Глава XV. Оплошность мадемуазель де Марин и решение виконта де Лабранша

Всю ночь виконт Лабранш не сомкнул глаз. Лежал, уставившись в темноту, а перед рассветом отворил ставни и уселся на окно, глядя в уже чуть розовеющее небо.

На следующий день уехали Бельфлер и Бекингем. А Огюст поймал себя на мысли, что все это время его волновало, как вернуть уважение и хорошее мнение о себе у этой угловатой, похожей на ворону девушки. Но та всюду ходила за Александрин, и не обращала больше на виконта никакого внимания. Пока кое-что не случилось…

В один из вечеров, молодые люди решили перед сном посидеть в беседке, расположенной в конце аллеи, вдоль которой стояли старые высокие ели. По центру куполообразной крыши висел на цепях кованый светильник, озаряя не только саму беседку, но и пространство вокруг. Александрин и Франсуа не присоединились к остальным. Точнее сказать, это вся компания, исключая их, присоединилась к Огюсту. Тот по своему обыкновению сидел один в саду, пока его не окружили гости. Графиня ди Грациани, никого не стесняясь, приникла к Армэлю, положив головку ему на плечо. Он машинально водил пальцами по меховой муфточке, лежавшей у нее на коленях. Огюст де Лабранш стоял, опершись на одну из колонн, а мадемуазель де Марин сидела на краешке скамьи спиной к дому. Болтали обо всем, что приходило на ум. В основном расспрашивали у виконта о поместье. В какой-то момент всеобщее внимание переключилось на юную испанку. Армэль поинтересовался, понравилась ли ей Франция.

– Пока я не увидела ничего особенного, – пожала плечами Михелина.

– Еще увидите, – улыбнулся виконт де Куси и, проводив взглядом крепкого чернобородого слугу, с грохотом катившего из погреба бочонок с вином, спросил: – А как вам моя сестра? Не утомляет вас это шумное белокурое чудо?

– Она милая, – улыбнулась девушка. – Хоть и немного глуповата, как впрочем, практически все дамы такого сорта. Но зато она добрая…

У виконта брови поползли вверх. Повисла тишина. Михелина поняла, что сказала глупость по тому, как вытянулись лица всех присутствующих. А затем она увидела, что Армэль и Эжени пораженно смотрят куда-то за ее спину. Девушка обернулась. Скрестив на груди руки, там стояла неслышно подошедшая Александрин.

– Итак, вы злословите за моей спиной, моя дорогая компаньонка… – констатировала она металлическим тоном. – Вот, оказывается, как.

Глаза ее сверкали как две льдинки. Михелина похолодела.

– Графиня, не шумите, она пошутила, – попытался разрядить обстановку виконт де Куси.

– Нет, она не пошутила, она сказала то, что всегда думала. Выходит, я дурочка. Так что не пристало такой умной особе со мной общаться. Убирайтесь.

Все это графиня де Вард говорила спокойно и четко, без какой-либо дрожи или волнения в голосе. Самообладания ей было не занимать. Как и непримиримости. Все с жалостью глядели на Михелину.

– Куда она поедет? – подойдя к сестре, тихо спросил у Александрин Армэль.

– Не знаю! Куда угодно! Почему я должна об этом думать, я же глупая. Пусть возвращается в Мадрид, если хочет. И вообще, неужели ты ее защищаешь?

– Я ее не защищаю. Она сказала глупость и показала себя с крайне неприглядной стороны, но выбрасывать ее на улицу жестоко, – полушепотом говорил священник.

Александрин фыркнула и ушла, шелестя подолом, цепляющимся за нижние ветви елей. Брат, конечно, заметил блестевшие в ее глазах слезинки, поэтому поднялся вскоре в комнату, где она сидела одна и плакала. Франсуа в тот вечер куда-то отлучился с графом де Куси, поэтому пожаловаться ей было некому.

– Эй, графиня, вы что? – Армэль обнял сестру.

Она приникла к нему.

