Глава 11. Аудиенция у кардинала

– Нет, сударь, тут вы лекаря не найдете. Был один. Да помер. Нашли недавно в лесу обглоданный животными труп. За доктором надо в город ехать, – сказал трактирщик, подавая ему кружку вина и тарелку с мясом и овощами.

Арман задумался.

– Эй, француз! – вдруг крикнул кто-то на испанском.

Граф поднял глаза и осмотрелся. В этот утренний час в трактире почти не было народу, поэтому он сразу понял, кто кричал – в дальнем конце помещения сидели двое мужчин.

– Вы мне? Вы кто такие? – спросил хмуро де Куси.

Один из мужчин сделал знак другому, оба поднялись и пересели за стол графа.

– Вы помните меня, сударь? – обратился к нему окликнувший его человек. – Мы виделись в Мадриде. Тогда ваш сын был ранен на дуэли. Потом вы написали для меня рекомендательное письмо и меня взяли на службу во французскую армию.

Теперь граф обратил внимание, что тот одет в подбитый мехом камзол и хорошо вооружен. Лицо иностранца украшала густая темная борода. Тридцатилетняя война не так давно закончилась, но солдат по прежнему оставался главным героем и господином того времени. Элементы военной формы использовались и в мужской и в женской одежде. Поэтому совершенно не удивительно, что мужчина был одет по-военному, хоть и не в военную форму. На его спутнике была кожаная безрукавка и камзол, не отличавшийся изысканностью из-за потертостей и дыр.

– Теперь я вас вспомнил, месье. Как проходит ваша служба? – поинтересовался граф.

– Ушел я с нее еще лет семь назад. На другую службу поступил, но не суть.

Арман смутно помнил русского офицера Григория Миловидова. Во время прошлой их встречи он, кажется, рассказывал, что отец его состоял на службе у царя и был то ли окольничим, то ли боярином.

Миловидов представил графу своего спутника Емельяна Кухтерина – офицера и сына какого-то купца, имени которого Арман не запомнил. Непривычные русские имена вообще казались ему странными. По словам Григория, друг его только приехал во Францию, и язык знает крайне плохо.

Постепенно они разговорились. Граф рассказал, как вернулся на родину. Он бегло говорил на испанском, а когда узнал, что его собеседник довольно сносно владеет французским – перешел на родной язык.

– Эва как он лопочет, как будто поет, – шепотом сказал Миловидову его друг.

– Да, язык у них… тарабарщина, – ответил тот тоже на русском, затем уже на французском с сильным акцентом обратился к Арману. – Граф, а как ваша прелестная супруга? Надеюсь, родила вам еще пару-тройку замечательных детишек?

Но заметив, что лицо Армана помрачнело, добавил:

– Извини, если вдруг что не так сказал. Бабы – они ж все ведьмы! У вас тут, я слыхал, их иногда сжигают. Если разобраться, то выходит, что они все с нечистым связаны. Так что от них все зло. Да и черт с ними. А дети у тебя хорошие. Помню мальчишку такого чернявого, как и ты, и девочку белобрысую. Вертихвостка, все прыгала да смеялась.

Граф с трудом понял, что хотел сказать Гришка на этой смеси ломаного французского и русского.

Еще вчера вечером, продираясь сквозь заросли, граф де Куси, весь перемазанный кровью Монфора, которого тащил на себе, брел, не разбирая дороги. Ему казалось, что шевалье в любую минуту может испустить дух. Вдруг Арман вышел на довольно широкую тропу. Значит, где-то поблизости должна была быть деревушка. На дороге его нагнала грубо сбитая из досок телега.

– Что вы, господин, сюда доктор редко наведывается. Все к Мадин ходим, – сказал ему ехавший в ней парнишка лет четырнадцати. Он то и помог доставить раненого в дом старой женщины – местной целительницы, или «доброй ведьмы», как назвал ее мальчик.

Та не очень-то обрадовалась этому визиту. Но несколько золотых монет моментально изменили ситуацию. Стянув с Мишеля одежду, граф наблюдал, как старуха обрабатывает его раны, что-то нашептывая. В домике было душно от чадивших трав. Ко всему этому Арман относился настороженно. Он привык к услугам врача, но понимал, что эти несчастные крестьяне, скорее всего и не знают, что такое нормальная медицина. Им ничего не остается, как обращаться за помощью вот к таким шарлатанкам. Тогда лекарями простого народа зачастую были именно они – колдуньи, травницы. В то время как в распоряжении знати были лучшие доктора из Салерно и Монпелье *.

– Вам и самому нужна помощь, месье, – робко сказала девушка, игравшая роль то ли прислужницы, то ли помощницы знахарки.

– Пустяки, – бросил Арман.

Но убедившись, что кровь удается остановить и друг не собирается умирать, по крайней мере, в ближайшее время, граф позволил обработать царапину на плече. Для этого ему пришлось снять камзол и рубашку, обагренные кровью.

– Я принесу вам одежду, – сказал девушка, украдкой рассматривая стоявшего перед ней мужчину.

