Глава X. Двое пытаются перехитрить третьего, а Лабранш знакомится с герцогом де Кардона

Анри вышел из Бастилии и уже собрался, было, сесть в карету, когда увидел на противоположной стороне дороги Монфора. Тот стоял, скрестив на груди руки, и чуть прищурившись, смотрел прямо на него. Епископ, конечно же, не мог пройти мимо, поэтому моментально изобразив на лице почти искреннюю улыбку, воскликнул:

– Монфор! Какая радость, что я вас встретил!

«Ну-ну» – подумал шевалье.

– Ваше преосвященство! Я не менее рад! Вы, да еще в Бастилии! – На этом слове он сделал ударение, придав своей фразе многозначительности. – Судя по вашим частым визитам в Париж, в вашей епархии вас видят редко. Там еще помнят, как вы выглядите?

– Да, там есть мой портрет, – улыбнулся епископ.

Монфор решительно подошел, и Анри ничего не оставалось, как пригласить его сесть в свой экипаж.

– Я еду кое-куда, – попытался отделаться от друга священник.

– Я вас провожу, – тот сделал вид, что не понимает этого.

Оказалось, направляется Анри к… графу де Куси. Арман ждал его в своем особняке недалеко от площади Дофина. При виде Монфора де Куси, конечно, удивился, но ничем это не выдал. Пригласил друзей в дом, где лакей уже выставлял на стол съестное и выпивку.

– Итак, рассказывайте.

– О чем? – поинтересовался прелат.

– Что замыслили.

– О чем вы, Монфор? – спросил Дюамель-Дюбуа с таким видом, что шевалье действительно почти усомнился.

Но тут Арман положил руку на плечо Анри.

– Вы все-таки скажете, граф? – спросил, окинув его испытывающим взглядом, шевалье. – Вы ведь не станете от меня скрывать? Вы всегда были для меня больше, чем просто другом… Вы были мне как отец.

– Рано или поздно дети взрослеют. И показывают родителям козью морду, – сказал Арман, словно говоря сам с собой.

– А родители все стерпят. Хоть сотню козьих морд, – понимающе улыбнулся Анри.

– Это все философия… – скривился шевалье, видя, что друзья норовят затянуть его в понятные только им дебри высокого и отвлечь от самого важного. – Знаю, что вы опасное дело замыслили.

– Потому что меня совершенно не устраивает сложившаяся обстановка, – промолвил граф.

– Я понимаю, граф… Вас. Но не вас, ваше преосвященство. Вам следовало бы умерить свои амбиции. Вы очень хороший друг и я прекрасно к вам отношусь. Но есть темы, на которые лучше не фантазировать. Даже вам. Вы заигрываетесь в своих интригах.

– Да, Анри интриган. Но интриган на благо Франции, – вдруг сказал Арман.

Шевалье недоверчиво взглянул на друзей.

– Разве действительно в этом причина, граф? Во Франции?

– В том числе.

– И ваша?

– Моя? – граф как-то странно глядел на Мишеля, создавалось впечатление, словно оба не совсем понимают друг друга. – В том, что я не позволю делать своего сына несчастным…

– А что будет, если Армэль или Александрин чего-то захотят, вы мир перевернете?

– Да. Если они будут иметь право на то, чего желают, – спокойно произнес Арман.

– Я знаю, что одно из условий этой сделки – военная карьера для виконта де Лабранша. Это не правильно… Он молод, и он всего сможет добиться сам.

– Сделки? – тут уж Арман не стал скрывать своего удивления. – Право, очень странное слово вы подобрали…

Граф поглядел на друга холодно и отчужденно.