– Я не позволила, чтобы ужасные люди глумились над ней, и вот как она меня отблагодарила, – сказала Александрин.

Виконт какое-то время молча смотрел на сестру, а потом заговорил, и молодую женщину, как всегда, зачаровал приятный негромкий голос брата.

– Бывает, что звезды перестают сиять также ярко, как обычно. Но я не про те звезды, которые на небе, а про те, что рядом с нами. У меня есть одна маленькая сияющая звездочка. Иногда она отчего-то печалится, но молчит, а ты переживаешь за нее, и думаешь, почему она стала сиять чуть тусклее. Но она, эта малышка, очень сильная, она способна перевернуть мир. И поэтому она никогда не признает, что ей плохо и страшно. И не знает, что я для нее тоже перевернул бы мир. Потому что она самая родная и любимая.

Александрин чуть улыбнулась, а затем прижалась к брату, пряча лицо у него на груди.

– Я скажу тебе, от чего печалюсь… – вымолвила она. – От того, что наши родители больше не любят друг друга. И мне от этого плохо. Словно я сама потеряла частицу любви каждого из них. Почему они ничего мне не говорят? Думают, что я маленькая?

– Тогда, судя по всему, мы с тобой оба еще маленькие, – вздохнул виконт.

В это время Огюст обнаружил сеньориту де Марин, одиноко сидящую в галерее на скамье, и подошел к ней.

– Мне ужасно стыдно, – произнесла она, увидев его. – Я по своей глупости потеряла подругу, которая меня действительно поддерживала.

Ей было очень тяжело от горечи, стыда и отвращения к самой себе.

– Вам нужно просто подойти и извиниться.

– Никогда не решусь на это.

Угнетала Михелину еще и необходимость выдерживать на себе насмешливый взгляд графа де Варда, который всегда ее недолюбливал и сейчас наверняка будет доволен тем, как опростоволосилась компаньонка его супруги.

– Попытайтесь. И еще… Простите меня за ту грубость.

Когда утром Эжени собиралась спуститься к завтраку, к ней явилась Александрин. Мадам ди Грациани не показала своего удивления, но сочла это странным. Она прекрасно понимала, что графиня де Вард демонстрирует к ней фальшивое расположение. Но это было лучше, чем те нападки, которые имели место раньше.

– Вы так и не рассказали ничего о жизни в Священной Римской империи, – проводя ладонью по лепнине камина, словно гораздо больше интересуется ею, произнесла графиня.

– Я не знаю, что именно вам интересно знать, – подала плечами Эжени.

– Все.

– Вы там бывали?

– Я была там давно, с Филиппом. Но мне интересно как там сейчас… В детстве я грезила тем, что буду жить в Риме или Венеции.

– А я никогда не мечтала ни о чем подобном.

– Ну конечно, – вдруг насмешливо произнесла Александрин. – Вы всегда грезили моим братом.

Эжени отвела глаза.

– И поехали бы за ним куда угодно, ведь так?

– Какой ответ вы хотите услышать?

– Никакого. Мне и так все понятно. И сколько детей вы собираетесь завести? Или вы используете эти штуки из льна?*

– Почему вас это интересует? – холодно спросила мадам ди Грациани.

– Вы такая воспитанная. Я бы на вашем месте за подобную наглость пощечину бы дала. Эжени, сколько вы будете молчать, все терпеть, всех понимать? Сколько можно быть такой правильной? Тоска с вами!

– Я не хочу ни с кем скандалить, не хочу никого бить. Я понимаю, что вас обидели, и вы просто изливаете на меня свою ярость. Но почему вы выбрали для этого именно меня?

Александрин вскинула подбородок и вышла. Однако на этом она не прекратила выплескивать на окружающих свое недовольство. За завтраком графиня де Вард вдруг спокойно сказала, обращаясь к своей компаньонке:

– Так когда вы уезжаете? – при этом в ясных голубых глазах блондинки горел колючий огонек.

