Глава 18

Неделя в конспиративной рязанской квартире тянулась невыносимо медленно, особенно по сравнению с Туманом, но нервы все равно были натянуты до предела. Мы старались не подходить к окнам без крайней нужды, шторы держали плотно задернутыми даже днем. Мобильные телефоны лежали разобранные, без батарей и сим-карт, в самом дальнем ящике кухонного стола. Связь с внешним миром поддерживалась только через старый аппарат, и то исключительно по необходимости.

Я чувствовал себя зверем, запертым в тесной железной клетке. И все больше вспоминал свою прошлую жизнь: жизнь дальнобойщика, в которой была трасса, гул мощного дизеля и меняющиеся пейзажи за лобовым стеклом. У Койота, чьи воспоминания теперь намертво сплелись с моими, жизнь ассоциировалась с опасностью и пронизывающим холодом Тумана. А здесь не было ни того ни другого. Только давящее ожидание.

Еду приносил человек Борова. Тот самый неприметный водитель, что забрал нас со склада Гильдии. Он стучал условно, после чего оставлял пакеты у двери и уходил. В пакетах лежал нехитрый набор продуктов, новые бинты, антисептики и обезболивающее. Один раз он принес свежие газеты и пузатую бутылку хорошего армянского коньяка.

— Сергей Сергеич велел передать от нервов, — коротко сообщил он из-за двери, но когда я открыл ее, нашего «курьера» уже не было.

Коньяк мы так и не открыли. Было откровенно не до того: алкоголь притупляет реакцию, а в нашем положении это роскошь, за которую можно расплатиться жизнью.

Мое тело и так расплачивалось за все недавние подвиги. Рана в боку, оставленная ножом Милы, которая, как я думал, уже окончательно затянулась, теперь заживала очень медленно. Туманная регенерация помогала в Тумане, но вне его она не работала. Стоило сделать резкое движение, наклониться или слишком глубоко вдохнуть, — бок тут же отзывался тупой, тянущей болью.

Я пытался разминаться, чтобы не закостенеть окончательно: делал осторожные наклоны, повороты, пробовал отжиматься от скрипучего пола. На третьем приседании понял, что старик Федосеич был абсолютно прав в своих прогнозах, и, стиснув зубы, тяжело опустился обратно на стул.

По словам Алены, можно было ускорить заживление с помощью магии, но для этого нужен опытный целитель. Учитывая, что мы сейчас скрывались, найти его было проблематично.

Система тоже не радовала, сухо констатируя факты.

Здоровье: 76%

Состояние: удовлетворительное

Туманная регенерация: не активна

Рекомендация: полный покой, регулярная перевязка, избегать физических нагрузок

— Покой, — горько пробормотал я, глядя на полупрозрачные строчки. — Как будто сейчас у меня его нет… Толку-то.

Алена услышала мое ворчание и строго посмотрела с другого конца кухни.

— Не переживай, Миша, все заживет. Как только будет возможность, дадим посмотреть тебя нормальному целителю.

— Да я не переживаю, — улыбнулся ей.

Она покачала головой, но в ее покрасневших от недосыпа глазах мелькнула улыбка.

Эта улыбка стоила очень многого. Еще недавно она сидела в малом флигеле отцовского особняка, испуганная, окруженная враждебной охраной и да, братьями, которые пытались сломать ее окончательно. Теперь же сидела на обшарпанной кухне, одетая в чужую мешковатую одежду, с фальшивыми документами в кармане, рядом с «полумертвым» братом-бастардом и Туманной рысью, притворяющейся собакой. И была счастлива.

Мара тоже страдала, но не как в последние дни в Москве, где мегаполис высасывал из нее силы и ей было совсем скверно. В Рязани стало чуть легче. Видимо, недавний путь через Туман, да и вообще географическая близость к его границе, давала ей хоть какую-то магическую подпитку. Она снова могла подолгу удерживать собачий облик, но в закрытой квартире чаще находилась в своем истинном облике Туманной рыси с потрясающе красивой пятнистой шерстью, мощными лапами и пронзительными зелеными глазами.