– Я слышал, что король отказал ему в повышении. Огюст так близко принимает все к сердцу. Похоже, для него действительно все это очень важно. Но то, что вы задумали, не спасет ситуацию. В прошлый раз все обернулось для вас удачно. Вы не только вышли сухим из воды, но даже украсили свой камзол лентой ордена Святого Духа. Стоит ли испытывать судьбу и вмешиваться сейчас? Вы всегда такой благоразумный и трезвомыслящий, и вдруг подобная авантюра… Я обращаюсь и к вам, Анри, вы…

– Если мое предприятие увенчается успехом, быть вам маршалом, Монфор. Будьте со мной, – неожиданно предложил прелат.

– Быть с вами – значит с вами и упасть, – ответил шевалье.

– Что это значит?

– Это значит, Анри, что вы государственный преступник. Вы пожалеете об этом однажды. То, что так просто можно подменить короля – иллюзия. Когда все откроется, вас будут искать, преследовать. Вам придется жить в постоянных бегах. Такая жизнь невыносима. Еще страшнее будет, если вас просто убьют, как бешеную собаку, – все это было сказано так уверенно, убедительно и спокойно, что Анри невольно застыл на мгновение, но потом улыбнулся.

– Вы с ума сошли, мой дорогой. О какой подмене короля вы говорите?

Монфор опешил и с минуту молча переводил глаза с одного на другого.

– Вы меня за дурака держите? Вы же сами говорили только что, будто вас не устраивает обстановка в королевстве и предлагали маршальский жезл, если перейду на вашу сторону.

Анри посмотрел на Армана, который в свою очередь поднял одну бровь в знак удивления.

– Вы совершенно ничего не поняли! – усмехнулся епископ. – Я предлагал вам помочь мне вызволить Фуке. Вы имеете влияние на его величество, и ваших советов он послушается.

– Зачем тогда вы завели дружбу с комендантом Бастилии?

– Я помогаю там одному юноше. Он узник этой тюрьмы. Молодой человек очень тоскует по своей матушке, у которой он является единственным сыном.

– А вы, граф, вы сказали об Огюсте…

– Что ж, объясню. Я испросил у Людовика аудиенцию, на которой намерен сказать ему все, что думаю. И я готов ко всему. А по поводу вашего вопроса… Если бы король поступил несправедливо по отношению к кому-то еще из моих детей, я, безусловно, сделал бы то же самое.

– И я. Особенно если бы речь шла об Армэле. Ведь вы, граф, ему просто отец, а я отец духовный. Я за него ответственность несу перед Богом, – повернувшись к графу, говорил епископ. – И я рад, что мой крестник выбрал тот же путь, что и я. А Александрин… К счастью, в ее жизни, кажется, все хорошо сложилось.

– Я, кстати, ошибся в де Варде, – задумчиво сказал граф де Куси. – Он оказался весьма достойным человеком.

Монфор вспомнил, как Вард, злословя о Лабранше и его матери, едва не спровоцировал Огюста на то, чтобы тот вызвал Франсуа на поединок. А еще эта загадочная история, участниками которой, как догадывался шевалье, были Вард, Александрин, и покойный дю Прей… Но промолчал об этом.

Несколько часов пролетели незаметно, и Монфор, чуть покачиваясь от выпитого вина, покинул друзей. Анри предложил отвезти того, но шевалье отказался, убедив обоих, что поймает извозчика. Наблюдая за удаляющимся другом, граф и епископ какое-то время молчали, потом последний повернулся к графу:

– Откуда он знает?

– Я, кажется, догадываюсь, – процедил Арман, и на скулах его заходили желваки.

– Как думаете, он поверил? – спросил епископ.

– Зная его, нет.

