Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 4

18 мая 1894 года. Санкт-Петербург

Рачковский зашел в кабинет. Молча подошел и положил на стол телеграмму. Краткую.

«БОР ПАЛ СПЕЦИИ»

— И как это понимать? — спросил я.

— Великий князь Алексей Александрович умер от передозировки.

— Ему помогли?

— Насколько я знаю — нет. Он как узнал, что Николай Александрович пропал — сам не свой стал. Много пил и кричал. Чаще обычного употреблял. Видимо от одной мысли, что вы можете занять престол, ему становилось дурно.

— Подробности уже известно?

— Увы. Он обычно гулял до утра, потом спал до вечера. Вот его никто и не беспокоил в отеле, ждали, когда выйдет сам.

— А девочки?

— Да по-разному. Нередко они его слегка обкрадывали и уходили сразу, как он отключался. Если так, то они тоже ничего могли не понять. Или наоборот — увидеть, что ему стало плохо и сбежать, чтобы их ни в чем не обвинили.

— Ясно. Кто уже знает?

— Пока — я. Уже телеграфировал в Петергоф. Полагаю, что к вечеру вся столица будет знать.

— Хорошо. Новость, на самом деле очень светлая.

— Он ваш дядя.

— Он кусок протухшего мяса, который разворовывал казенные бюджеты. И славно, что он сам сдох, как падаль.

Рачковский усмехнулся.

Холодно.

Ему нравилось, когда я так говорил.

— А что по Николаю?

— Ничего нового пока нет. Выехал в сторону Выборга. Автомобиль лежал в канаве, не доезжая пары верст до города. Причем хорошо лежал — сразу не приметишь. Дальше его следы теряются. Слухи разные, но никакого подтверждения.

— А Алиса?

— Пока где-то в Померании. Но опять же — по слухам. У меня там агентуры нет. Я направил нескольких человек из других регионов туда, но это вряд ли что-то даст. Если только случайно заметят интересующих нас персон.

— Деньги в Стокгольме кто-то снял. Кто? Двести тысяч золотом — сумма немалая. Это ведь точно не одиночка.

— Может и одиночка, — пожал плечами Рачковский. — Что ему мешало за несколько заходов перетаскать в другие банки? Разбив на три, на четыре, на пять банков.

— Алиса?

— Мы не знаем. Она, на самом деле, очень много времени проводила в Англии. Как они с вашим братом встретились в Варшаве, так и засела. Лишь изредка выбираясь в Германию и к нам. Причем часто инкогнито. В самой Англии она тоже жила очень замкнуто и редко показывалась на людях.

— Я смогу ответить, где Николай, если мы сможем понять — он сам все это планировал или его вели?

— Думаю, что вели. При всем уважении он трусоват и глуповат. Для организации такого предприятия нужно иметь смелость, решительность и определенную авантюрную нотку.

— А что королева Виктория?

— Насколько мне известно, ее люди тоже ищут этих двоих. Или она создает видимость, что вряд ли. Так как они работают тихо. Много агентуры подняли.

— Кто-то уже делал заявления по вопросу?

— Только барон Фридрих Гольштейн. Но этого хлебом не корми — дай про нас гадость какую-нибудь сказать.

— У вас есть на него дело?

— А как же? Но зацепок мало. Он уже старые и не очень активные, а когда следил я, увы, не занимал своего поста.

— Неужели не осталось никаких следов?

— Мне о них ничего не известно. Только публичные скандалы, вроде его адюльтер с женой сенатора. А вообще он как человек очень закрытый. Просто предельно.

— Где он сейчас живет?

— В Берлине. Занимает скромную для своего положения квартиру в три комнаты, очень скудно обставленных по словам тех, кто бывал там.

— Я не путаю? И именно из-за русофобии фон Гольштейна Бисмарк с ним разругался, не так ли? — спросил я.

— Да, все верно. Он один из самых последовательных русофобов среди влиятельных персон Германской империи. С поистине огромным влиянием, природа которого мне не ясна.

— И мне. — кивнул я. — Он ведь потерял все свое состояние, когда жил в Северной Америке, еще в шестидесятые. С тех пор ведет скромный образ жизни. А порой и не ясно на какие средства.

— Все так. — кивнул Рачковский.

— Значит он на кого работает. На кого?

— Я не знаю. Он осторожен.

— Давайте работать методом исключения. — произнес я, чуть помедлив. — Он за союз с какой державой радел?

— С Австро-Венгрией в первую очередь и с Великобританией.

— А где у нас главные центры русофобии в Европе?

— Там же.

— Хорошо. Значит Австро-Венгрия. Просто замечательно. Сам барон русофоб. Из-за чего?

— Этого никто не знает. — пожал плечами Рачковский. — На самом деле Гольштейн не столько русофоб, сколько большой любитель Австрии.