— Все же, на мой взгляд, это опасно, — тревожно сказала Алена в первый вечер, с опаской косясь на растянувшуюся на ковре хищницу. — А если кто-то войдет?

— Если кто-то войдет сюда без нашего приглашения, поверь, внешний вид Мары будет последним, что его успеет взволновать, — мрачно ответил я, проверяя ход затвора на пистолете.

Рысь, услышав свое имя, довольно фыркнула, выпустив из ноздрей струйку белесого пара.

«Мара защитит своих», — пронеслось в моей голове ее уверенное заявление.

«Я в тебе не сомневаюсь, охотница».

«Но этот камень мертвый, — пожаловалась она, проведя когтями по выцветшему линолеуму. — Здесь воздух сухой и тяжелый. Люди вокруг пахнут пылью и железом. Мара хочет в лес».

«Придется потерпеть. Мы все сейчас заперты».

Вечерами, когда серая рязанская хмарь за окном сменялась непроглядной чернотой, мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Сначала говорили на отвлеченные темы, стараясь не затрагивать тему братьев и лежащего в больнице отца. О мерзкой погоде и о том, как Мара полчаса пыталась разобраться с устройством электрического чайника и в результате заявила мне, что это «маленький, трусливый железный зверь, который кипятит воду от собственной злости».

Но разговоры все чаще скатывались в прошлое. О жизни в доме Волконских. Алена рассказывала об этом ровным, тихим голосом, но я по ее побелевшим костяшкам видел, чего ей это стоит.

— Ты не помнишь, как мы прятались в старой западной библиотеке? — спросила она однажды, обхватив горячую кружку обеими руками.

Я напряг память Койота. Как уже говорил, слияние с его сознанием завершилось, но некоторые фрагменты приходилось буквально вытягивать из памяти.

Сначала была пустота. А затем воспоминания обрушились на меня яркой вспышкой. Пыльные, уходящие под самый потолок дубовые стеллажи. Запах старой бумаги и кожаных переплетов. Высокие стрельчатые окна, за которыми монотонно шумел осенний дождь. Маленькая девочка с растрепанными темными волосами сидит на ковре между шкафами, прижав колени к подбородку, и держит в руках огромную энциклопедию, которую ей тяжело даже поднять. А рядом настороженно замер мальчишка. Худой как щепка, злой на весь мир, с разбитой в кровь губой и ссадинами на костяшках. Он прислушивается, не слышно ли в коридоре шагов Сергея или его дружков.

— Помню. Смутно, но помню, — ответил я, чувствуя во рту фантомный привкус железа и крови.

— Ты тогда гладил меня по голове и говорил, что книги лучше людей. — Алена грустно улыбнулась своим мыслям. — Потому что, если книга плохая, ее можно просто закрыть и убрать на полку. Мы тогда просидели там до самого вечера, пока нас не нашла кухарка.

Я усмехнулся, хотя веселого в этом было мало.

— Это был умный мальчик.

— Злой был мальчик, — мягко поправила она, — но умный. И всегда защищал меня.

Потом она рассказывала о князе: о человеке, который дал нам фамилию и жизнь в доме одного из самых знатных родов Российской Империи, но так и не смог дать настоящую семью. О том, как он иногда заходил в детскую, садился в тяжелое кресло у окна и разговаривал с нами. Спрашивал о занятиях с гувернерами и о нашем здоровье, но говорил как-то сухо, рублеными фразами, будто не знал, как вообще разговаривать с собственными детьми и как показать свои чувства.

— Он приносил мне книги, — тихо сказала Алена. — Всегда хорошие, редкие издания. Не детские глупые сказки, а книги по истории империи, энциклопедии и старые классические романы. Я тогда думала, что это и есть проявление отцовской любви, что он просто не умеет иначе.

— А теперь? Что ты думаешь теперь?

Она долго молчала.