Ночью постелью графу послужила какая-то лежанка, находившаяся за занавеской в той же комнате, где лежал раненный Монфор.

– Иди, развлеки гостя, – приказала знахарка.

Девушка покорно шмыгнула за занавеску к де Куси. Сквозь дремоту он почувствовал, как кто-то нежно гладит его по щеке, потом по груди и животу. Когда же он ощутил, как расстегивается застежка на его штанах, глаза графа широко открылись, и он уставился на девушку. Той на вид не более шестнадцати лет, но, видимо, развлекать мужчин таким образом ей было невпервой.

Арман не считал себя святым или монахом, но сейчас зудевшая рана, невероятная усталость, а также мысли о произошедшем не располагали к подобному времяпрепровождению. Он прогнал девушку и вскоре заснул.

Утром граф выяснил у женщины, каково состояние его друга и решил, что нужно все-таки найти доктора. Расспросив, как добраться до ближайшей таверны, направился туда.

Шумная нетрезвая компания прибыла вместе с де Куси к Мадин. Старуха тут же выставила на стол свое домашнее вино, оказавшееся редкой кислятиной, и мясо, тоже не отличавшееся изысканным вкусом.

– Вот бы тебе, француз, к нам в Россию. В баньке бы попарились. Ты хоть знаешь что такое баня? А какие у нас бабы! У вас во Франции таких баб нет! У вас вообще баб нет. Одни мадамы да мадемуазели, – тараторил Емельян.

– Да чего ты стараешься! Не понимает он по-русски, басурман он, – бросил с усмешкой Гришка.

– Ну и страна! Вот откуда к нам эта мода на то, чтоб мужики в чулках ходили, пришла! Не нравится мне твоя Франция. Мужики душатся как бабы! Тьфу!

Когда Миловидов перевел это Арману, граф лишь рассмеялся.

Спросили русские и о раненом. Когда Арман назвал имя своего друга, Григорий обомлел.

– Слышал о нем много! И знаю я, за что на друга твоего такая охота. Откуда – не спрашивай. Но Монфор запятнал себя в дуэлях и разврате. А еще в связях с врагами короля фрондерами. За это Мазарини хотел от него избавиться, – проговорил тихо Миловидов.

_________________________________

* В Салерно и Монпелье были лучшие европейские медицинские школы.

***

Моросил небольшой дождь, пахло сыростью. Карета графини де Куси остановилась у парадного входа в Пале-Рояль*. Анна, не чувствуя ног от волнения, вошла во дворец. Она никак не думала, что Мазарини так легко согласится на аудиенцию. Поглощенная своими мыслями, она не замечала великолепия, которое сейчас ее окружало. Почти машинально переходила из помещения в помещение, когда слуга с поклоном открывал перед ней двери. Приподнимая юбки рукой в перчатке, она медленно поднималась по ступенькам. Что скажет кардинал, когда узнает, кто она и зачем явилась к нему? И как держаться ей самой? Внутри все сжималось от ужаса, но отступать было некуда. Мазарини уже ждал ее.

В конце концов, ее пригласили в какую-то комнату. Судя по интерьеру это было что-то вроде рабочего кабинета. Хотя уютная мягкая мебель, столик с фруктами и вином делали это помещение несколько схожим с будуаром дамы. В камине горели тисовые поленья и какие-то ароматные высушенные травы. У огня, посапывая, дремал упитанный рыжий кот. Было очень тепло, поэтому развязав ленты плаща, графиня скинула его и осталась в роскошном платье с глубоким декольте – классический и проверенный женский тактический ход, чтобы приспать бдительность собеседника.

На минуту закрыв глаза, она мысленно попросила у Господа помощи. Никогда не считала себя истово верующей, но сейчас эта помощь была ей очень нужна. Она будет сражаться и пойдет до конца…

Постепенно ее волнение улеглось. В конце концов, Мазарини был просто мужчина… Мужчина, которого она должна попытаться очаровать. А это ей всегда удавалось без труда.

Графиня стояла спиной к двери и смотрела в окно, за которым простирался Париж. Она не слышала, когда вошел кардинал.

– Надеюсь, вы не заскучали? – спросил Джулио Мазарини мягким, приятным голосом с итальянским акцентом.

Анна, вздрогнув, оглянулась. Перед ней стоял мужчина в кардинальской мантии и шапочке. Ну конечно, каким же еще должен быть кардинал… Но несмотря на это облачение, Мазарини разительно отличался от Ришелье. Он казался более простым и понятным. Хотя в его темных очах читались ум и воля. Привычный для всех церковников пастырский тон очень гармонировал с его спокойным выражением лица и не казался наигранным. И этот человек угрожает благополучию ее семьи? Графиня была в бешенстве от того, что многие могущественные участники Фронды отделались легким испугом. В то время как над ее мужем нависла угроза тюремного заключения, если не казни. Но буря, бушевавшая в ее душе, была не видна кардиналу. Взмахнув длинными ресницами, Анна восхищенно посмотрела на него, а потом, вопреки всем протоколам и церемониальным правилам, ослепительно улыбнулась.