— И его тяга к союзу с Австрией это… он их агент что ли?

— Может быть. Объяснить эту страсть к Австрии иначе сложно. Основная идея его политики — спасения Германии от изоляции. Он это пытался реализовать через союз с Австрией, ради чего последовательно рушил союз с нами.

— Очень интересно… очень… то есть, союз Германии с Россией не спасает ее от изоляции, а с Австро-Венгрией спасает. Прям логика чемпиона!

— Да. Насколько я знаю — он явно не дурак. Однако композиция идиотская. Значит он был чем-то еще мотивирован.

— Деньги? Нет. Он жил бедно. Может быть компромат?

— Может быть, — покивал Петр Иванович, — по слухам именно барон Гольштейн спровоцировал отставку Бисмарка. И вообще — снял много служащих в Германской империи. И говорят — все это он делал через компроматы.

— Которых у него быть не могло.

— Точно.

— Интересно даже, чем таким вкусным австрийцы его зацепили, что он там грызет костью германского союза с ними? Это вообще крепко заставляется задуматься. В Австрии ведь масоны запрещены, так?

— В Австрии — да. А в Венгрии — нет. И сейчас Венгрия один из крупнейших центров масонства в Европе. Они если и уступают Англии и Франции, то не сильно. Собственно активная экспансия Австро-Венгрии на Балканы — это как раз их работа. Вене оно не нужно, но давление Венгерской стороны порой удивительно велико. Русофобия тоже из Венгрии идет.

— Угу… угу… — покивал я. — А там еще горячие сербы, которых провоцировать одно удовольствие. Да-с. Нужно с этим гадючником что-то делать. Силовые акции вряд ли актуальны. Значимый отряд мы туда не проведем и уж тем более не выведем.

— А больше ничего и не сделать. — пожал плечами Рачковский.

— Надо узнать с каким группами венгерских масонов сношается Гольштейн и где они базируются. Вы ведь понимаете, что эта политика барона направлена на защиту венгров от русских войск?

— Теперь понимаю, — кивнул Петр Иванович. — Это не точно, конечно, но весьма и весьма вероятно.

— Так что, сможете выяснить связи?

— Попробую, хотя это очень непросто будет. Барон скрытен. Да и зачем?

— А я подготовлю маленькую оперативную группу. Попробуем сходить в гости к нашим друзьям.

— Зачем? — напрягся Рачковский.

— Ничего такого, — улыбнулся я. — Просто попробуем похитить документы, которыми венгры шантажируют Гольштейна.

— Это практически не осуществимо.

— Почему?

— Ну… — он растерялся, так как ответ «потому» выглядел откровенной глупостью.

— Вы же сами сказали, что масоны в Венгрии легальны и очень популярны. Их никто не трогает. Они живут тихо, мирно и очень комфортно. Поэтому, — улыбнулся я, — едва ли что-то ожидают. Впрочем, второго шанса у нас не будет. И мы должны справиться с первого раза. Кстати, с этой вылазкой и свяжем выход в свет «протоколов масонских мудрецов», смешав с говном не масонов вообще, а венгерских. Уверен, что французы активно помогут нам в этом, если мы начнем их отмазывать и говорить, что плохие масоны в Венгрии. Сатанинские ритуалы там, вампиризм, человеческие жертвоприношения и прочая жуть.

— Может быть… — задумчиво произнес Рачковский. — Это будет очень сложно.

— У вас есть агенты, которые могут справиться?

— Да, — после долгой паузы произнес он. — Возможно у меня они есть.

— Сколько их?

— Восемь человек.

— Так их и пронумеруем в личных делах «агент 001», «агент 002» и так до «агент 008». Чтобы сбить с толку. Трехзначная нумерация ведь подразумевает до тысячи сотрудников. Вот пускай и ищут, если утечка случится.

— Хорошо.

— Сколько вам нужно времени?

— Понятия не имею. Честно. Куратор может работать с бароном через кого угодно.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — Ступайте.

Он вышел с очень озадаченным видом, а я взял бумагу и начал писать письмо Бисмарку.

'Дорогой Отто Карлович, как ваше здоровье?

Надеюсь, все хорошо, и вы можете уже отдохнуть от тяжелых сапог и палаша.

А у меня беда.

Ваш жеребец гольшинской породы, что вы подарили мне на день рождение, подвернул ногу. Врачи предлагают усыпить. Но я ищу способ вылечить. Жалко такого красавца на колбасу пускать. Прошу при оказии выслать мне ветеринара, который бы смог взяться за такую работу.

Ваш Георг'

Написал.

Перечитал.