— А теперь не знаю. Все смешалось, Миша. Но я все равно его любила. Даже когда ненавидела за то, что он позволял законным детям издеваться над нами. Даже когда понимала, что он обладал властью защитить нас открыто, но не сделал этого ради «сохранения лица» и репутации рода.

Я понимал ее. При этих воспоминаниях память Михаила Рощина отзывалась внутри глухой, застарелой обидой. Я, человек из другого мира, пытался анализировать эти чувства отстраненно, но не получалось. Я и Койот стали одним целым. И теперь его сестра стала моей сестрой. И его боль моей болью.

— Я пока не понял, что сейчас к нему чувствую, — сказал честно. — Злость точно есть. Глубокая обида тоже. А дальше… Не знаю. Слишком мало времени прошло.

— Ты хотя бы говорил с ним в клинике.

— Да.

— И что он тебе сказал?

Я не стал рассказывать ей все, подтверждать давние догадки. Про завещание, про то, что старик решил передать власть над родом мне, бастарду-проводнику, в обход всех законов и традиций. Это не то, что ей нужно было слышать сейчас.

— Сказал, что слишком поздно осознал свои ошибки, — произнес я, глядя ей в глаза.

— Это на него похоже, — печально заметила она. — Понять все, расставить по полочкам, но сделать это тогда, когда уже ничего нельзя исправить.

Утром восьмого дня нашего заточения мы по привычке завтракали на кухне. Мара получила свою законную порцию крупно нарезанной сырой говядины и была почти довольна жизнью. Почему почти? Ну, она искренне считала, что мяса в принципе не бывает «достаточно», его бывает только «мало» или «очень мало».

В соседней комнате работал телевизор, который я включил больше для фона, чтобы хоть как-то заглушить давящую тишину, и экран которого можно было видеть через открытую дверь кухни.

Сначала шли обычные утренние новости. Диктор рассказывал об обострении ситуации на восточных рубежах из-за очередных столкновений на границе с Китаем, о длительном заседании Государственного совета и сезонном повышении цен на зерно. Все как всегда.

Но вдруг привычная заставка новостей резко сменилась на абсолютно черный фон, в центре которого медленно проступил мерцающий золотой герб Российской Империи.

Голос диктора за кадром изменился. Из него исчезла привычная бодрость, он стал глубоким, торжественным и подчеркнуто глухим.

— Срочное правительственное сообщение. Сегодня утром, после тяжелой и продолжительной болезни, на семьдесят третьем году жизни скончался князь Александр Сергеевич Волконский.

Я замер. Кружка с чаем остановилась на полпути к губам.

Алена, сидевшая напротив, медленно, словно во сне, повернула голову в сторону открытой двери, откуда был виден мерцающий экран.

Диктор, чей голос теперь дрожал от профессиональной скорби, продолжал:

— Ушел из жизни один из несокрушимых столпов Российской Империи, выдающийся государственный деятель, промышленник, щедрый меценат, бывший министр финансов и многолетний член Государственного совета…

На экране пошла историческая хроника. Под медленно сменяющимися картинками потянулась бегущая строка. Вот молодой князь, высокий, с идеально прямой спиной, в парадном, расшитом золотом мундире стоит рядом с прошлым императором.

Следующий кадр — заседание Государственного совета в Кремле. Князь сидит во главе длинного дубового стола, вокруг него седые представительные мужчины и тяжелые бархатные шторы на заднем фоне.

Потом показали завод: уже изрядно постаревший князь перерезает красную ленточку на открытии нового сталелитейного производства на Урале.

Затем военный парад на Красной площади, где он стоит в правительственной ложе рядом с высшим генералитетом, отдавая честь проходящим колоннам бронетехники.

Потом благотворительный фонд, открытие сиротского приюта… и прочее и прочее и прочее.

— Императорский двор уже выразил официальные глубочайшие соболезнования семье и близким покойного, — продолжал вещать диктор. — Церемония прощания пройдет в закрытом кругу. Оглашение последней воли и завещания князя Александра Сергеевича Волконского состоится через два дня в Москве, в присутствии государственного нотариуса, личного поверенного рода и представителей семьи.