Михелина вспыхнула, в ее очах блеснули слезы. Вель всем было понятно, что ехать ей некуда, да и средств на это у нее нет. С полминуты девушка сидела, не двигаясь, словно боялась пошевелиться. Потом вскочила и бросилась вон, закрывая лицо ладонями.

– Сестра! – осуждающе сказал Армэль.

Но Александрин была невозмутима.

– Что происходит? – удивился граф де Куси.

– Она оскорбила меня, батюшка, – стала пояснять ему дочь. – По ее мнению я глупа и она к тому же имеет наглость обсуждать меня с другими. Я не потерплю такого. Вы разве не согласны?

Все, включая Огюста, смотрели на вельможу, ожидая его ответа. Граф секунду помолчал, а потом вдруг сказал тихо:

– У японцев есть одно мудрое высказывание «семь раз подумай, прежде чем усомниться в человеке». Если бы я руководствовался им в молодости, то смог бы избежать многих ужасных ошибок. Думаю, что возможно мадемуазель де Марин вовсе не плохая. Просто молода.

– А матушка иначе говорила, – возразила явно недовольная ответом родителя мадам де Вард.

– Что именно вам сказала графиня? – осведомился граф.

– Она сказала, чтобы я не позволяла себя использовать. Наверное, сразу почувствовала, что мадемуазель де Марин относится ко мне не искренне. А я оказалась дурой и не поверила в это. Наверное, я действительно настолько глупа, что не вижу элементарных вещей и совершенно не разбираюсь в людях.

Граф строго прервал этот поток самоуничижения. Он знал, что его дочь не только красива, словно лилия, но еще и очень ранима, горда, и любит внимание, а потому может нарочно жаловаться, чтоб вызвать у других стремление ее восхвалять и превозносить ее достоинства.

Михелина плакала в саду. Огюст, доброе сердце которого сжималось от жалости, подошел и присел рядом.

– Вам меня жаль? – спросила она. – В щестнадцать лет я встретила человека, который стал мне дороже собственной жизни, думала, мы поженимся и будем самой счастливой семьей. И вот мне уже восемнадцать, я одна в чужой стране, у меня нет ничего, кроме древней фамилии. Отец меня продал, жених сбежал… Одно разочарование… Я не знаю, что мне делать дальше. Уйти в монастырь? Только я не верю в Бога настолько сильно, чтобы принести ему себя в жертву.

– Вам всего восемнадцать, и вам повезло, что вы быстро узнали истинную сущность своего жениха, – проговорил Огюст. – А что касается остального, все поправимо.

Но верил ли он сам в это? Трудно сказать. По его лицу мадемуазель де Марин не могла прочесть ничего, кроме вежливого участия. Михелина стала рассказывать ему об их отношениях с Александрин, о том, что та часто делится с ней своими воспоминаниями о детстве. Графиня говорила компаньонке, что у нее три брата, старший из которых погиб. Третьим, она, видимо, его самого, Огюста, считала, сделал вывод виконт.

После разговора с виконтом де Лабраншем сеньорита де Марин все-таки решилась попросить у Александрин прощения, и шла к ее комнате, ничего не слыша и не видя от волнения. В голове шумело, сердце подскакивало к горлу. Желая скорее покончить с этим и сказать все, что придумала, она почти влетела в спальню графини. От увиденного мадемуазель де Марин чудом не упала в обморок. Обнаженная Александрин сидела на бедрах Франсуа, бешено двигаясь, издавая стоны и выгибаясь под его поцелуями, которыми он покрывал ее грудь. Их тела были покрыты маленькими капельками пота. Влажные темные волосы Франсуа прядями прилипли ко лбу и щекам. Руками он сжимал бедра молодой женщины, еще сильнее насаживая ее на себя. Подняв голову от бюста супруги, граф увидел девушку. Находившаяся уже почти на пике Александрин, тоже обнаружила, кто стал свидетелем их уединения, и разочаровано закричала от злости:

– Прочь уйди!