Усмехнулся. И вызвав одного из казаков отправил срочной почтой Бисмарку. Вся его корреспонденция читалась. Это было очевидно. И писать открыто я не решил. Потому и начеркал такой взор в надежде, что старик еще борозды не испортит и поймет простенькую аллегорию.

И только я закончил, как заявился секретарь.

— К вам морской министр.

— Чихачев? — немало удивился я.

— Да. Николай Матвеевич Чихачев.

Глянул на часы.

Прошло чуть больше часа с того момента, как ко мне явился Рачковский.

— Оперативно, — хмыкнул я, натурально переоценивая Чихачева.

До того я думал, что он обычный слизняк, который просто забился в складки местности и не отсвечивает. Но нет. Это была очевидная ошибка.

Он был опытным и ловким чиновником с удивительной скоростью реакции и чутьем. И то, что до того он так извивался говорило только о компромате, который держал его на крючке.

Зашел.

— Проходите, присаживайтесь, — произнес я, указывая ему на мягкое кресло.

— Благодарю, — чинно кивнул адмирал. — Но прежде я хотел бы выразить вам свои соболезнования по поводу безвременной кончины вашего дяди…

— Да-да, — перебил я его. — Земля ему стекловатой. Вы лучше мне другое расскажите, чем он вас так держал?

Чихачев замер.

— Да бросьте. Вы же не хотите, чтобы вас этой дрянью снова шантажировали? У нас тут, знаете ли, завелись мерзавцы, которые достали честных людей всякими глупостями. Ну хорошо — может и не глупостями. Но в таких делах ведь важно на чьей ты стороне, а не то, что сделал, не так ли? — спросил я елейным голосом и максимально благодушно улыбнулся.

Чихачев нервно сглотнул и выступивший на лбу пот. А глаза… О! Их выражение едва ли смог бы повторить даже самый опытный актер. Такая глубина, такая экспрессия…

* * *

Кайзер Вильгельм II внимательно посмотрел на Бернгарда фон Вердера — посла Германской империи в России, который по его приказу незамедлительно явился из Санкт-Петербурга. Старый служака. Очень старый. Семьдесят один год от роду, а все тянет лямку и, как о нем отзывались, неплохо это делает.

— Что у вас там происходит? — с порога поинтересовался кайзер.

— Ураган, ваше величество. Наследник пропал, на его брата Георга совершено покушение английским лордом, а яхта североамериканских миллионеров Вандербильтов стоит на рейде рядом с императорской. Сам же Александр Александрович с Марией Федоровной засели в Петергофе, в то время как столица уже которую неделю стоит на ушах.

— Что за человек этот Георг?

— Он многослоен, ваше величество. Лично храбрый и решительный, порой до безрассудности. Во время покушения он остановил свою охрану и лично вышел к лорду Розбери. Словом спровоцировав его действовать спонтанно. А потом ловким выстрелом из револьвера прострелил ему кофр с бомбой прежде тот смог ей воспользоваться. Любит шутки. Разные. Порой такие острые, что от них умирают. Думаю, о его газетных кампаниях вы наслышаны. Занимается большим количеством тихих дел, которые не афиширует. Очень серьезных дел. Если угодно — с виду он скорее напоминает Иоахима Мюрата ставшего насмешливым, но это — маска, за ней натурально железный Даву.

— Вы уверены? — встревожился кайзер, что, разумеется, скрыть не смог. Все эмоции у него были на виду. — А как же разговоры о том, что он вольтерьянец?

— Вольтерьянец, ваше величество. Как есть. Старой закалки. Впрочем, он этого и не скрывает. Я однажды был в его кабинете и он, я вам скажу, очень интересен. Гостя встречает парадный портрет Петра Великого работы Делароша. Копия. По правую руку — рабочая зона. Очень практичная и утилитарная. Ничего лишнего, но все что есть предельно добротно. Массивный стол, несколько книжных шкафов, пара досок, которые, впрочем, были закрыты шторками, несколько гостевых стульев вокруг маленького приставного столика, чтобы проводить небольшие совещания. Никаких украшений. Только полированный массив дерева и стали, а также немного стекла. Хорошее освещение, притом странное — там нет теней. По левую руку — зона отдыха и бесед. Пара диванов. Чайный столик. Четыре мягких кресла. Еще несколько шкафов с книгами. И небольшая галерея малых портретов. В центре Старый Фриц, Наполеон Бонапарт, Екатерина II и Густав II Адольф. Их обрамляют Вольтер, адмирал Ушаков, фельдмаршал Суворов, принц Евгений Савойский, Отто фон Бисмарк и кардинал Ришелье. На рабочем столе, к слову, у него стоит еще несколько маленьких статуэток, но я их не разглядел. Что-то странное.

— А что в книжных шкафах?

— К сожалению, с его личной библиотекой я не смог познакомиться. Их прикрывают дверцы с матовым стеклом. Да и разговор у нас был достаточно короткий.