Я нажал кнопку на пульте, который лежал на кухонном столе. Экран телевизора с тихим щелчком погас, погрузив комнату в тишину.

Алена не заплакала, лишь побледнела, но я почувствовал ее горе. Все же она была привязана к отцу гораздо больше, чем Койот.

Мара, мгновенно уловив ее настроение, бесшумно поднялась, подошла к Алене и положила свою тяжелую лобастую голову ей на колени, тихо заурчав. Алена машинально опустила руку и начала гладить рысь по жесткой шерсти.

— Все, — прошептала она, — передышка кончилась, Миша. Теперь они возьмутся за нас по-настоящему.

Я поставил кружку на стол. Да. Обратный отсчет пошел. Защитный барьер, которым служило само существование князя, рухнул.

Старый дисковый телефон на тумбочке в коридоре зазвонил так резко и пронзительно, что Алена вздрогнула, а Мара угрожающе оскалилась на пластиковый аппарат. Я быстро подошел и снял трубку.

— Да.

— Михаил Александрович, это Пономарев.

— Мы видели новости по телевизору, — коротко сказал я.

— Тогда слушайте меня очень внимательно и не перебивайте, — отчеканил он. — Ситуация критическая. Вам нужно срочно, любыми путями возвращаться в Москву.

— Берем билеты на Госэкспресс? Утром…

— Нет! Никакого Госэкспресса! — Голос адвоката едва не сорвался на крик. Я привык к его спокойному поведению в любых ситуациях, и такая реакция сейчас говорила о многом. Он тяжело выдохнул в трубку, успокаиваясь. — Официальные станции, автовокзалы, пункты досмотра — все это уже под тотальным контролем. Дмитрий и Сергей теперь пойдут ва-банк, им нечего терять. Я только что узнал, что их люди двигаются по всем направлениям. Они патрулируют вокзалы, частные стоянки, гильдейские логистические центры и стоянки крупных перевозчиков.

Пономарев сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

— Они ждут вас и будут обращать внимание на любые нестыковки в пассажирских документах. У них есть ваши точные словесные портреты и солидный бюджет на подкуп. Если вы сунетесь на Госэкспресс или официальный гильдейский рейс, вас либо арестуют прямо у касс, подкинув что-нибудь запрещенное, либо вы «случайно» погибнете при оказании сопротивления.

— Частные, мелкие караваны?

— Не думаю, что это выход.

— И что вы предлагаете, Андрей Иванович? — Я почувствовал, как по спине поползла холодная испарина.

— Если вы не появитесь на оглашении лично, Дмитрий использует древнее аристократическое право, связанное с завещаниями высшей знати. Правило одного часа. Если главный наследник не является в течение часа после начала процедуры оглашения, назначается временный опекун и глава рода. То есть Дмитрий. А само завещание автоматически отправляется в Имперский суд для длительной процедуры оспаривания.

— И выиграть этот суд будет сложно?

— Практически невозможно! — отрезал Пономарев. — Вы — проводник, а они — Волконские. Их ресурсы на юридическом поле и в высшем свете безграничны. Они затянут дело на долгие годы, заблокируют все ваши активы, купят судей, зачистят неугодных свидетелей и полностью перепишут управление империей на себя. Через год от воли князя останется только бесполезная бумажка для исторического архива.

Я посмотрел на Алену. Она стояла в дверях кухни, прижимая руки к груди, и слушала каждое мое слово.

— Сколько у нас есть времени?

— Вы, наверно, слышали по телевизору. Двое суток. Сегодня воскресенье, значит, в полдень вторника вы должны стоять в моем головном офисе на Пречистенке — живым и способным поставить подпись. Лучше явиться раньше. Я уже связался с Боровиковым по закрытому каналу, обрисовал ситуацию. Отсюда, из Москвы, я вам больше ничем помочь не смогу.

— Я понял.

