Часть 3 Глава 6

Часть 3 Глава 6

5 мая 1895 года. Санкт-Петербург

Я стоял перед зеркалом и примерял свой новый мундир…

За ремонт и доработку кораблей практической эскадры во Франции мне папа отсыпал внеочередное звание. Сделав капитаном 1-го ранга.

Следом, за успешную кругосветку, накинул контр-адмирала.

Индийский конфликт он оценил «клюквой» за эпизод в храме, во время покушения, и мечами к Владимиру 3-ей степени, за взятие города. На самом деле по правилам и обычаям «клюкву» мне было давать нельзя, так как я имел Св. Анну более высокой степени, подаренную мне при рождении, но он сделал исключение.

Точнее, это мама.

Она настояла, чтобы я, как все приличные люди, носил эту чертову «клюкву» на эфесе. И в целом я был не против — ибо она красива.

За Гонолулу я получил мечи к Станиславу 2-ой степени.

Ну и за эпизод в Ла-Манше — золотое оружие. Хоть и моряк, но папа уважил — заказал реплику старинной рапиры конца XV века с мощным клинком из метеоритного железа. И вот на базе него уже и сделал «золотое оружие» с надписями: «За храбрость» и «От отца сыну». Ну и с георгиевской лентой. Заранее сделал, кстати. Просто они с мамой были уверены — рано или поздно пригодиться.

Как итог я в свои двадцать четыре года выглядел уже заслуженным человеком. Да, в чем-то мне подмахнули, но на флоте никто не бухтел и не возмущался.

Напротив.

Сам поход этот кругосветный и то, какого шороха мы навели, выступил невероятным фактором вдохновения. В кой-то век появился конкурс желающих поступить в военно-морское училище. И сразу большой — человек по десять на место.

Ну, а что?

Раньше флот был своего рода болотом для бедных дворян. И не то, что кругосветное путешествие, а даже просто ценз отходить было проблемой. А тут такие дела — как в старые добрые времена. Только в большем масштабе.

Историю же в Ла-Манше обсуждала вся Европа. В контексте того, что «русские уже не те» и «куда же делась их духовность и нравственность»? Но это — старшее поколение. Те, кто по моложе видели во мне фигуру, сравнимую с Наполеоном. И если у него поход в Египет в целом провалился, то я со своим дальним походом справился отлично — во главе королевства Гавайи встал Романов, и он принял вассалитет перед императором России. Официально. То есть, те земли де факто становились нашими…

Остальных участников похода тоже наградили. Не так щедро, конечно, как меня, но куда обильнее, чем обычно. Даже германских моряков и тех припомнили, выдав им сверх фрахтовочных выплат премию. Всем. Даже рядовым кочегарам на угольщиках. С моей подачи. Мама пыталась сопротивляться, не понимая, зачем это делать, но уступила. И теперь за мое, да и ее здравие много кто выпил в портах Германии, травя байки одна чуднее другой.

Казаков тоже наградили, по поданным мною представлениям.

Хотя им было это не сильно нужно.

Молодые, холостые парни оказались на Гавайях. То есть, там, где девицы все еще ходили с обнаженной грудью по местным обычаям. В том числе и красивые девицы. Так что им было не до медалек. Вообще. Они, когда я уезжал, уже начинали весьма интенсивно жениться. Впрочем, их тоже никто не забыл.

Нет-нет.

Блестки сыпались щедро…

Я же оказался в сложной ситуации. После получения звания капитана 2-го ранга меня еще сохранили на должности флаг-офицера младшего флагмана Балтийского флота. Номинально. Но теперь, став контр-адмиралом, я сам мог быть младшим флагманом. Звание позволяло.

Более опытных моряков, конечно, обижать не стали.

Да и зачем?

Времени у меня мотаться по морям точно было немного. Поэтому вместе с возведением в новое звание, приказом по морскому министерству меня перевели в резерв штаба флота. И следующим приказом отправили наблюдать за строительством броненосцев типа «Полтава», после внесения доработок в корпус. Их как раз только-только спустили на воду.