Графиня поцеловала кардинальский перстень и заверила Его Высокопреосвященство, что его непродолжительное отсутствие, напротив, помогло ей собраться с мыслями и как следует подготовиться к беседе.

Мазарини рассматривал графиню, блиставшую украшениями, грациозную и соблазнительную. Сколько ей лет? На этот вопрос он не смог бы дать четкого ответа. Очень красива!

Графиня скромно опустила ресницы, но почти сразу лукаво взглянула на первого министра Франции. Она и ранее видела его. Но никогда не могла толком рассмотреть Мазарини из-за вечно окружавшей его толпы и расстояния, отделявшего ее от кардинала. Сейчас же она увидела, что любовник королевы – довольно щуплый мужчина с нездоровым оттенком кожи.

Кардинал понял, что ходить вокруг да около она не намерена и сразу перешел к интересовавшему его вопросу.

– Так какова же цель вашего визита, сударыня?

– Я приехала просить вас, монсеньор, о помиловании для моего супруга графа де Куси, которого вы почему-то приказали арестовать. Тогда как настоящие враги государства остаются на свободе.

– Вы слишком прямолинейны.

Несмотря на всю серьезность их беседы, Анна держалась вполне уверенно и невозмутимо. Противиться ее очарованию Мазарини было не просто.

– Постойте… Если ваш супруг – граф де Куси, то выходит, этот молодой человек о котором мне говорил Парижский епископ Жан-Франсуа де Гонди, ваш сын? Должен признать, вам есть, кем гордиться.

– Благодарю. И вам тоже.

Ловкий выпад. Мазарини потерял дар речи от такой наглости. Словно смутившись, он поспешил отвести взор от стоявшей перед ним женщины. Конечно, он знал, что ходят слухи якобы он был любовником королевы уже при жизни Людовика XIII и что именно он является настоящим отцом юного короля. Но чтоб ему на это намекнули вот так прямо! Не найдя, что сказать, он решил пропустить этот намек мимо ушей.

Прохаживаясь по комнате, Мазарини старался не смотреть на графиню, словно опасался встретиться с ней взглядом. Раз она настолько прямо говорит с ним о том, зачем пришла…

Для Анны все это было странно. Кардинал зачем-то повел беседу в совершенно другом русле. Хвалил успехи Армэля, обещал посодействовать его церковной карьере. Потом сам же спохватился и неожиданно заметил:

– Ладно, мы отошли от темы. Я понял, сударыня, чего вы от меня ждете. Надеюсь, вы понимаете, что такие вещи не по доброте душевной делаются и за это полагается услуга или благодарность? – кардинал говорил с ласковой иронией.

Но графиня ответила серьезно:

– Ну разумеется.

Во взгляде Мазарини мелькнуло какое-то веселое удивление, словно он не ожидал такого ее ответа.

– Я буду вашей должницей, Ваше Высокопреосвященство. Но уверена, что ваше христианское великодушие и ваше доброе сердце не позволят вам использовать это в порочащих вас или меня целях.

Веселая искорка в его глазах стала ярче, он даже слегка улыбнулся.

– Так и быть. Приказ о помиловании вашего супруга я передам ему лично. И обязательно расскажу ему о вашем поступке. Должно быть, граф обожает вас и после такого ему ничего не останется, как до конца жизни носить вас на руках.

«Скорее он вряд ли вообще захочет меня видеть после этого», – устало подумала Анна.

Она почти радовалась бы, если бы не чувствовала такое опустошение в душе, какое обычно испытывают люди после сильного волнения. Но еще не прочувствованной ею радости не дано было укорениться в душе, потому что Мазарини вдруг добавил:

– Я мог бы пообещать вам, что ваш муж окажется на свободе, как только прибудет сюда. Но не сделаю этого. Дело в том, что арестовывать графа поехал начальник моей охраны шевалье де Монфор, – при этих словах Анна изменилась в лице, что не ускользнуло от кардинала, и он продолжал. – Еще два дня назад он должен был вернуться в Париж вместе с арестантом. Но почему-то задерживается. И, увы, я не знаю, где они могут находиться.

Графиня поникла. Хитрый кардинал оказался ей не по зубам. Она и подумать не могла, насколько тут все продумано…

Двигавшаяся словно во сне, графиня шла по коридору кардинальского дворца. Она совсем потеряла ощущение времени и пространства. Анна и без того догадывалась, насколько жестокими и циничными бывают служители церкви. Сейчас же она навсегда разочаровалась в почитающих доброго Христа христианах. Еще несколько часов назад просившей у Бога помощи, теперь ей не было до него никакого дела.

Сев в карету, графиня вздохнула и закрыла лицо рукой.

– Что-то случилось, ваше сиятельство? Вам плохо? – участливо спросила сопровождавшая ее субретка.

– Мне кажется, его уже нет в живых… – произнесла Анна тихо.

Но сдаваться она не собиралась. Ее осенила новая идея. И графиня тут же решила отправиться в путь.

По дороге Анна вспомнила о Монфоре.