— Надеюсь на это, Михаил Александрович, и надеюсь, что вы найдете способ добраться до Москвы. Я буду вас ждать. Удачи.

В трубке послышались короткие, равнодушные гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Алена подошла ближе.

— Нам надо в Москву, — произнесла она.

— Да. Кровь из носу, но надо.

— И все официальные дороги перекрыты наемниками Дмитрия?

— Да, — коротко ответил я.

— Тогда как мы это сделаем, Миша?

Очень хороший, черт возьми, вопрос. И ответа у меня на него пока не было. Телефон зазвонил снова.

— Слышал новости про князя? — без приветствия хрипло спросил Боров.

— Да.

— Пономарев мне тоже отзвонился. Объяснил расклад.

— Вы можете собрать для нас скрытый караван, Сергей Сергеич?

На том конце повисла тяжелая пауза. Я слышал, как Боров с шумом выдохнул.

— Койот, я в Рязани могу многое. Но не все, мать твою. Официально выделить людей, технику и магов я не могу. Ты мертв! Если оформлю рейс под чужими левыми именами, все равно нужен состав: толковая охрана, боевой маг и техника. Это не иголка в стоге сена, Койот. Это целая, мать ее, гремящая телега с колокольчиками посреди ночи!

— Неофициально? Теневым заказом?

— Попробую. Но своих людей подставлять под жернова княжеских разборок я не хочу и не имею права. Одно дело идти в Туман бить тварей. Все знают, на что подписываются. Другое — лезть в свару между аристократами. Не каждый наемник согласится на такое, даже за сундук золота.

— Я все понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь! Волконские уже вовсю шевелятся. По нашим гильдейским каналам пошли очень странные, щедро оплаченные запросы. Интересуются частными рейсами на Москву, особенно нестандартными и мелкими.

— И что вы предлагаете?

— Пока — ничего. Поговорю с парой старых, проверенных людей. Но ничего не обещаю. И тебе самому тоже советую напрячь извилины.

— Спасибо, Сергей Сергеич. За все.

— Не благодари раньше времени.

Боров повесил трубку.

Алена сидела на диване, сжав руки так, что костяшки побелели. Мара лежала у ее ног, но не спала. Они обе вопросительно смотрели на меня.

Я опустился на стул и задумался. Итак, у меня два дня на то, чтобы добраться до Москвы. Идти самому через Туман? Без сопровождения и техники, с Аленой на руках и недолеченной раной — это самоубийство. Я начал лихорадочно перебирать варианты в голове.

Рязань — Коломна — Бронницы — Москва. Стандартный, раскатанный маршрут перекроют первым делом. Через Владимир? Слишком долго: делаем огромный крюк, не успеем по времени. Через Тулу? Еще хуже — там у Волконских и того ублюдка Маковецкого все схвачено, связи отлажены. Нелегальный переход забытыми грунтовыми дорогами? Нужны те, кто знает такие тропы как свои пять пальцев. Отморозки, готовые рискнуть ради принципа и хороших денег.

Я вдруг вспомнил жесткое, покрытое шрамами лицо, ледяной, спокойный голос и тяжелую руку на своем плече после кровавой бани с волколаками.

Семен Воронов. Отставной капитан-пограничник.

Он уже выручал нас в Туле. На станции Госэкспресса, когда местная полиция пыталась повязать меня с Милой по липовому ордеру Маковецкого. У него была своя небольшая, но спаянная команда профи, колоссальный опыт и дурная привычка влезать в опасные дела, если он считал их правильными.

Да, он нам ничем не обязан. Да, это означает втягивание его и его парней в аристократические разборки, на что он может не согласиться. Но другого варианта у меня просто не осталось.

— Семен, — хрипло произнес я вслух.

Алена вскинула голову.

— Кто?

— Есть человек, который может помочь, если, конечно, не пошлет меня к черту.

— Ты ему доверяешь?

Я горько усмехнулся.

— Доверие в нашем деле — роскошь. Он спас мне жизнь, а я — жизнь его парням. Это лучше, чем любое доверие.

