал ректор, — сейчас во главе церкви стоит человек светский. Это неправильно. Кроме того, у нас большие проблемы с коллегиальностью. Обер-прокурор Священного Синода сковывает совещание. Патриарх же будет человеком из церкви, погруженным в наши дела, понимающий их. Если же он станет сковывать совещание, то мы сможем его снять и выбрать нового. Это должно сильно ускорить и упростить принятие зрелых решений.

— Звучит разумно, — кивнул я. — А где здесь я и Россия?

— Простите? — переспросил ректор.

— Давайте зайдем издалека. Есть такая формула: «Вся власть от Бога». Так?

— Да. — кивнул ректор. — Есть такая формула.

— То есть, император — это суть наместник Бога на земле. Верно?

— Помазанник.

— Это не важно. Вы ведь согласились, что ВСЯ власть от Бога. ВСЯ. То есть, французскую республику тоже Бог попустил для чего-то. Быть может, для уничтожения местного духовенства, которое совершенно разложилось и было за это наказано? А потом еще и немцев прислал, чтобы после промывания желудка поставить французам пожарный клистир. Почему нет? Мы ведь не знаем его замыслов.

Они промолчали.

— Неудобная формулировка? — спросил я.

— Этот тезис обычно так не трактуют.

— А это не важно. Интертрепация дело вкуса. Сказано: «οὐ γάρ ἐστιν ἐξουσία εἰ μὴ ὑπὸ Θεοῦ[1] », значит, так и есть. Ибо сказано прямо и в лоб.

— В Богословии все тоньше.

— Понимаю. Да. Вы, к слову, не слышали такой анекдот? Изя, скажи мне, сколько будет два плюс два? А сколько вам нужно?

— Нет, не слышали.

— Жаль. Жаль. Кстати, вы так и не ответили, зачем мне как наследнику укреплять церковь, которая скорее вредит державе, чем помогает.

— Вредит⁈ Но почему вредит⁈

— Сколько лет Казань в руках России? Лет триста уже? Вы за триста лет не смогли провинцию обратить в православие? А Поволжье? А Кавказ? А Туркестан? А старообрядцы? Вы в курсе, что половина капиталов России в руках старообрядцев? Как так получилось? Кто это сделал? А Ливония и Финляндия с их протестантским населением? А старые земли Речи Посполитой с католиками и униатами? Где ваша работа? Чем вы вообще занимались, кроме умножения монастырей и решения хозяйственных вопросов? А эти духовно богатые прид… кхм… нетакуси, которые морочат людям голову?

— Простите, вы ком? — нахмурился ректор.

— О нетакусях. Не таких как все. Достоевский, Федоров, Толстой, Соловьев и прочие прекрасные люди, которые проповедуют духовность ради духовности, радикальный пацифизм и борьбу с государством. Попутно распространяя этический эталон монаха на мирскую жизнь. Отчего все к чертям рассыпается. Это ведь не одиночки. Это система. И вы ее поддерживаете. Зачем?

Я замолчал.

Они ничего не произнесли.

Просто смотрели на меня, хмурые и задумчивые, не зная, с какой стороны зайти. Потому что так в лицо им никто никогда и ничего подобного не говорил.

Чуть помедлив же, я резюмировал.

— Не поймите меня неправильно. Я — христианин. Но я сужу по делам, а не по молитвам. И дела ваши скверные.

— Вы же ходите в церковь, молитесь, исповедуетесь, причащаетесь… и так относитесь к церкви.

— А другой нету. — развел я руками. — Или что? Вы хотите, чтобы я протестантизм принял? Ислам? Буддизм? Что вы хотите? Вон у нас масса духовно богатых уже в этом буддизме по уши. А другая их часть тонет в каббале и оккультизме. Хорошо? Молодцы? Справились? Все ж по уму и по сердцу? Да? Профессионалы хреновы. К тому же мне не нравятся перекосы, а не сама церковь. Да и вообще — вам бы Николая убедить не совершать глупости. Я моряк. А он — молитвенник. Для меня настоящее христианство у Мульвийского моста, на острие клинка Велизария или Готфрида Бульонского[2] , а для него — в покаянии. Мы разные. И вам с ним будет проще. Хотя, конечно, я не думаю, что он решится на восстановление патриаршества.

— А вы решитесь? Вы же духовенство ненавидите. — спросил митрополит.