В общем — вывернулись.

И дело нашли, и не загрузили толком, и служба вроде как шла, и шалить с постройкой точно не будут…

— Георгий Александрович, — произнес подошедший секретарь. — К вам гости.

— Я вроде никому не назначал.

— Там делегация. Старообрядцы.

— Кто конкретно? — нахмурился я, потеряв всякое настроение.

— Савва Тимофеевич и Иван Викулыч Морозовы, Павел Михайлович Рябушинский, — начал читать он по бумажке, — Козьма Терентьевич Солдатенков, Иван Ефимович и Александр Иванович Гучковы, Николай Александрович Бугров, Александр Федорович Второв и Александр Григорьевич Сапожников.

Я закрыл глаза.

Прокрутил в голове весь список. Поморщился. И завис, погрузившись мысленно в дела этих персонажей.

— Так как поступить, Георгий Александрович? — спросил секретарь, минуты через две, видя мое странное состояние.

— А можно… — произнес я и замолчал, подойдя к окну.

— Что?

— У меня, признаться, возникла мысль их расстрелять. Всех. Но вон — извозчики. Их замучаешься ловить. Да и шуму будет…

— Георгий Александрович! — наигранно воскликнул секретарь.

— А что?

— А может, они вам денег принесли?

— Подкупать?

— Может и подкупать. Как можно расстреливать до того, как они деньги отдали?

— А потом жалостливо будет. — тяжело вздохнул я. — Боже, как же я не хочу связываться с этой публикой.

— Мне кажется, они тоже не горели желанием с вами связываться. До Саратова.

— Шумно было?

— Да почитай вся страна, затаив дыхание, наблюдала за тем, как разносили «гнездо мздоимцев и вредителей». Суворин очень талантливо это освещал.

— Жаль, очень жаль, что я не смог это понаблюдать. Сейчас, конечно, читать не то. Нужно в моменте.

— Не то, — согласился секретарь. — В те дни нового номера газеты ждали всем миром. Господин Суворин денег на этом освещении сделал прорву. Как спектакль описывал. Очень талантливо.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — А с этими что делать?

— Может быть, принять?

— А зачем?

— Сами же пришли. Может, что стоящее предложат?

— Ну, зови, — нехотя произнес я.

— В кабинет?

— Да можно и в кабинет. И распорядись подать туда большую чайную композицию. Что-то я и сам отвык от подобных вещей.

— Снова же от усталости начнет мерещиться всякое? Не стоит на чай налегать.

— Так я же сплю. Все в порядке. Вот когда сон поплывет — да, беда, надо завязывать. После этой морской прогулки сон у меня отличный.

Секретарь кивнул и удалился.

Я же еще несколько минут стоял перед зеркалом, борясь с нежеланием участвовать в предстоящей беседе. Наконец, еще раз вздохнув и подмигнув себе в зеркале, я направился в свой кабинет спокойным, размеренным шагом. Он отдавался по этажу из-за стальных подбоек. Заставляя следить за походкой и мелодикой звуков, формируя привычку к определенной манере движения, что сохранялась и в других ситуациях.

Зашел.

Гости уже были там. Вон — ходили вдоль стен и изучали картины. Их тоже сделали новые. Стиль и облик оставили прежний, а вот исполнение в гиперреализме. Да таком, что глянешь и не понимаешь — рисунок или живой человек стоит.

И экспериментировали над тем, как совместить гиперреализм с голографическими изображениями. Ну такими — на твердой поверхности делаются насечки, из-за которых смена угла зрения меняет наблюдаемую картинку. Но этого, пока не было. Увы. А зря. Хотел бы я поглядеть на то, как гости отреагируют на портреты, что за тобой наблюдают…

— Господа, — произнес я, входя. — Чем обязан?

— Ваше императорское высочество, — произнес Александр Гучков. — Мы спешим выразить свое восхищение вашим походом и… если вам будет угодно, поговорить о делах.