Только вот проблема. Визитка Семена должна была остаться при мне: он сам вручил ее после тульского рейда, и я помнил, как убирал ее во внутренний карман куртки. Но куртки больше не было. Вместе с ней исчезла и визитка.

Я сжал кулак, пытаясь вызвать в памяти номер. Бесполезно. А телефон… Я вдруг вспомнил о старом телефоне, который остался у меня с Рязани. Тот самый, что лежал в рюкзаке, уехавшем в Москву вместе с Госэкспрессом. В его памяти наверняка сохранились входящие и исходящие вызовы, а значит, и номер Семена. Но он был недоступен: рюкзак остался в автобусе, а сам телефон, скорее всего, давно уже выпотрошили или выбросили вместе с остальными вещами.

Выругался сквозь зубы. Оставался только Боров. Он знал Семена, мог связаться с ним через свои каналы. Но это означало еще один звонок, еще одно раскрытие информации, еще одну ниточку, за которую могли потянуть люди Дмитрия. Однако выбора не было. Время утекало, а вместе с ним — шанс добраться до Москвы живым.

Проклятье. Я подошел к старому дисковому телефону и уже протянул руку к трубке, чтобы набрать номер старшего распорядителя, когда в тишине коридора раздался стук во входную дверь. Два коротких, резких удара. Пауза. Еще один. Условный стук Борова.

Я замер. Алена побледнела и медленно поднялась с дивана. Мара вскочила абсолютно бесшумно. Иллюзия серой собаки мгновенно сползла с нее, открывая настоящую пятнистую шкуру Туманного хищника. Шерсть на загривке рыси встала дыбом, обнажились клыки, из глотки вырвалось низкое, вибрирующее рычание.

— На кухню, — одними губами, беззвучно приказал я Алене.

— Миша… — Ее глаза расширились от ужаса.

— Быстро. И не высовывайся.

Она кивнула и выполнила мой приказ.

Вытащив из-за пояса пистолет, я снял его с предохранителя. Мягко, стараясь не скрипеть половицами, подошел к двери. Встал сбоку, чтобы не оказаться на линии возможного огня сквозь тонкое дерево, и прильнул к мутному дверному глазку.

На тускло освещенной лестничной площадке стоял человек.

Светлая прядь мокрых волос выбилась из-под глубоко надвинутого капюшона темной куртки. Лицо мертвенно-бледное, осунувшееся, с резкими тенями под глазами. Губы плотно сжаты в тонкую линию.

Мила.

Я несколько долгих секунд просто смотрел на нее, не в силах поверить своим глазам. Внутри все скрутило так сильно, словно кто-то снова с размаху вогнал мне в бок лезвие ножа. Перед мысленным взором моментально вспыхнул салон бронеавтобуса. Ревущие снаружи скегги и ее абсолютно пустые, мертвые глаза перед ударом.

«Прости, Койот. Так было нужно».

Мара, чувствуя мою кипящую ярость, тихо, угрожающе зарычала за спиной, готовясь к смертельному броску.

«Враг?» — прозвучал в голове ее холодный, жаждущий крови голос.

Я не ответил, потому что сам не знал ответа. Мозг кричал, что за дверью стоит предательница, подосланная Волконскими, чтобы закончить начатое. Сердце почему-то отказывалось в это верить. Сделал глубокий вдох, подавляя эмоции, и левой рукой медленно, со щелчком открыл замки.

Дверь со скрипом распахнулась.

Мила стояла на пороге, промокшая до нитки, вода капала с ее куртки на грязный бетон площадки. На плече висела тяжелая дорожная сумка. А в правой руке, опущенной вдоль бедра, зажат нож.

Она медленно подняла руку и протянула нож рукоятью вперед.

— Если хочешь убить за то, что я сделала, — убей сразу. Я не буду сопротивляться, — тихо сказала она, глядя прямо на ствол моего пистолета. — Но сначала дай мне десять минут, Койот. Я знаю, как вам с девчонкой живыми попасть в Москву.