– Почему ты не сказал, кто арестовал твоего господина? – накинулась она на слугу.

Санчо, как обычно, молчал. Добиться от него чего-либо было невозможно, и графиня вскоре оставила его в покое. Задумчиво теребила перчатки, прокручивая в голове встречу с кардиналом и время от времени поглядывая в окно. Вдруг карета так сильно покачнулась, что мадам де Куси едва успела схватиться за сидение, чтобы не упасть.

– Да что там еще такое! – раздраженно воскликнула она.

Санчо отправился посмотреть, что случилось. Оказалось, колесо застряло в большой трещине в доске моста. Кучер попросил графиню выйти, и они со слугой попытались освободить карету. Но это оказалось не просто.

– Фу, ну и вонь тут.

Графиня достала надушенный платок и поднесла к лицу. По округе действительно разносился сильный трупный запах, и Анна уже обнаружила его источник – внизу, у опор моста лежала перевернутая карета и рядом пара мертвых лошадей.

Заметив какого-то мальчишку, собиравшего сухие ветки и складывавшего их в телегу, графиня окликнула его и спросила, знает ли тот, что здесь произошло.

– Ну конечно! Тут на карету напали. Охрану убили. А два господина, которые ехали в Париж, ранены. Один из них чуть не умер!

Анна не могла скрыть волнения. Стала расспрашивать, как выглядели эти господа. И особенно тот, который сильно ранен.

– Тот, который сильнее ранен, был в военной форме. А второй был в красивом костюме с кружевами. Весь свой костюм измарал в крови, пока раненого нес. За то, что он дал мне золотой, я помог ему отвезти его друга к знахарке. Они и сейчас там.

У графини голова шла кругом. Ей казалось, что она сейчас потеряет сознание. Ее сердце вдруг ухнуло вниз, а потом подпрыгнуло к горлу. Она невольно заулыбалась, почувствовав какое-то необъяснимое, негаданное счастье. Дело в том, что Анна направлялась к герцогине де Лонгвиль, надеясь выяснить хоть что-то. И вот, совершенно неожиданно, она, кажется, нашла того, кого искала.

– Я дам тебе еще золотой, если ты покажешь мне, где это.

– О, госпожа! Конечно, покажу! Если через лес, то можно выйти на дорогу и там всего минут десять идти. А если в карете, то придется в объезд. Так чуть дольше.

Граф де Куси даже не подозревал, какие речи велись в Пале-Рояле о нем и его судьбе, проводя каждый день в таверне со своими русскими приятелями, пока его друга лечила Мадин. Монфор долго карабкался к полному выздоровлению. Ранение в бок оказалось очень тяжелым. Кроме того сказалась большая потеря крови. Шевалье чувствовал себя разбитым, словно человек, на полном скаку вылетевший из седла. Прошло несколько дней, прежде чем он смог открыть глаза, и заново осознать, что вообще случилось и кому он обязан жизнью.

Теперь с каждым днем к нему возвращались силы. Его выздоровление доказывало то, как он стал налегать на еду. Но все-таки подняться ему пока было не под силу.

– Арман, нам нужно поговорить, – однажды сказал он графу, развалившемуся на своей лежанке и уже почти дремавшему.

– Ты в этом уверен? – пробурчал тот.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Мишель.

– Я думаю, нам не надо ни о чем говорить. Так будет лучше. Все равно все останется как есть. Я так решил. Ну и ты тоже справишься с этим как-то.

Позже де Монфор еще попытается поговорить с другом, но тот снова отметет все его попытки объясниться. Анализируя такое поведение Армана, шевалье сделал вывод, что это в его характере. Он не хочет знать правду, чтобы не рушить все – ни дружбу, ни семью. И спас его несмотря ни на что, и, все в принципе понимая, решил оставить как есть. Видимо ему самому легче от того, что он не знает ничего наверняка.

Друзья почти не общались, лишь однажды Арман вдруг спросил у Монфора:

– Ты вернешься на службу к Мазарини?

– У меня нет выбора. А ты еще можешь уехать.

– Я уже ответил тебе на это все что думаю. А на счет кардинала… Он очень удивится, увидев тебя живым.

– Что ты хочешь сказать?

– Чем больше я обо всем этом размышляю, тем больше убеждаюсь в том, что это нападение было подстроено, чтобы избавиться от тебя под видом организации моего побега. Официально арестовать и казнить тебя он не может. Свои руки в крови марать не хочет. И слишком большой шум поднимется, – сказал граф другу.

Шевалье задумался.

Дверь графине открыла девочка-прислужница. В доме было очень тихо и казалось, что внутри никого нет. Но Анна почти сразу увидела спящего Мишеля. Видимо разбуженный скрипом дверей, тот открыл глаза и обвел комнату сонным взглядом. Когда глаза его остановились на Анне, он сначала будто не поверил тому, что видит, приняв за ведение, а в следующую секунду обомлел. Даже приподнялся. Женщина подошла ближе, присела на край кровати.

– Как вы тут оказались? – Монфор говорил с трудом, делая паузы после каждого слова.