– Надо же, как сказал, «вы были мне как отец»… Слишком часто он об этом забывал. Вообще о том, что вы ему друг…

Но под взглядом графа де Куси он замолчал. Между ними вдруг возникло то невысказанное, о чем они никогда не говорили, но что всегда было, и всегда разделяло их. Арману стало неловко, потому что, говоря сейчас о Монфоре, друг, скорее всего, имел в виду и его самого…

АДюамель-Дюбуа будто воочию увидел себя юношей-семинаристом, и свою возлюбленную подле себя. Драгоценные минуты рядом… Им так трудно было выкроить у судьбы эти мгновения. И вот украв у жизни целый день и ночь, которые они провели вместе, любовники проснулись. Точнее проснулся он. И посмотрел на свою Бланку. Такая молодая, хрупкая… Ее смех – как шум ветра или моря, ее улыбка – как солнце, ее аромат – как весенние цветы, ее вкус – как сладкая черешня… Он должен защищать ее даже на расстоянии, беречь ее, ведь она – его жизнь. А она так строптива. Но не сейчас. Одетая в его рубаху с кружевными манжетами, спит, положив головку ему на грудь. Личико кажется почти девичьим. И вся она такая маленькая, легкая. Вот ресницы затрепетали, молодая женщина вздохнула и, открыв глаза, потянулась.

– Анри… Вы снова проснулись раньше меня.

Она села, откинув назад свои длинные волосы, и от этого движения рубашка упала с плеча, обнажив одну грудь. Молодой человек завороженно скользил взглядом по ее еще затуманенным сонным очам, по пухлым губам, изящной шейке и телу, просвечивающему сквозь светлую ткань. Она улыбнулась.

– Анри, почему вы молчите?

– Идите ко мне, Бланш, – хрипло прошептал он.

И она приникла к нему. Он прижал к себе любимую, сладко целуя ее губы, спускаясь к груди, вырывая из ее уст чувственные стоны. Как же он не хотел отпускать ее! Его Бланка…

– Мы с вами, Анри, тоже не праведную жизнь вели, – вдруг сказал Арман, отвлекая друга от воспоминаний. – Все грешат.

– Все и отвечать за это будут. Только каждый в свое время, – проговорил тихим голосом епископ, глядя в окно на опустевшую улицу.

***

Когда Лабранш, дождавшись своего командира, которого королева-мать пригласила к себе, узнал, что, несмотря на все заслуги, его очередное повышение откладывается на неопределенное время, то действительно очень расстроился. Он всегда боялся вызвать недовольство графа де Куси. А после такого отец точно будет разгневан. Он ведь возлагал на него большие надежды и был уверен, что Огюст достигнет серьезных успехов в военном деле. После блестящей победы при Лансе Лабранш был уверен в том, что очередное воинское звание у него в кармане. Казалось, что хоть здесь ему сопутствует удача…

Юноша брел по коридору дворца, ничего не видя перед собой. Все казалось нереальным, все кружилось и расплывалось какими-то нелепыми цветными пятнами. Лабранш и не заметил, как рядом кто-то стремительно прошел. Высокий мужчина в коричневом с золотым шитьем костюме. Двигался он уверенно и быстро, явно куда-то торопясь. Каблуки гулко отстукивали его шаги. Но вдруг Огюст покачнулся, чувствуя, как кружится голова, и стал оседать. Мужчина оглянулся.

– Эй, сударь, что с вами? – донесся до Огюста низкий голос.

И он провалился в беспамятство. Лабранш не ощутил, как его подхватили, не слышал, как дворянин позвал слугу, крикнув:

– Бегом сюда! Не видишь, олух, кто зовет?

– Бегу-бегу, ваша светлость!

Лакей помог ему отнести виконта в карету. Разузнав, что это за молодой человек и где он живет, герцог де Кардона решил сам отвезти его домой и послал своего слугу за врачом. Когда Огюст очнулся, то не сразу понял, где он и кто это рядом с ним.

– Вот вы и пришли в себя, сударь, я рад, что, судя по всему, вы практически здоровы.

– Спасибо, месье, – тихо проговорил Огюст, поднимаясь и чувствуя слабость во всем теле. – Я сегодня всю ночь провел в седле, а потом узнал кое-что…

Огюст замолчал.

Разговорившись с герцогом они, наконец, представились друг другу. Приехавший лекарь после короткого осмотра подтвердил, что со здоровьем виконта все хорошо и ему просто нужно отдохнуть.