— Вы много общались вне этой встречи?

— Несколько десятков раз. В том числе довольно долго семь раз. И дважды я смог его вывести на серьезные беседы, хотя это сложно. Если он не желает того, то ничего кроме колкостей ты не добьешься. Причем порой таких метких и обидных, что непросто сдержаться. Но если получается его заинтересовать, то… — фон Верден замер, — то ты сталкиваешься с человеком, который безжалостен, рационален и циничен ко всем, включая себя. И будьте уверены — именно это и есть настоящий Георгий. А все остальное это просто костюм и маска.

— И как он относится к нам?

— Я бы назвал его лидером германской партии при дворе, если бы… — фон Верден замялся.

— Если бы, что?

— Если бы не Берлинский конгресс, ваше величество. Он считает, что мы предали их. Подло ударили в спину. Они помогали нам создать Германскую империю, став нам надежным тылом. А мы… ведь Черноморские проливы для них вопрос выживания, по его словам.

— И что он собирается предпринять?

— Пока сложно сказать точно. Однако он к чему-то готовиться и окружается себя промышленниками и прогрессистами всех мастей. Теми, кто хочет менять страну, развивать ее. Сейчас его интерес сосредоточен на востоке, где Россия пытается выйти к китайским рынкам. Союз с Вандербильтами напрямую связан с этим. И не только. Порой кажется, что он буквально челюстями лязгает, глядя туда.

— Вы его описываете, словно какое-то чудовище.

— А так и есть, ваше величество. — чинно произнес фон Верден. — Сам он себя в шутку называет ласковый и нежный зверь.

— А вы? Как вы его называете?

— Я его если и называю, то максимально уважительно.

Вильгельм еще сильнее нахмурился, не ожидая такого ответа, посол же продолжил:

— Поймите меня правильно, ваше величество. Я не трус, но его я побаиваюсь. Хотя за все время нашего знакомства он в целом вел со мной достаточно вежливо. Но я видел, как изощренно он уничтожил Победоносцева. Как довел до совершенного отчаяния генерала Драгомирова. Как от его шуток жены в Англии поругались с мужьями…

— Погодите, — перебил его кайзер. — А что случилось с генералом Драгомировым?

— Он сидит в своем поместье и горько пьет месяца два уже. Потому что в России вышла целая серия шутливых фельетонов о «сказочном идиоте» генерале Пулядурове. Формально — никаких имен, а события вообще происходят в Тридевятом царстве. Но в этом образе без всякого труда обнаруживается именно Драгомиров, которого мешают с ТАКОЙ грязью, что и не пересказать. Буквально персонализируя в нем все армейские пороки с массой шуток-прибауток, которые уже разошлись по народу.«Чем больше в армии дубов, тем крепче оборона» , — в том смысле, что «дубы» — тупые и некомпетентные офицеры с генералами…

А дальше фон Верден добрые полчаса рассказывал кайзеру все эти байки. Поясняя их. Что порой вызывало у кайзера чувство, близкое к зубной боли, а порой истеричный смех…

— Но зачем⁈ Зачем все это⁈ Георгу заняться нечем?

— Он попытался вести разумный диалог с военным министерством и указывать ему на недостатки. Но его в целом проигнорировали. Да, позволили немного поиграться, но генерал Драгомиров — главный идеолог русской армии, посчитал все это блажью царского сынка и даже попробовал выставить Георга амбициозным дурачком, что вздумал поучать опытных генералов. Хотя, насколько я могу судить, вопросы тот задавал грамотно и суждения высказывал весьма разумные. В общем — этот выпад оказался большой ошибкой Драгомирова, которая стоила ему службы и репутации, равно как и всей его доктрины…

Посол ушел, а кайзер Вильгельм II еще довольно долго вышагивал по своему кабинету. Молча. Он думал и сравнивал слова, сказанные Бисмарком и Верденом с тем, что про Россию и русских ему болтали обычно. И это сравнение ему решительно не нравилось.

Колосс на глиняных ногах.

Варварское болото.

И прочее, прочее, прочее…

Но эти двое этого не видели. Эти двое явно боялись. Один старый прусский генерал, притом пехотный, которого мало чем можно было испугать. Второй — вообще чертям рога пообломал бы, если встретил. И они боялись того, что зародилось в этих проклятых варварских землях.

И тут его глаз зацепился за папку.

Ему ее принесли давно, но он все никак не находил время ее изучить, считая вздором. Но сейчас кайзер подошел и открыл ее. Взял в руки первый лист и медленно прочитал вслух:

— Аненербе.

Про себя прочитал все остальное. Чуть помедлил. Отложил этот листок и взял следующий, погружаясь в мир этого удивительного интервью…