— Хорошо. Будем считать, вы уже выразили восхищение, — усмехнулся я. — Присаживайтесь…

Разговор шел сложно.

Медленно и тяжело. Словно кто-то пытался протащить через родовые пути моток колючей проволоки.

— Мы уже битый час ходим кругами, — наконец, произнес я. — У нас конфликт. Вы пришли зачем? Поглядеть на меня и дальше в окопы? Или с каким-то предложением?

— Прямо вот так? В окопы? — усмехнулся Солдатенков, которого называли лидером старообрядчества Поволжья.

— А как назвать нашу жизнь? Вы воюете с режимом, делая вид, что верные подданные, режим тоже хорош, удивительная непоследовательность и бессистемность.

— Наша вера…

— Стоп! — оборвал я его, подняв руку. — Если вы пришли говорить по делу — говорите по делу. Если о вере — сразу уходите.

— Вы настолько не уважаете нашу веру?

— Мне вообще плевать, во что человек верить, потому что оцениваю я только по делам. Если вера человека толкает на измену, то он или дурак, или фанатик. Первое печально, второе отвратительно. Ибо фанатизм любой — суть обычная одержимость бесами, той стадии, когда навязчивые состояния и идеи выжигают в человеке все, что делает его таковым.

— А я еще думал, чего попы забегали, — хохотнул Александр Второв.

— Дураки и дороги, — развел я руками. — И если дороги мы построим, то что делать с дураками — ума не приложу.

— А с фанатиками? — поинтересовался Солдатенков.

— Это не мой профиль. Работать с ними — это либо епархия Зволянского, ежели они буйные, либо… — я задумался. — Случайте, а у нас есть какой-нибудь аналог британского Бедлама? Ну, такая лечебница для душевнобольных, чтобы из нее пациенты не разбегались?

Присутствующие встревоженно переглянулись.

— Ваше императорское величество…

— Георгий Александрович, — перебил я Солдатенкова. — Просто Георгий Александрович. Не люблю я все эти ритуализованное обращение. В публичном поле — ладно, а вот так, камерно это звучит особенно смешно и уродливо.

— Как вам будет угодно, — чуть кивнул собеседник. — Георгий Александрович, а как быть с людьми, которые считают себя верными старому писанию? Это ведь не фанатизм. Это верность традициям.

— Им я могу показать еще более старое писание и лишь посетовать на то, что человек слаб, а лапки у него кривые. Из-за чего переводы плывут совершенно. И часто переведенный текст, да и даже просто старый, контекст которого утрачен, просто в корне меняет смысл. Порой превращаясь в культ слепого, бездумного почитания. Из-за чего в юриспруденции и придумали идею о том, что нужно следовать не только букве закона, но и его духу.

— Какой же текст вы покажите?

— Ну, смотрите. Сначала обрисуем рамки. В Нагорной проповеди прямо сказано, что Иисус пришел не отменять ничего из написанного ранее. Так?

Солдатенков промолчал.

Я встал.

Подошел к одному из шкафов и распахнул дверку, открывая присутствующим вид на кучу старых книг. Взял один внушительный томик с закладками. Положил его на стол, раскрыв в нужном месте, и произнес:

— Читайте. Это оригинальный список Евангелие от начала XIV века. Новгородский список. Вот. — ткнул я пальцем. — Дословно: «Hе подумайте, будто я пришел, чтобы упразднить [1] закон или пророков; не пришел я, чтобы упразднить, но чтобы восполнить [2] . Ибо воистину говорю вам: пока небо и земля не прейдут, не прейдет от закона ни единая йота и ни единая черта, покуда все не сбудется» . На более привычном русском «ни единая йота и ни единая черта» это ничего.

Солдатенков пробежал взглядом и кивнул.

— Стало быть, так.

— Из этого следует, что весь Ветхий Завет является основой, без которой Новый не понять. Так?

— Это не обязательно.

— Это же предельно простая конструкция. Сказано же — ничего не отменяет. Это категория абсолютного обобщения, подразумевающая, что нет ни одного утверждения из более раннего Писания, которое бы стало не верно или не актуально.