— Да бросьте. Никакой ненависти у меня нету. Просто честная оценка. Наше духовенство не справляет с поставленными перед ним задачами. То есть, оно некомпетентно. В массе. И все сильнее уклоняется в эту сторону. И вместо того, чтобы умножать христиан, оно их теряет. И я ничуть не против патриаршества. Нет. Я готов его вернуть. Но я не самоубийца, чтобы его возвращать как есть. Держава у нас трещит по швам под собственным весом, ибо прогнила насквозь. И я отлично понимаю, что наши враги целят в том числе и в православие как в наше духовное ядро. Но так дальше нельзя. Если они нас разобьют — все. Финита ля комедия. Иных православных держав и не останется. Кто там, Греция будет отбиваться? Не смешите конские подковы. Выжгут и вытопчут. И даже не заметят. А вы пацифизм, духовность… Предлагаете вашей духовностью пушки заряжать? Ну а что? Сим победим! У духовности, по слухам, отличное фугасное действие. Или хотите как-то иначе своими руками сгубить паству, ведя ее на заклание? Другой-то не будет, если эту перебьют!

— С божьей помощью сдюжим. — тихо произнес митрополит.

— А если нет?

— На все воля божья. — заметил ректор.

— Тогда нам с вами не по пути. — холодно произнес я. — Ибо я считаю, что Бог даровал человеку свободу воли. И спрашивает с него за дела его. Если же на все воля божья, то места для воли человека не остается. Это фатализм, типичный для протестантизма или ислама. Если же применить к этой позиции логику, то получается, будто Бог сам грешит нашими руками. Согласитесь — бред.

— Георгий Александрович, что вы хотите? — хмуро спросил митрополит.

— Понимаете, я сел тут выбирать имя для невесты. Ей ведь креститься нужно, выходя из протестантизма. И опешил. Вы никогда не смотрели на жития святых с юридической точки зрения? Или хотя бы с позиции здравомыслия? Вот я открыл одно. Читаю. Дама раздала имущество, начала бродяжничать и подбивать население к неподчинению властям, за что была убита и канонизирована. Взглянул на вторую — да то же самое. — произнес я, невольно вспомнив смешной эпизод из «Черных парусов» про сравнение картин… и с трудом сдержался от улыбки. — Вот. Посмотрел на третью — была из бедной семьи и сразу занималась агитацией неподчинения властям. Ну и как это понимать? Ведь вся власть от Бога.

— Что значит неподчинение властям? — поинтересовался ректор.

— В Римской империи были законы. Они предусматривали среди прочего почитание императора. У нас похожие действуют. И не только в отношении императора. Например, в армии и на флоте младший по званию должен отдавать честь старшему. В Риме все это было устроено схожим образом. Как и в любой развитой иерархической системе. И вот эта святая отказывается исполнять местные законы и подбивает к этому остальных. Разве не подобными идеями у нас секта бегунов живет?

— Это другое.

— Серьезно? А что? Ведь вся власть от Бога. Дословно.

— Георгий Александрович, боюсь, что мы сейчас не готовы к такому разговору.

— Я думаю, вы уже отлично поняли — я не хочу быть ни наследником, ни императором. И наговорил вам всего этого, чтобы церковь уже включилась и нашла этого придурка! Идиот… боже… какой же он идиот… Ну хочешь взять себе в жены эту бабу — ну сделай все по-человечески.

Я встал и прошелся по кабинету.

— Передайте Николаю, что, если он вернется домой и повинится перед отцом, он его простит.

— Мы постараемся. — кивнул митрополит.

На этом гости откланялись.

Вежливо.

Чинно.

Вышли на улицу. Сели в пролетку. Одну на двоих. Вторую отпустили.

— Какой интересный человек, — произнес митрополит.

— Не понимаю я его. — покачал головой ректор. — Выглядит как наследник. Ведет себя как наследник. Говорит как наследник. А им становиться не хочет.

— Он торговался, — грустно улыбнулся митрополит.

— Торговался⁈ ТАК⁈

— Непривычно, соглашусь. Но важное другое — он сказал, что не против возрождения патриаршества. Это самое важное в этой беседе. В отличие от Александра и, пожалуй, Николая. Тот был против и едва ли своего мнения поменяет.

— И что этот хочет взамен? Я, признаюсь, когда слушал его, испытывал бурю эмоций. Мне было сложно сдержаться и не попытаться этого мальчишку осадить. — грустно произнес ректор. — Он словно специально цеплял за больные места.

— Он проверял нашу выдержку.