Михелина была так шокирована произошедшим, что у нее страшно разболелась голова. Весь день она провела в постели, окруженная заботой служанок, пытавшихся как-то облегчить страдания девушки. Мадемуазель де Марин не знала, что граф де Вард следующим утром уехал в Париж. Она панически боялась встречи с ним.

Неизвестно, нашла бы в себе смелось девушка выйти из комнаты, или нет, но днем на пороге отведенной для нее спальни появилась Александрин де Вард собственной персоной. Молодая графиня была одета в домашнее платье из персикового шелка, а ее волосы украшали ленты в тон. Она была очень сдержанна, но не зла. «Должно быть, это ее брат надоумил», – подумала Михелина. И ей стало еще хуже, ведь гордая испанка не терпела жалости.

– Скоро мы уезжаем. Собирайте вещи, – сообщила графиня. – Франсуа уже отбыл. Ему нужно быть при дворе.

У Михелины чуть слезы не навернулись на глаза. Она, кажется, прощена.

Вечером граф де Куси снова вызвал к себе Армэля.

– Виконт, я понимаю, что мы втягиваем вас в нечто очень дурное. Поэтому все обдумав, я решил вот что. Мне бы хотелось, чтобы вы отказались и не принимали в этом участия.

– Я не откажусь, – твердо сказал молодой человек. – Я не испытываю благоговейного трепета перед королем, хотя и ненависти к нему у меня нет. Но я безмерно люблю и уважаю вас, отец, и своего крестного. Вы оба – пример для меня, мои первые наставники и самые строгие критики. Поэтому я сделаю все, чтобы помочь в случае, если что-то пойдет не так. А раз вы об этом попросили, значит, вы уверены, что моя помощь понадобится.

– Только имейте в виду, что когда все откроется, действовать нужно будет быстро. У вас будет несколько часов для того, чтобы скрыться из виду и затем покинуть Францию. Ибо я знаю, кто будет идти по вашим следам.

– Я понимаю. После этого на нас ополчится все королевство, но я готов к этому, потому что у меня есть вы. У меня есть матушка, Александрин, Огюст… Вместе мы выстоим против любой беды, как могут выстоять только люди, которые любят друг друга и которые друг в друге уверены.

Граф был безмолвен.

– Только можно один вопрос? Кто же такой на самом деле мой крестный, если он вот так просто может подменить короля?

Молчание отца было понятно виконту, и он добавил:

– Даю слово, что этот разговор останется между нами.

– Простите, сын. Я верю, что вы бы никогда не выдали эту тайну. Но я сам не знаю ответ на ваш вопрос. Увы.

– Понятно. Однако я думаю, что цель его преосвященства отнюдь не спасти своего друга Фуке, а получить большую власть…

Едва он договорил, в дверь тихо постучали.

– Да.

Вошел Огюст.

– Я не помешал?

– Нет, виконт, проходите.

– Мне нужно кое-что сказать вам, граф.

– Я пойду, отец, – Армэль встал.

– То, что я хочу сказать, не тайна, останьтесь, пожалуйста, – повернулся к нему брат.

И Лабранш, наконец, рассказал о своем намерении ехать с герцогом де Бофором. Армэль увидел в глазах отца боль. Граф побледнел и не мог скрыть волнения. Для него это был внезапный удар. Армэль поглядел на отца со всем сочувствием, на какое был способен, чтобы помочь ему справится с потрясением.

– Ты собираешься покинуть меня? – медленно спросил Арман.

– О граф… неужели вы можете это подумать?

Вельможа встал и открыл окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Огюст испугался, что ему может стать худо и уже пожалел о сказанном. Он покосился на брата, ища поддержки, но священник молчал.

– Ты волен поступать, как считаешь нужным, Огюст, – наконец сказал граф. – Ты свободный человек, взрослый мужчина. Если думаешь, что это тебе нужно, действуй.

Говорил он спокойным размеренный голосом, но наблюдавший за ним виконт де Куси видел в его взоре обреченность.