— Ну… допустим.

— Смотрите. Ветхий Завет был изначально написан на иврите и арамейском языках. Потом уже переведен полностью на арамейский, а с него на другие языки. В частности, на койне, то есть, древнегреческий. И уже оттуда в IX-X веках на староболгарский, известный нам сейчас как старославянский. Вот это, — потыкал я на книгу, — перевод. Есть в нем выражение — Раб божий?

— Конечно.

Я подошел к полке и взял оттуда еще более древнюю и ветхую книгу с закладками. Открыл ее и положил перед гостями.

— «Раб божий», переводит вот это слово — дулос[3] . Собственно, в древнем греческом этим словом обозначались не только рабы. Это и младший родственник, например, сын, и наемный работник, и слуга и так далее. И раб в том числе. Но идем дальше. Это ведь Новый Завет. А Новый Завет не может отменять Ветхий.

С этими словами я подошел еще к одной книге. Открыл ее. И ткнул пальцем.

— Вот этим арамейским словом — «эвед», обозначалось то явление, которое греки перевели словом «дулос». Что это за слово такое? В Ветхом Завете оно употребляется более восьми сотен раз в контексте служения Богу в типичных формулах вроде «эвед Адонай». Смысл его раскрывается, через однокоренной глагол «авад», то есть, «служить», «трудиться» или «возделывать». То есть, тот, кто служит, трудится и возделывает. Хотя в зависимости от контекста этим словом называли и «рабов», но в значении «работник», их разновидности. Рабства же там напрямую нет. Вообще нету. В библейском иврите все то же самое, только произношение немногое иное. То есть, за счет неточного перевода на древнегреческий и последующего неточного перевода на староболгарский в наше Писание попала попросту ошибочная формула. Но вы ведь считаете, что она верна. Не так ли?

Солдатенком мрачно смотрел на меня.

Молча.

Остальные переглядывались.

— Но вы и сами считаете ее верной, — замел, наконец, Александр Гучков. — Разве нет?

— Я? Я этого не говорил. Это был пример яркой ошибки. А так-то их вагоны.

— То есть, вы считаете…

— Я считаю, что здесь не место и не время говорить о вере. Тем более, в форме таких пасов. Вы спросили про традицию? Я вам показал ее условность. Ведь человек слаб. Теперь, может быть, поговорим о делах?

Солдатенков мрачно переводил взгляд с меня на книги и обратно.

Очень мрачно.

Было видно, что я ему сказал вещи, наглухо невозможные к принятию им. Всем его существом. Но и возразить так с ходу на такое он не может. Просто в силу того, что не знал арамейского. Ему он был без интереса. А тут такое…

— Вам дурно?

— Это ничего не меняет. — наконец, выдал он.

— Разумеется, — хохотнул я насмешливо. — Так зачем вы пришли?

— Мы слышали, — подался вперед Тимофей Морозов, — что вы не желаете сотрудничать с нами. Так ли это?

— Так. — честно ответил я, прямо глядя ему в глаза.

— А почему?

— У меня несколько комнат забито материалами на старообрядцев. Большей части, конечно, на всякого рода сектантов. Но и на держатели крупных капиталов тоже хватает.

— Материалами какого толка? — уточнил Второв.

— Уголовного.

Все гости переглянулись напряженно. Я же продолжил:

— Положа руку на сердце, любой более менее влиятельный дом можно смело вешать. Даже без расследований. Ибо есть за что. А если проводить расследование, то там и посажением на кол можно не отделаться. Поэтому в таких вещах вопрос решается иначе: не по закону, а по принадлежности. Чей вы и за кого. Вот вы, господин Второв, чей?

Он замялся, не ожидая такого вопроса и явно никогда над ним не думая.

— Значит, война неизбежна? — осторожно спросил Солдатенков.

