Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 3

11 мая 1894 года. Санкт-Петербург

Я сидел на подоконнике и смотрел на Неву.

В лучах заката она выглядела очень интересно. Легкий ветерок трепал поверхность, из-за чего казалось, словно там текла не вода, а жидкий металл. Серый. Но изредка сверкающий, прорываясь сквозь оксидную пленку.

— Ты никогда не думала о том, как будешь жить дальше? — спросил я Зинаиду.

— Дальше? — повела она бровью.

— Да, дальше. Когда из экспедиции вернется твой муж. — ответил я, повернувшись и взглянув на нее.

Она развалилась на кресле.

Обнаженная.

Далеко не идеальная внешне, но страстная, словно мартовская кошка. И удивительно гибкая, словно гимнастка или балерина. Такие качества у дам меня всегда привлекали.

— Сомневаюсь, что он вернется.

— Но этого нельзя исключать.

— Да. Хотя никакого смысла в этом нет — его возвращение ничего не меняет. Он весьма прохладен к женскому полу.

— В самом деле?

— У нас с ним ничего нет и быть не может.

— Почему же? Ты говорила о платонической любви. Что мешает ей перерасти во что-то плоское? Тем более что после экспедиции он заматереет.

— Этому переходу мешают его вкусы. Когда я сплю с кем-то, он ревнует, да. Но не как муж, а скорее, как подруга, которая бы не прочь подменить меня. А я… признаться, я так больше не могу и не хочу. Ты сломал всю мою сказку, в которой я жила. И теперь я как пошлая и грубая мещанка просто хочу быть женщиной. С ним это едва ли возможно. С ним я могу себя чувствовать только сестрой или подругой.

— Все так плохо?

— Честно? Видеть его больше не могу. Даже говорить про него тошно.

Я же заржал, просто вспомнил одну песню группы «Сектор Газа».

— Ничего смешного!

Ну я ей и продекламировал ей кусочек, который завершался:

— … Вчера Кощей пришел. Хотела с ним разок. Он даже раз, козел, не смог…

— Боже! Что это? — расплылась она в улыбке.

— Ария Василисы Прекрасной.

— Откуда? Чье это?

— Понятия не имею, — соврал я. — Может быть, Барков в свое время расстарался.

— Опять ты откуда-то из воздуха достаешь невидимые буквы.

— Так многие поступаю. И твой супруг тоже.

— Да пошел он к черту!

— Зина! Ты же вышла за него!

— Чтобы просто сбежать из дома… чтобы… я была одержима всеми этими глупыми и странными идеями. Казалось, что высокая духовность сможет наполнить меня и сделать счастливой.

— Не наполнила? — стараясь не усмехнуться, спросил я.

— Наполнила. Чувством стыда и вины. Казалось, что мое естественное желание греховно и порочно. Что я сосуд греха и мне нужно работать над собой, чтобы достойной. А потом в мою жизнь пришел ты… и ушла пустота. Весь мир переменился. И я теперь по-старому не могу и не хочу.

— Только не говори, что я тебя наполнил духовно! — хохотнул я.

— Пошляк! — встречно хохотнула она. — Впрочем, в этом есть что-то. Потому что только рядом с тобой я стала принимать себя как женщина и не стесняться этого. Оказалось, что это все — естество, а не грех и порок.

— Строго говоря, для церкви — мы грешили. Оба. Этот грех называется прелюбодеяния. — с постным видом произнес я.

— Мой брак не консумирован!

— Для православия это не важно.

— Для меня это важно! Понимаешь? Не представляю себе, как для женщины это может быть неважно… просто не представляю…

— Таких в житиях хватает. — пожал я плечами.

— Но таких не встретить в жизни. Даже если терпит и смиряется — все одно — это неправильно! Противоестественно! Я знаю! Я была в таком браке! Это… не семья! Это уродство!

— Такова наша вера.

— Только не моя! Бог не мог такого заповедовать! Просто не мог!

— Он заповедовал плодиться и размножаться. Впрочем, ты ведь не хочешь детей.

— Я не знаю. Уже не знаю. Бастардов точно нет. Но от тебя я могу родить только их.

— Боюсь, что нам нужно завершать этот праздник жизни. Ты ведь знаешь, что я женюсь.

— Это должно что-то изменить?

— Ответь на это сама. Хотела бы ты, чтобы мужчина, от которого ты рожаешь детей, спал не с тобой, а с кем-то еще.

— У магометан такое допустимо.