Она почувствовала, как его теплые пальцы касаются ее руки и нежно гладят ее. Анна смотрела на шевалье и вспоминала, как он ласкал ее с грубоватой торопливостью, как целовал исступленно, как она сама едва не сходила с ума, обнимая его и чувствуя, как жесткие волоски на его торсе щекочут ее грудь… Он молча смотрел ей в глаза и думал о том же самом. Графиня отвернулась. И тут же наткнулась на взгляд какого-то незнакомца. Взъерошенный мужчина выбрался из-за занавески, за которой, оказывается, находилась кровать, и с любопытством наблюдал за графиней и Монфором.

– Вы меня помните, сударыня? – спросил он. – Меня зовут Григорий Миловидов. А муж ваш на чердаке спит, сейчас позову.

– Арман!

Как же она тосковала по нему! Как боялась, что больше никогда уже не увидит его! Он стоял так близко, ей показалось, что сейчас он ее поцелует. Она была готова к этому. Но он вдруг отстранился, холодно взглянув.

– Что вы здесь делаете?

Казалось, граф намного больше рад видеть своего слугу, чем жену.

– Пойдем, поговорим, – он кивнул на дверь. Супруги вышли во двор.

В дворовой постройке, где обычно хранится всевозможный хлам, слышалась возня. Анна приоткрыла дверь и тут же увидела голую пятую точку Емельяна – второго русского. Под ним извивалась юная служанка, которую она недавно видела в доме. Графиня с отвращением отвернулась.

– Я вижу, вы тут не испытываете ни в чем нужды. И выпивка, и друзья, и даже шлюха есть, чтоб снять напряжение.

– Я сплю наверху, под крышей, и мне все равно, чем они тут занимаются, – пробурчал Арман.

Графиня скептически кивнула, демонстрируя, что не верит. Граф отошел к ступенькам дома, оперся на перила. Она стала рядом, смотрела в сторону и молчала.

– Так как вы…

– Обнаружила ваше убежище? Совершенно случайно. Когда Санчо сказал, что вас арестовали, я… поехала к герцогине де Лонгвиль, чтобы узнать, собираются ли она и ее друзья что-то предпринимать, чтобы вас не казнили.

– Очень лестно, что вас так взволновала моя судьба, – отметил граф.

– И по дороге мы наткнулись на перевернутую карету. Какой-то мальчишка рассказал, что тут случилось, привел сюда, – договорила Анна.

Она умолкла, пытаясь в полумраке разглядеть лицо мужа. И он не мог отвести глаз от ее собственного лица. Словно сто лет не видел. Светлые волосы, сверху гладкие, спадали к плечам упругими локонами, которые удерживали жемчужные нити, мерцавшие в темноте. Длинное, почти прямое платье также было расшито жемчугом. Подол был красиво приподнят ее коленом, потому что одну ногу она поставила на ступеньку. Из-под каймы виднелась изящная остроносая туфелька. И как она тут оказалась – посреди этой глухой деревни, такая утонченная, красивая, родная… Граф поймал себя на том, что улыбается. Среди царившего в его душе мрака неожиданно наступило просветление.

– Завтра же домой поедете с Санчо, – проговорил Арман, уже опомнившись.

– А вы?

– А я в Париж. Я же арестован.

– Я поеду с вами. Что может случиться? Что с вами сделают? Мне это важно знать.

– А жизнь вам не важнее? Поедете домой, я сказал.

Повеяло ветром и свежим запахом осенней воды. Речка журчала совсем близко, за небольшим садиком, окружавшим дом.

___________________________________

* Пале-Рояль, Пале-Кардиналь, Пале-Руайаль (фр. Palais Royal – «королевский дворец») – площадь, дворец и парк, расположенные в Париже напротив северного крыла Лувра. Изначально стоящий на площади дворец был построен для кардинала Ришелье по проекту Жака Лемерсье и поначалу назывался Кардинальским. После смерти Ришелье дворец заняла вдовствующая королева Анна Австрийская с юным Людовиком XIV, потом здесь поселился кардинал Мазарини. Позднее в одном из флигелей «Король-Солнце» поселил свою фаворитку герцогиню де Лавальер. Там она родила двух внебрачных сыновей короля. При Людовике XIV и его преемниках дворец служил городской резиденцией герцогов Орлеанских. В малолетство Людовика XV именно отсюда принц-регент Филипп II Орлеанский вел управление всей Францией.

***

Мадин толкла какие-то травы в небольшой деревянной ступке. Григорий Миловидов с любопытством расспрашивал, что это она готовит за зелье, как она этому научилась и почему ее до сих пор не сожгли. В конце концов, старухе все это надоело.

– Ты б бороду хоть подстриг, а то как пугало выглядишь, – бросила она русскому.

– Не твое дело! Дамам нравится! Сударыня, вот на ваш взгляд, моя борода красива?

Анна оглянулась к нему, подумала, что эта растительность у него на лице похожа на медвежью шерсть, но ответила дипломатично:

– Даже не знаю, что сказать. Я не разбираюсь в красоте бород.