— Я к ней готовлюсь самым старательным образом, — улыбнулся я, хотя, как мне потом сказали, глаза мои оставались ледяными. — Но мне она не нужна. Мне нужна индустриализация и научно-техническое развитие России. Чтобы дети учились. Чтобы дороги строились. Чтобы заводы наши полностью покрывали нашу нужду во всем. И чтобы дураки да предатели к государственному управлению на пушечный выстрел не подпускались. Однако жизнь есть жизнь… — развел я руками.

— И как вы видите избегание этой войны? — спросил Александр Гучков.

— К вам, господа, у меня вопросов ровно три. Первый — сектанты. Вы должны их сдать. Хотите — сами решайте с ними, как посчитаете нужным. Но ни бегунов, ни краснорубашечников, ни тюкальщиков, ни каких иных городских сумасшедших мне в России не нужно. Можете их отправить на поселение куда-нибудь в Амазонку или перебить к чертям собачьим. Мне метод без разницы. Главное, чтобы в России их не осталось. Ни одного…

Бегуны или странники зародились в XVIII веке как ветвь старообрядцев — беспоповцев. Они отказывались платить налоги, служить в армии, получать паспорта и присягать, а также вели бродячий образ жизни, скрываясь от властей. Но им тоже кушать требовалось. А как можно прожить такому бродяге? Только с воровства, грабежа да разбоя. Собственно, культ «деловых» от них и пошел.

Краснорубашечники были радикальной группой уже внутри бегунов. Они считали, что истинный «раб Христов» должен принять насильственную смерть, чтобы войти в Царство Небесное. И практиковали удушение для членов своей общины. Проблема была в том, что эти «прекрасные» персонажи все-таки были бегунами и жили частенько с преступной деятельности. Поэтому ограбления с сопутствующими ритуальными убийствами не являлись для них идеологической проблемой. Да и вообще проблемой. Скорее обыденностью.

Тюкальщики же — радикальная форма уже предыдущих. Они практиковали не ритуальное удушение, а максимально мучительную смерть, чтобы точно в Царствие небесное отправить человека. Как правило, они разбивали кости молотками, откуда и название. В том числе тем бедолагам, которых «посчастливилось» попасть им в руки в ходе ограбления или разбоя.

В общем — чудес хватало.

Разных.

Не только этих.

И что примечательно, многие из этих «чудес» по формальному признаку относились к беспоповским движениям старообрядцев. И зачастую их было невозможно различить для человека со стороны. Потому что «не подставляться» было часть их философии, завязанной на уклонении от властей полном или хотя бы частичном…

— Это очень сложная задача, — медленно произнес Солдатенков.

— Слушайте, я вас ни к чему ни принуждаю. Хотите примирения. Хорошо. Но оно невозможно без этого. Не хотите? Придется пойти на Альбигойские войны. Да, я не хочу. Ну а что делать?

— А другие вопросы? — спросил Александр Гучков. — Вы сказали, что их три.

— Да, конечно. Три. Первый — вот эти персонажи. Или вы их под нож пустите, или я. Если сможете придумать, как избежать кровопролития — пожалуйста. В принципе я могу вам помощь с фрахтовкой лайнеров, чтобы их вывозить куда-нибудь. В Африку там, в Латинскую Америку. Да хоть к пингвинам или белым медведям. Мишкам, кстати, тоже регулярное питание полезно.

— И вы оплатите их переезд? — спросил Николай Бугров.

— Нет-нет. Я буду оплачивать только их зачистку. Хотите их спасти? Из своего кармана.

— И все же, какие еще два условия? — продолжил настаивать Александр Гучков.

— Второе условие. Вы разрываете все связи с нашими добрыми друзьями из Великобритании, ну и иных протестантских локаций. И ведете далее с ними сношения только через меня. Третье. Прекращаете финансировать любой подрывной деятельности в России.

— Мы не можем отвечать за всех. — заметил Сапожников.

— Пониманию и не осуждаю. Это специфика старообрядчества. Оно в этом плане очень сильно сблизилось с исламом. Когда единого центра нет, на местах случается… скажем так, по-разному. И я предлагаю вам форму решения таких проблем. Если всплывает, что кто-то залетел по любому из трех вопросов. Я собираю круг. Предъявляю эти материалы. А вы по итогам передаете мне головы нарушителей.