— Не похоже на то.

— Не все то, чем кажется. — улыбнулся митрополит. — Он прямо сказал, что готов вернуть патриаршество, и назвал свою цену. Это активный прозелитизм и борьба с идиотами. Причем, положа руку на сердце, его претензии прозвучали более чем трезво. И я, признаться, и сам не понимаю, почему бывшие владения Казанского ханства давно не обращены в православие. С прочими землями еще можно обсуждать и спорить, а тут — прям провал.

— Но манера… — покачал головой ректор.

— Мы были в логове человека, который за минувший год чуть с ума не свел половину Европы. Что вы от него хотите?

— Уважения к святыням.

— Молитесь о том, чтобы эти его слова о житиях остались лишь перчиком, которым он нам нос пощекотал. Если они выльются за пределы кабинета — бед не оберемся.

— Меня он пугает, — покачал головой ректор. — Может это кощунство, но…

— Не надо, — перебил его митрополит. — Не надо говорить то, за что вам потом будет стыдно. Мне тоже не понравился его тон, но в конечном счете он прав. Враги метят в православие. И если Россия падет, больше православию будет не за что зацепиться. Греция, Болгария, Сербия и Румыния не удержат его. Слишком слабые. Их раздавят. Сомнут. А потом сотрут и православие, как было в Египте, Иудеи, Сирии, Анатолии и прочих местах.

— Но манера…

— Попробуйте за деревьями разглядеть лес. Видите, я же не тревожусь по поводу его манеры.

— И я вам завидую. Такая выдержка!

— Я просто наблюдал уже, как он общается с людьми. Он любит подтрунивать и прощупывать человека. Словно проверяет его. Словно надавливает и ждет, когда из собеседника говно польется. Если выдержишь — дальше уже легче. К некоторым он сразу с уважением, но тех, в ком не уверен, проверяет столь странным образом.

— Фу… мерзость.

— Лучше так, чем Александр или Николай, которые десятилетиями могут ждать, когда проблема сама рассосется без их участия. С ними вообще не о чем разговаривать. Хотя с виду богобоязненны и правильны. Простим ему грубость. Не это главное.

— Простим… — нехотя произнес ректор. — Когда вы намерены продолжить разговор?

— Когда станет ясно, что случилось с Николаем…

Я же тем временем дальше пил чай.

Эти два человека были мне хорошо известны в силу их высокой активности. Митрополит Финляндский и Выборгский Антоний отличался очень интересным образом мысли. Он стремился к объединению христианства и возрождению его архаичной модели со Вселенскими соборами, держась при этом весьма осторожной позиции в политике.

Его спутник — ректор Московской духовной академии архимандрит Антоний — был совсем из иного теста. Он не скрываясь тяготел к папоцезаризму и поздневизантийской духовной традиции. Да, так же, как и его тезка, стремился к возрождению патриаршества, но совсем по другой причине.

Два человека — два полюса — два мира.

Зачем я с ними так говорил?

По той же самой причине, по которой я с таким рвением готовил свой полк морской пехоты и личную охрану. Мне кровь из носа требовалось повторение восстания декабристов. Чтобы враги вскрылись. И чтобы не требовалось вести долгую и мучительную работу по их выявлению, расследованию, осуждению и дискредитации. Я ведь не Николай Павлович. Я ведь уже подумываю о расстрельных полигонах, ибо прощать никого не собираюсь. А тут такой удобный случай для повышения накала обстановки. Помню, в свое время, играя в глобальные стратегии во время долгих морских переходов, я очень любил такой прием. Не ждать, когда недовольная группа восстанет, а провоцировать ее и зачищать физически. Да — там игра, но чем черт не шутит?

[1] «οὐ γάρ ἐστιν ἐξουσία εἰ μὴ ὑπὸ Θεοῦ» (Римлянам 13:1). Дословно «Нет власти не от Бога». Обычно по-русски это переводят «Вся власть от Бога».

[2] Здесь идет отсылка к битве у Мульвийского моста в 312 году между Константином Великим и Макренцием. По легенде Константину перед битвой явилось знамение в виде Хризмы, начертав которую на щитах он и победил превосходящие силы. Дальше идет отсылка к кампаниям восточно-римского полководца Велизанрия, который смог вернуть Рим и восстановить единство большей части Римской империи. Дальше идет отсылка к Готфруа де Бульон — одному из руководителей Первого крестового похода, который отбил у мусульман Иерусалим и стал его правителем.