Когда Миловидов перевел Емельяну ее ответ, тот махнул рукой, дескать, что с нее взять. Она ж из сахара сделанная и мужика настоящего, небось, и не встречала ни разу.

– А я считаю, у мужчины должна быть борода, а не жалкая бородка, – со значением рассуждал русский. – Как вообще можно бороду состричь? Может мне еще яйца побрить?

Граф, слушавший все это, украдкой наблюдал за супругой. Заметил, как она, совершенно не смутившись, слегка улыбнулась после слов Гришки.

Арману не нравились эти сальные шутки подвыпивших иностранцев. Он перевел разговор в другое русло. Давно интересно было, кому же это служит Миловидов, вот и спросил снова.

Второй иностранец, Емельян Кухтерин, хоть и был убежден, что лучше русских женщин на свете нет, не скрывая восхищения, разглядывал Анну. Проследив направление его взгляда, Гришка увидел, что тот пялится на грудь графини, очертания которой угадывались под одеждой. Сказал ему что-то на русском. Что-то, видимо, грубое. Тот нахмурился, сердито надул щеки, но глаза отвел.

А она и не замечала этого. Расчесывала только что вымытые волосы. Они переливались в свете свечей золотом. Благодаря их светлому цвету седых прядей в них было почти не различить. Стояла у огня задумчивая, смотрела, как потрескивает пламя и машинально проводила гребнем по волосам.

– Вы оба в пристройку идите спать. Нечего гостью смущать, – суетилась Мадин. – А то прижились тут, бездельники.

– Отстань ты, – рявкнул на нее Миловидов. – Сейчас уйдем. Дай договорить.

Офицер повернулся к Арману. Тот сидел за столом, откинувшись на стену и скрестив на груди руки.

– В общем, есть такой человек, Николя Фуке, – сказал русский. – Вот на него я и работаю.

– Прокурор при парижском парламенте? Я его знаю, – проговорил граф.

– Фуке прочат должность министра финансов. Уверен, его ждет головокружительный успех. А с такими людьми надо быть на короткой ноге.

Арман пожал плечами.

– Я предпочитаю держаться от таких людей подальше.

– Может и правильно. Не знаю. Я люблю рисковать. Сейчас, когда с Фрондой покончено, наши дела определенно пойдут в гору.

Граф бросил взгляд на жену. Как бы не сказала ничего лишнего! Но та словно и не слышала их беседу. Только оглянулась не спеша, потом также равнодушно перекинула волосы на другое плечо, закрыв лицо пышной золотистой волной, стала расчесывать дальше.

Русский продолжал рассуждать о том, как ловок и умен Фуке, явно рассчитывая заинтересовать графа и перетянуть его на сторону своего покровителя. Говорили тихо, потому что Монфор, еще не выздоровевший окончательно, уже заснул. Вскоре и Емельян объявил, что пора на боковую. Поднялся, чтоб отправиться в пристройку, а сам все поглядывал на графиню. Та уже расположилась у темного окна, знахарка подсела к ней и они о чем-то беседовали.

Миловидов и граф де Куси еще какое-то время поговорили, выйдя на крыльцо, потом разошлись.

– Не пустая вы, можете еще родить ребеночка, точно говорю, – услышал Арман слова Мадин.

Заметил, как жена отрицательно покачала головой.

– Вы хоть представляете, сколько мне лет? – проговорила она. – Моему старшему сыну сейчас было бы двадцать семь.

– Ну и что? Я младшую дочь в пятьдесят два родила! Правда, недолго прожило дитя. Если хотите понести, я дам вам одну настойку, будете принимать, как скажу, и обязательно получится.

Анна наотрез отказалась и тут увидела графа. Арман смотрел на супругу. Та, кажется, даже напряглась под его взглядом, глаза опустила.

– Спокойной ночи, – только и сказал он, затем быстро поднялся на облюбованную им мансарду, которую русские упорно называли чердаком.

Утром графиня поднялась под крышу. На деревянных балках сидели несколько сонных голубей. Сквозь щели пробивался свет. В углу находилось подобие лежанки из соломы, на которой спал граф. Арман уже давно обнаружил это место и с тех пор ночевал тут. Иногда и днем, лежа на сене, наблюдал сквозь отверстия в досках окрестности или дремал. Сейчас чьи-то тихие шаги разбудили его. Арман открыл глаза и сразу понял, что это пришла графиня. Узнал шелест ее одежды при ходьбе, запах духов. Увидел жену. Она смотрела как-то настороженно, точно ждала его реакцию на свое вторжение.

– Там внизу даже присесть негде, – произнесла она, словно оправдываясь.

– Поэтому я и сплю здесь, – ответил он.

Анна оглядела его убежище. Довольно тепло и уютно – на балках развешены старые рыболовные сети, какие-то травы. Сквозь щели в досках пробивается солнечный свет. Голуби жмутся друг к другу и косятся на людей.

– Хорошо у тебя тут. Пойдешь вниз? – спросила она, не зная, что еще сказать.

– Нет. Зачем?