— А у тебя? Ты бы сама такое приняла? Только честно.

— Не знаю.

— Женщина, милая моя Зина — чрезвычайные собственницы. Очень территориальные во всех смыслах этого слова. С мощной подсознательной программой поведения, направленной на выживание и успех своего потомства. Она никогда не станет добровольно делить мужчину и его ресурсы с конкуренткой. Ключевое слово — добровольно. Если это часть сделки — возможно. Но даже тогда они будут стремиться отжать себе максимум. Именно по этой причине гаремы всегда были и будут удивительными гадючниками.

Зинаида промолчала.

— Что мешает сделать меня частью сделки?

— Необходимость крепкого союза с ее кланом. Не забывай — я не принадлежу себе.

— Ой, да брось. Болтают, будто твой брат сбежал. Значит, императором будешь ты. Самодержцем всероссийским с абсолютной властью. Ты в праве делать, что пожелаешь.

— Все так. Я вправе делать все, что пожелаю, но только в том случае, если это «что-то» в интересах России. В противном случае либо я потеряю престол, либо мои дети. Весь восемнадцатый век Россию сотрясали дворцовые перевороты. Ты думаешь просто так?

— Это разве не в прошлом?

— Ну… как тебе сказать? Павел был убит для возведения на престол его сына — Александра, человека либеральных и проанглийских взглядов. К концу жизни тот стал более консервативен и пытался отстаивать российские интересы. Из-за чего его отравили, не дав подготовить как следует переход престола к Николаю — апологету консерватизма. Как итог при принятии престола Николая чуть не убили в ходе провалившегося декабрьского переворота. А потом, в ходе неудачного течения Крымской войны, отравили, дабы возвести на престол его сына — Александра II, человека либеральных и проанглийских взглядов. Повторить прием, как с Александром первым не удалось. Мой дед крепко занялся реформами. Спорными, но полезными. Из-за чего его убили, чтобы возвести на престол моего отца, который по большому счету и не правит, а подписывает те бумаги, что ему подсовывают. Откуда контрреформы и взялись. И, к слову, перед тем был убит его старший брат — цесаревич Николай. Его отравили в Ницце. Потому что он выглядел слишком самостоятельным.

— Какой кошмар… — покачала она головой.

— Публично такое не говорят. Но вот она твоя абсолютная власть во всей красе. Кровища и дерьмище. И постоянная напряженная борьба.

— Глядя на вашу семью этого не скажешь.

— В семье хватает ослов и прочих скотов. — пожал я плечами. — Понимаешь, так проще. Закрываешь на все глаза и собираешь монетки или не слезаешь со шлюх в Париже. Главное — не касаться дел и никого не дразнить.

— Разве это не ведет к катастрофе?

— Ведет. Но скотам так проще. Понимаешь? Вместо того, чтобы, стиснув зубы бороться, они кушают пирожные и украшают гильотину цветочками. Ту, которую сами же для себя и строят. Главное — не думать. Главное — не смотреть правде в лицо. Главное — не действовать, и не принимать на себя груз ответственности. И ничего не менять. Работает — не трожь. Это их принцип. Глупый и бездарный, но очень живучий. Они не понимают, что его почки отвалились уже поздно пить минеральную воду. Что лечиться нужно как можно раньше. И броненосцы топить, пока они чайники. Но нет. Закрывать глаза на проблемы проще. Замалчивать их проще. Поэтому я их и называю ослами и скотами. Ибо это уровень именно их мышления, но никак не человеческого.

— Таких ведь много. — растерянно произнесла Зинаида.

— Человек вообще условно разумен. Тут думаю, — тронул я себя за попу, — тут не думаю, — тронул за голову. Пока петух в жопу не клюнет — голова не включается у большинства. Ибо включатель в заднице. Они не понимают, что, если тебя петух начал клевать в афедрон, ты уже, скорее всего, труп и валяешься в канаве.

— Именно поэтому ты столько стреляешь и окружаешь себя головорезами?

— Лично преданными головорезами, Зина. Лично преданными. Да. И любовница — это точка слабости, уязвимости. Будь уверена — мои враги постараются сделать все, чтобы стравить вас с женой и создать через это мне максимально возможные проблемы. Ты же во всей этой истории станешь расходным материалом. Возможно, даже человеком, которым пожертвуют в удобный момент, если окажется удобным показать, как мои любовницы вешаются или иными способами сводят счеты с жизнью.

Зинаида промолчала.