— Смерть?

— Голова у человека одна. И если ее предъявляют отдельно от тела, то скорее, всего он мертв. Очень надежный вариант. Имущество, кстати, таких нарушителей будет продаваться с молотка и пускаться на помощь нуждающимся. Чтобы никому не было обидно. Крестьянам там какой-нибудь губернии зерна по мешку раздадим. На помин души.

— Сурово, — покачал головой Солдатенков.

— Ну а что делать? Вы либо перестаете быть врагами, либо с вами придется вести себя как с врагами. По-хорошему пробовали договариваться. Ничего не получилось. Значит, надо как-то иначе.

— А что взамен? — спросил Иван Гучков, отец Александра.

— Не секрет, что Россия рвется на рынки Китая. Думаю, вы и так знаете, зачем строится Великий Сибирский путь. Если мы сможем туда выйти, то наше производство вырастет в разы и довольно быстро. Англичане этот рынок выжгли опиумом, и он пустой. А там народу много. Вот. Опять же большие перспективы могут нарисоваться от грамотного сотрудничества с Персией и Афганистаном. Да и внутренние большие стройки намечаются.

— А деньги на это есть?

— А вы думаете, зачем я все ценное из того языческого храма забрал? — оскалился я.

— А это не было случайностью? — повел бровью Солдатенков.

— Конечно, это было случайностью. — максимально серьезно произнес я. — Плыл я, значит, плыл. А тут храм с одними из самых больших запасов драгоценностей на планете. Мда. Хотя, если честно, я не помню сколько было золота и серебра на том галеоне…

— На каком галеоне? — переспросил Гучков младший.

— Который недалеко от побережья Колумбии лежит. Да и не люблю я подводные работы. Хм. Кажется, там около двухсот тонн золота, серебра и изумрудов. Еще островок есть один очень интересный в Тихом океане. Там около семисот тонн ценного лома лежит. Но копать муторно. Глубоко зарыто. Потом достану. А вы что, думали, что «Остров сокровищ» выдумка? Он просто не в Атлантике. Храм же… он был доступнее всех. Пришел. Дал в морду. Забрал. А спровоцировать этих идиотов на покушение — дело техники…

Произнес я и, подойдя к своему рабочему столу, взял фигурку — миниатюру стройного мужчины в пестром костюме, маске и двумя клинками в руках. Кстати, клинки были настоящие, пусть и крошечные. Наточенные до бритвенной остроты.

Покрутил я эту фигурку в руке.

Повернулся.

Поглядел на эту делегацию, лица которой выдавали ТАКУЮ гамму эмоций, что не пересказать. И добавил:

— Знаете, как экипажи шутили после того, как меня кобра укусила?

— Как? — на автомате спросил Александр Гучков.

— Что, дескать, я строго на нее посмотрел, погрозил ей пальчиком, и она отсосала. Яд, разумеется.

Спросивший нервно хохотнул. Остальные сохранили гробовое молчание.

— Боже, вы неподражаемы. Вы не против, если я вас сфотографирую? На память. У вас такие лица…

[1] «Упразднить» тут перевод слова «καταλῦσαι», которое буквально означает «ослаблять вниз», «разъединять». В Античности (а Новый Завет был написан в Античности) означало: «разрушать, сносить, ломать»; «распускать, низвергать, упразднять»; «закрывать, завершать»; «распускать, разоружать»; «распрягать»; «делать тщетным».

[2] «Восполнить» тут перевод слова «πληρῶσαι», которое буквально означает «делать полным, наполнять до краев». В Античности (а Новый Завет был написан в Античности) означало: «наполнять, заполнять»; «насыщать, удовлетворять»; «делать полным по числу, пополнять состав»; «выполнять, уплачивать сполна»; «исполнять, осуществлять»; «доводить до конца, завершать».

[3] [Дулос] пишется как δοῦλος.