Молчание. Анна чувствовала себя глупо.

– Ну ладно. Оставайся, если хочешь. А я пойду, – сказала она, вздохнув.

– Подожди.

Графиня почувствовала, как сердце забилось чуть быстрее.

– Смотри, – граф встал и, подойдя к небольшому окошку, выходящему на противоположную от улицы сторону, указал куда-то.

Она увидела реку, присмотрелась – и воскликнула от неожиданности. На реке кипела работа – целое семейство бобров строило плотину. Отсюда было отчетливо видно, как звери суетятся, тягая ветки или обтесывая крепкими резцами бревна.

– Наша Александрин была бы в восторге, – сказал граф. – Я давно за ними наблюдаю.

«Наша»! Какое ликование в душе графини поднялось! Анна посмотрела ему в лицо, но он не глядел на нее, словно нарочно избегая. Что же дальше? Она ждала, а он, казалось, действительно был занят наблюдением за бобрами. И откуда такая сентиментальность?

Они просто стояли рядом, потом он повернулся, и она увидела, что глаза его мягко светились. Граф заметил, как жена глядит с недоумением, и это его немного насмешило. Но виду не подал.

Когда ощутила его руку на талии, сама тут же обняла его, торопливо прильнула. У Армана сердце забилось сильнее и мурашки по спине пробежали. Графиня замерла, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах. И двигаться не хотелось, так хорошо вдруг стало. Как после долгих странствий, когда возвращаешься домой. Он склонился к ее лицу, мягко коснулся губами ее губ. Она отвечала. Стала ласкать его, отдаваясь его прикосновениям и поцелуям. Но он чувствовал, что что-то не так. И видел это. Не было в ней прежней страсти, трепета. Его пальцы развязали тесемки рубашки у нее на груди, ткань соскользнула с плеча, граф целовал ее шею. Но вдруг он поднял голову и посмотрел на нее. В ее спокойные и внимательные голубые глаза, в лицо, такое бледное, и такое трогательное в обрамлении распущенных волос…

– Ну, чего ты ждешь? – спросила она.

Она что решила, что он просто пожелал воспользоваться правом супруга? Согласна ублажать его ничего не чувствуя сама? Откуда в ней эта странная сдержанность, покорность? Неужели была все-таки с Монфором? И неужели так хорошо ей с ним было, что теперь ласки мужа не приводят ее в былой восторг?

А она думала о том, что снова боится его. Вновь вернулся это страх сделать что-то не так и вызвать недовольство, преследовавший ее тогда, когда они только обрели другу друга спустя семь лет жизни порознь. Муж словно опять стал чужим и ей снова нужно его познавать, привыкать к нему. Поэтому она с готовностью открывала ему объятия, откликалась на его ласки, дарила наслаждение. Но только ему. Сама действительно не чувствовала ничего, кроме сильного волнения.

Граф чуть нахмурился, но не сказал ни слова. Ему во что бы то ни стало нужно было, чтобы его жена снова стала его. Полностью его!

Шуршало сено, когда они целовались, переворачивались. Граф касался ее нежно, наслаждаясь каждым изгибом. Он не спешил, сдерживая желание, медлил… И добился-таки, что ее дыхание наконец стало неровным, губы приоткрылись, словно ей не хватало воздуха. Тогда он склонился, поцеловал нежно ложбинку между грудей. Анна запустила пальцы в его волосы, ее голова отклонилась назад. Она уже почти доверилась ему, почти стала той же пылкой любовницей, какой он ее знал! Когда рука графа поднялась по ее бедру, гладя кожу, и проникла под тонкий батист сорочки, графиня совсем расслабилась, раскрылась перед ним, подрагивая от наслаждения.

Он шептал ей признания в любви, которые так редко говорил прежде. Он вообще почти никогда не говорил ей этого. А сейчас как исповедь и откровение звучали слова о том, что он любит ее, о том, что она его жизнь и счастье…

Как тихо стало… Наверху, у самой крыши, ворковали голуби. С реки повеяло прохладой. Но вдруг графиня вздрогнула, напуганная неожиданно донесшимся снизу грохотом. Послышались ругань и звуки переворачиваемой мебели. Арман поднял голову и прислушался. Нахмурился. После очередного крика, поднялся и быстро поспешил вниз, на ходу застегивая рубаху. Анна, оставшаяся сидеть на сене, поправляла одежду и разочарованно смотрела вслед мужу.

– Как это арестован? – кричал Григорий.

Деревянная скамья, на которой он, видимо, до этого сидел, была перевернута.

– Приказ кардинала, – отвечал ему де Монфор.

– Это что ж ему француз так насолил, что его приказано под стражу взять? Не позволю моего друга в тюрьму сажать, – сказал Миловидов, обнажая шпагу.

Арман бросился между ними, но те словно не видели графа, глядя друг на друга с яростью. Монфор тоже положил руку на эфес.

– А ты не скалься! – сказал русский. – Мы друзей не предаем. В отличие от вас.