— Покушения на меня уже начались.

— Ты их сам спровоцировал.

— Любой мало-мало самостоятельный правитель провоцирует их самим фактом самостоятельности. А я… я готовился к этому всему и специально провоцировал врага, чтобы он спешил, дурил и совершал ошибки. Пусть лучше так действует, на нервах, на эмоциях, чем хорошо подготовившись.

— Боже! Боже! — встала она. — Но я не хочу! Я просто не хочу возвращаться к Мережковскому!

— Не возвращайся. Выбери себе мужчину под стать. Который будет видеть в тебе женщину, а не поэтессу или духовно богатую личность. Но мы должны закончить наши отношения.

— Значит, это была наша последняя встреча?

— В плане близости — да. Но мы можем и дальше сотрудничать, если ты найдешь приличный повод для этого. В конце концов, нас сблизили не только гениталии.

— А что делать с мужем?

— Попроси развод. — пожал я плечами.

— А если он не даст его?

— Слушай, ты знакома и хорошо общаешься с Ермолаем, Никитой, Прохором, Асламбеком и прочими моими бойцами. Если ты попросишь их помочь его уговорить, то кто я такой, чтобы им запрещать в свободное от работы время помочь тебе? Да и Рачковский Петр Иванович не откажет. Ты, к слову, ему явно симпатична куда больше, чем собеседница.

Она снова промолчала.

Думала.

А где-то минут через двадцать оделась и ушла. Не мрачная и в слезах, а задумчивая. И, наверное, полчаса стояла на улице — в том месте, где лорд Розбери пытался в меня кинуть бомбу.

Я же устало развалился в кресле.

Никогда не любил такие разрывы. Уж лучше бы итальянские страсти с битьем посуды. Хоть чувство вины не возникает. А то… поматросил и бросил.

Конечно, ничего не закончилось. Я дал ей работу и интересное дело. Улучшил ее материальное положение. Изменил сознание, из-за чего она едва вернется к старым делам.

Но…

Все равно чувствовал себя мерзко.

С Крупской хотя бы у нас не возникло такой интимной теплоты. Слишком она деловая колбаска. И после нескольких горизонтальных контактов мы почти полностью перешли к сотрудничеству более разумному. Да и скучно с ней было. Слишком простая. Слишком прямая. Слишком правильная. В какой-то момент я даже стал понимать Владимира Ильича с его похождениями.

А тут…

Зинаиду было жаль.

Но иначе поступить я не мог.

Да, технически Консуэло бы терпела мои выходки, даже если я бы спал с половиной столичных дам. Но нормальных отношений с ней при этом построить было невозможно. Кроме того, если Ники действительно сбежал, то я становился наследником, а потом и монархом. То есть, человеком, задающем моду. Всем. От одежды и вкусов до поведения. И семья мне была нужна.

Очень нужна.

Кровь из носу, как нужна.

Не только и не столько у меня, сколько в стране — как базовая ячейка.

В свое время я читал у Стругацких идеи о том, что для перехода на следующий этап общественного развития нужно воспитать нового человека. И они предлагали для этого обобществить процесс. Что в последующих дебатах неоднократно опиралось на британских закрытые школы — интернаты.

Интересно.

Ценно.

Важно.

Но я отлично знал, что Британскую империю создавали с XVI века люди с домашним образом и клановым мышлением. А переход к этим самым закрытым школам-интернатам в середине XIX века породило элиты, которые все похерили с удивительной скоростью. И довели к началу XXI века Великобританию до совершенного ничтожества. Хотя скатилась она в это состояние уже в годы Первой Мировой войны, начав быстро рассыпаться, словно кусок сахара-рафинада, упавшего в горячий чай. Флот, промышленность, экономика, население… все на чем зиждилось могущество Великобритании, в руках этих «новых людей» буквально гибло. Все, чего они касались.

Сколько я не думал, попав сюда, так и не смог понять, как обойти семью. Все что я вспоминал и узнавал, показывало — семья база. Хорошая, здоровая семья. Классическая, традиционная. Причем не малая, а большая, когда человек вырастает встроенный в большой коллектив родственников.

Да, случалось всякое.

Но это казалось совершенно необходимым условием сохранения психологического здоровья общества. Без этой маленькой деревни, в которой все и всё на виду, ничего не получалось.

Имелась и оборотная сторона у такой медали.

Скверная.