– Ну, вот и замечательно, – вставая, сказал Людовик де Кардона. – В таком случае я могу идти.

– Постойте, герцог, я не знаю, как вас отблагодарить.

Тот, улыбнувшись, махнул рукой, дескать, не стоит. Но направляясь к двери, мужчина бросил взгляд на стоявшее у стены бюро, на котором лежали письменные принадлежности, несколько мелких монет, еще какие-то мелочи и брошь. Именно она заинтересовала герцога.

– Это украшение… Откуда оно у вас? – вдруг спросил он.

– Это подарок.

Людовик подошел поближе и даже коснулся броши пальцами, ясно узнавая инициалы матери.

– Чей подарок? – голос герцога прозвучал несколько грубо. – С чего вдруг герцогиня де Кардона подарила вам свою брошь?

Огюст молча смотрел на брата.

– Ну! Говорите же!

Глаза молодого виконта расширились настолько, что в них можно было утонуть.

– Вы что… были ее любовником? – тихо, но угрожающе прошипел герцог де Кардона, прикидывая, сколько этому юнцу лет.

– О, господи, – Огюст судорожно вздохнул. – Что вы такое говорите!

– Но что тогда? Такие подарки не делают просто так. Эта брошь стоит целое состояние.

– Если я скажу вам… Вы можете поклясться, что сохраните все услышанное в тайне?

Людовик заинтересовано взглянул на Огюста.

– Конечно, будьте спокойны относительно этого.

Герцог присел в кресло и Лабранш начал говорить.

Людовик-Шарль де Кардона задумался о том, что узнал. Виконт Огюст де Лабранш – сын его матери? Он рассказал все – о своем детстве, о том, как попал в армию Конде, о том, как сражался под Лансом, в Блено, в Дюнах… Но напрямую о том, кто является его матерью, не говорил, напротив, отметил, что сам не знает этого. Однако, слишком многое совпадало. Зачем виконт ему все это рассказал? Выходит, все-таки и сам догадывался. Ребенок от случайного любовника… Благородный господин, наверняка, и забыл о своем «приключении», пока ему не представили прелестного младенца, неведомо откуда взявшегося.

Сейчас Людовик видел, что что-то гнетет его нового знакомого, какая-то тяжесть у него на сердце. Но допытываться не стал. Однако рассказ о графе де Куси, поместье Лабранш, о встрече с герцогиней де Кардона, о службе в армии отвлек Огюста от его грустных мыслей. И под конец он даже впервые улыбнулся. Как-то робко, застенчиво. А глаза ведь и правда, материны…

Огюст тоже украдкой разглядывал герцога. Тот был старше него на пару-тройку лет. Хотя выглядел значительно взрослее. Видно, что этот человек привык повелевать, очень уверен в себе, умен, честолюбив. Явно женский фаворит. Любит чувствовать свое мужское превосходство и пользуется неизменным вниманием у дам. Как и его матушка, герцог сразу, при знакомстве, вызывал симпатию, восхищение и невольно благоговение. Бывает, кто-то к вам тянется, стремится быть рядом, льстит, а вы молчите, вам нет дела. Но тут, вдруг, чей-то поцелуй в щечку – и все, вы растаяли… Это как раз про таких людей, способных понравится всем. И в тоже время было видно, что он очень чувствителен к обидам и не прощает их.

Однажды Огюст случайно услышал разговор двух придворных:

– Ну, хоть кто-то смог оградить королеву от пагубного влияния этой распутной де Кардона! Сколько необдуманных поступков совершила ее величество с легкой руки этой дамы!

– Вы несправедливы к герцогине. Да, она подталкивала подругу к изменам мужу, но ведь и сама королева была не прочь, если шла на это, иначе бы просто выдворила потаскушку Бланку вон. И сейчас королева скучает по герцогине де Кардона, кто бы что там ни говорил. Только она молчит, чтобы не расстраивать и не злить сына.