Гришка мотнул головой, указывая куда-то за спину шевалье. Тот оглянулся и увидел, что Анна спустилась и стоит у лестницы, кутаясь в накидку. Все-таки проницателен этот иностранец, как черт…

Арману удалось успокоить разбушевавшихся друзей. Теперь ему предстояло решить еще одну проблему. Намного более сложную.

– Я поеду с вами.

Она произнесла это решительно, с едва уловимым вызовом. Они стояли возле почтовой кареты, готовой к отправлению. Русские сидели верхом. Монфор же, ослабевший после болезни, расположился внутри. Видел в просвете между занавесками Анну, разговаривающую с Арманом. Она жена его друга, а он-то размечтался… Всякий раз как видит ее, ощущает прилив желания. Вот и сейчас поерзал, злясь, что тело так реагирует на чужую женщину. Точнее, снова ставшую чужой…

– Ты не поедешь со мной! – строго и твердо говорил граф, потом добавил мягче. – Ты ведь понимаешь, чем это может обернуться для нас обоих?

Он на миг умолк. Она тоже молчала. Конечно, понимала. Даже больше чем он мог подумать.

– Ты не должна быть возле меня, не должна быть на виду. Поэтому ты вернешься домой. Я так велю. Жена обязана слушаться мужа.

Она сердито задышала. Только бы не устроила сейчас истерику. Он почти ненавидел ее капризность и злой нрав. Со временем она гораздо реже стала демонстрировать эти стороны своего характера. Теперь рядом с ним была мудрая и понимающая женщина. И такая красавица! Но он все же не знал иногда, чего от нее ждать.

Не понимает она, как он хочет уберечь ее. Нет, нельзя ей с ним ехать. Да и не было у него плохого предчувствия, что в Париже что-то с ним может случиться. Потому говорил так уверенно. Он обязательно вернется к ней. Вот тогда и подхватит на руки, тогда и будет владеть ею, наслаждаясь… Никто ее у него не отберет! Никому не отдаст ее!

Убедил таки. Почти спокойная стояла. Хоть и слезы текли, но сдерживалась. Приказал Санчо сопровождать графиню, сам же сел в карету. Экипаж, в котором приехала Анна, также уже был запряжен.

***

Капитан гвардейцев, шевалье Франсуа де Жюссак д’Амблевиль, сеньор Сен-Прей ходил из стороны в сторону перед носом Армана, стуча каблуками. За этим исключением, в приемной Мазарини было тихо. Сам кардинал не появлялся.

– Толпа будет в восторге от вашей казни, – рассуждал Жюссак.

– Меня еще не судили.

– Ну, будут судить. Вас будут даже пытать. Но думаю, муки такой человек, как вы, вынесет стойко.

– А доказательств у вас хватит? – одна бровь графа недоуменно поднялась и он насмешливо хмыкнул.

– То, что вы открыто выступали против Его Преосвященства кардинала Мазарини, докажет масса свидетелей. Также в вашем замке будет проведен обыск. И я уверен, что найдутся письма и записки, подтверждающие вашу вину.

– Сударь, прекратите этот фарс. Мы оба знаем, зачем был нужен этот спектакль с арестом.

Кардинал, в отличие от командира своей гвардии, оказался в великолепном расположении духа и разговаривал с графом де Куси на удивление добродушно. Совсем не так, как принято говорить с арестованными. Когда Арман отметил это, Его Высокопреосвященство словно спохватился и уверил вельможу, что тот свободен. А пригласил он его сюда якобы за тем, чтобы предложить должность у него на службе. Как и ожидал Мазарини, граф отказался.

– Вам повезло с женой, – сказал напоследок кардинал Арману. – Женщина, так бесстрашно бросающаяся на помощь близкому человеку, достойна уважения.

Граф так и застыл на месте.

– Моя жена была здесь?!

– Да. Она приезжала.

Мазарини все-таки сдержал обещание, данное графине де Куси. Но решил впредь очень внимательно следить за обоими – и за графом, и за графиней.

– Этот человек не прост и очень умен, – поделился он своими наблюдениями с Жюссаком, когда граф ушел. – И жена у него женщина интересная. Красивая, сообразительная. Только своеволия в ней много.

Капитан гвардейцев догнал де Куси, когда тот уже садился в карету. Двигался Арман так независимо и гордо, словно не его только что помиловали, а сам он оказывал кардиналу честь своим присутствием здесь.

– М-да… Помогла вам супруга, ничего не скажешь. Вон как быстро гнев на милость сменился, – ядовито проговорил шевалье.

– Что это значит? Как помогла?

– Ну, вы же умный человек, граф. Подумайте, как.

На что этот подлец намекает? Арман помрачнел.

Из окна кардинал наблюдал за обоими дворянами. Интересно, о чем говорят. Видимо о чем-то, неприятном графу. Было видно, как сжались его кулаки, а потом он, гневаясь, отвернулся так, что кончик пера на его шляпе почти хлестнул Жюссака по носу.

Сел в карету, а лицо словно каменное – так сильно зубы сжал. Неужто правда все? Он ей измену простил, а она опять? Лучше б не встретились они никогда!