Такие люди всюду и всегда тащили своих родственников. Но с этим недостатком как-то можно было бороться. А вот как преодолеть атомизацию эмансипированного общества — нет. Потому что когда человек сам по себе, то он не имеет социальных зависимостей. Он вне единого полотна общества.

Независим.

В плохом смысле слова.

Это я хорошо помнил еще по прошлой жизни и тому, как часть выходцев с Кавказа себя вели, вырываясь за пределы контроля и влияния семьи и кланов. И уже тогда я понял, что семья и клан не компенсировать ничем. Особенно с развитием урбанизации, где слишком легко затеряться, занимаясь черт знает чем.

Архаично?

Может быть… может быть… но я никогда и не говорил, что я за прогресс ради прогресса. Мне результат был нужен, а не социальный эксперимент ради высоких идеалов.

Зинаида же…

Она сильная. Она справится…

* * *

А в это время в Берлине Отто фон Бисмарк вышагивал по дворцу, направляясь в ту же самую комнату, в которой Вильгельм II принимал его последний раз.

— Вы даже не представляете, как я рад вас видеть! — воскликнул кайзер вскакивая.

— И я, ваше величество. И сразу хочу вас от всего сердца поблагодарить.

— За что? — несколько опешил Вильгельм.

— За то, что позволили мне вновь почувствовать себя молодым. Этот Георг… он буквально вытряс из меня весь песок.

— Оу… — как-то даже смутился и удивился кайзер.

— Я там только в штыковую не сходил и под артобстрелом не посидел. А так… полная гамма ощущений. И взрывы, и стрельба, и падающие в обморок дамы, и какие-то безумные гонки на этих моторных колясках… У меня до сих пор, кажется, болит все тело. Но я счастлив.

— Это… это так неожиданно от вас слышать. — покачал головой Вильгельм, глаза которого горели. — И что вы скажете о нем? Здесь, в Европе, кажется, все сошли с ума от больных фантазий. Он фейри? Человек? Кто он?

— Стихийное бедствие, ваше величество. А все остальное — неважно.

— Вот так?

— Да, ваше величество. Насмешлив до едкости, умен, находчив, хладнокровен, в меру жесток и невероятно образован. Обладает мгновенной реакцией и достаточной решительностью, чтобы… чтобы стать головной болью. И, судя по всему, именно этот человек будет наследником России. Так что будьте уверены, все эти ваши советники, которые годами морочили голову на тему презрения к русским, еще поплачут горючими слезами. Он спросит с нас за все. И Берлинский конгресс, вкупе с нашим вмешательством, для него боль личная. Он ничего никому не простил.

— Слава богу, наша армия достаточно сильная, чтобы мы не нуждались в его прощении. — чуть скривился кайзер.

— Слава богу, ваше величество, что для него мы — немцы, бесконечно ближе французов и англичан, которых он терпеть не может. А что он может устроить, просто от скуки, вы прошлым годом видели. Помните ту шутку с телеграммами?

— Так это же не он!

— А кто⁈ — усмехнулся Бисмарк. — Это сделать мог только он. Иным бы такое даже в голову не пришло. А история со статуей, из-за которой французы с англичанами обмазали друг друга дегтем и обсыпали перьями? Сами, прошу заметить. А история со статьей об аристократических браках? А его выпады против социалистов и революционеров? Вы бы знали, во что он превращает свой дворец! О боже! Меня, старого служаку, чуть удар не хватил!

— Шутник, значит.

— Шутник, — кивнул Бисмарк. — Но эти шутки, лишь пыль, летящая в глаза. Настоящие дела он делает тихо. И он похлеще Петра Великого вцепился в модернизацию страны и армии. Воля ваша, но нам нужно возвращаться к старой политике, чтобы не последовать за Швецией, которая вовремя не сообразила, куда ветер дует.

— Вы сгущаете краски!

— Может быть, ваше величество. Может быть. Беда в том, что даже если Николай вернется и станет императором — это ничего не изменит. Георг его подавляет абсолютно. Он вождь, за которым собирается народ. Как Германарих. Там, на востоке, начинается гроза. И эта гроза помнит, что мы ее предали.

Кайзер вскинул подбородок, но промолчал. Хотел заявить что-то пафосное, но глянул на Бисмарка и понял, что не стоит.

Тот замолчал.

Кивнул, неловко щелкнув каблуками, и медленно вышел, так и не присев. Кайзер же налил себе бокал сухого вина. Выпил его и задумчиво произнес, глядя в окно:

— В конце концов, что я мог еще услышать от него?