Тогда Лабранш готов был вызвать на дуэль обоих. Но сдержал свой порыв благодаря прекрасному самообладанию. Если бы он открыто продемонстрировал свое неравнодушие, страшно представить, какие бы слухи поползли и сколько еще грязи вылилось бы на имя герцогини де Кардона. Но вот герцог имел право заткнуть рты всем! Виконт с надеждой подумал, что появление при дворе этого господина заставит всех недоброжелателей прикусить языки.

Уходя из квартиры Огюста, герцог заверил его в своей искренней симпатии, которая наверняка, по его словам, вскоре перерастет в крепкую дружбу. Про себя же Людовик де Кардона подумал, что не следует выпускать из виду этого юношу и обязательно нужно разузнать о нем побольше.

На следующий день Арман де Куси лично явился в Лувр на аудиенцию его величества. Людовик прекрасно помнил графа, очень уважал его, и, к тому же, хорошо знал, что Огюст де Лабранш является его незаконнорожденным сыном. Король прямо сказал графу, что, несмотря на героизм Огюста, проявленный в сражениях, он пока не видит в молодом человеке той твердости, которая необходима военному. Возможно, в дальнейшем нужные качества проявятся, а сейчас виконт Ланбранш может набраться опыта в командовании полком. По мнению короля нынешнего положения Огюсту вполне достаточно.

Граф был в ярости. Он считал, что его сына не ценит король, за которого тот мог в любой момент отдать жизнь. Итогом встречи стал отказ графа служить «неблагодарному» монарху.

Армана угнетала беспомощность Огюста. И еще больше угнетало то, что он был таким по его вине. Уберегая сына от пагубного влияния окружающего мира, отец тем самым мешал ему этот мир в достаточной степени познать и вовремя наступить на все необходимые грабли, чтобы повзрослеть. Арман боялся, что общение с матерью, герцогиней де Кардона, только навредит виконту. Но сейчас он понял, что на самом деле ее влияния как раз очень не хватало для нормального формирования личности молодого человека. Граф смотрел на двух других своих детей и сравнивал. В их характерах было столько живости, столько уверенности в себе, какой-то здоровой наглости, которая так нужна в этом мире. Откуда это все в них? Конечно, от графини. Он был строг, а она баловала, всегда давая понять, что не обязательно жить правильно. И они учились. Но его влияние уравновешивало в них все положительные и отрицательные качества. С Огюстом же было иначе. Он получился слишком идеальным…

Через несколько часов после возвращения графа в особняк приехал шевалье де Монфор и передал тому распорядение короля удалиться из Парижа в свое имение Лабранш.

Начальник охраны короля сделал все что мог, чтобы отвести от друга и его сына королевский гнев. Арман и не догадывался о том, что не только дружба двигала Мишелем.

– Упрекнул его величество в неблагодарности? – в ужасе прошептала Анна, – Он же губит этим не только себя… Он совсем сошел с ума с эти своим Огюстом!

Она подумала, что будет, когда король вспомнит, что граф де Вард является зятем опального дворянина. Лишит ли монарх Франсуа почетной должности? А Армэль… Анна уже почти видела сына в кардинальском пурпуре, но после такого…

Графиня начала оседать, будто у нее подкосились ноги, но шевалье поддержал ее, подвел к креслу, усадил.

– Я только что видел их.

– Кого «их»? – подняла она глаза.

– Графа… и Огюста.

Она кивнула каким-то своим мыслям, словно его слова прозвучали как подтверждение. Шевалье присел рядом, взяв ее руку, мягко поглаживая пальцами ее ладонь, потом, не сводя с нее глаз, поднес к губам и стал нежно целовать ее пальцы. Но она не замечала ничего. Известие о том, что граф явился к королю и так с ним говорил, повергло Анну в шок. Как же он, выходит, любит своего Огюста! Ревность и боль сдавили ей грудь. Сделал бы он такое для ее детей? Что если нет?