Они в полном молчании провели время до полуночи. Армэль не мог уйти и оставить их наедине, понимая, как тяжело сейчас обоим.

А ведь однажды граф уже испытывал нечто подобное! Но тогда у него не было возможности как-то воспротивиться, образумить. Армэль сумасбродно и безжалостно поступил со всеми, кто его любил, уехав с миссионерской миссией в Новый Свет. Он ехал туда, чтобы изгнать из своего сердца любовь, которой противилась его душа, скованная долгом, но в итоге он решился на компромисс с совестью и выбрал жизнь. Слишком уж сильна в нем была эта сила, доставшаяся ему от его матери. Огюст же характером полностью пошел в графа и никогда бы не поступился принципами. Это его теперь и губит.

Никто не догадывался тогда, как болело у Армана сердце за Армэля. Сын был его гордостью, его наследником, его достойной заменой. И едва не потеряв его, граф теперь так ценил присутствие виконта в своей жизни, что позволял ему слишком многое. А Огюст… Он всегда чувствовал вину перед ним за то, что столько лет скрывал правду. Да и теперь виконт не знает всего.

На следующий день все только и говорили о решении Огюста. До отъезда еще было время, и граф решил, что сын должен сам принять окончательное решение.

– Значит, до вашего отбытия мы еще увидимся, – сказал Армэль. – Если, конечно, вы все же решите ехать…

– И я надеюсь, Огюст, вас еще увидеть и обнять напоследок, – присоединилась к брату Александрин. – Сейчас я еду не в Париж, а в Нуази, но ко времени вашего отбытия наверняка уже буду в столице.

– В Нуази? – удивился виконт де Куси. – Зачем?

– У меня там одно дело. Мы встречаемся с графиней.

Армэль покосился на отца, но тот был настолько погружен в свои думы что, кажется, не слышал их беседы.

– То есть матушка приедет туда? – уточнил священник.

– Ну да.

После завтрака Огюст прохаживался в саду, что стало для него практически основным занятием. Он остановился, увидев, кто направляется к нему. Сквозь серые ветви было видно красное платье, и распущенные по плечам девушки длинные темные волосы. Михелина подошла и, решительно взяв Огюста за руку, сказала:

– Вы молодец. Я очень горжусь вами, хотя и не имею к вам никакого отношения. Жаль, что я не мужчина, и не могу отправиться на войну. Я буду молиться за вас.

Виконт поглядел на нее внимательно и медленно ответил:

– Спасибо, сударыня, мне приятно это слышать.

Арман остро ощущал одиночество. Его женщина больше не хотела быть с ним рядом, его дети опять разъедутся, у них были свои проблемы, свои радости и своя боль, в которой он уже не в силах был помочь. Его друзья находились в гуще политических интриг. И лишь он был один. Неужели это приходит старость? Граф увидел дочь и внука, сидящих на ступеньках. Кристиан Поль де Брионе старательно что-то мастерил из деревяшек.

Графиня нежно погладила сына по темноволосой голове.

– Кристиан, ты бы хотел, чтобы у тебя был младший братик? – вдруг спросила она.

Мальчик задумался, по привычке поднеся пальчик ко рту и подняв к потолку глаза, а потом ответил:

– Я бы хотел лодку, которая называется пирогой. Как у индейцев. Мне дядюшка рассказывал.

Почувствовав движение за спиной, Александрин оглянулась. Граф де Куси стоял, опершись на балюстраду, и глядел на дочь и внука.

– Настало время учить его принципам рыцарства, – произнес вельможа. – Оставь его у меня.

_________________________________

* Помимо общеизвестной практики прерывания полового акта, существовали и другие способы предотвращения беременности, в частности, использование примитивных презервативов – очищенных кишок овец, перевязанных крученой нитью. В Средние века презервативы использовали неоднократно, и не только для предотвращения беременности, но и для защиты от венерических болезней, в частности, повсеместно распространенного сифилиса, эпидемия которого захлестнула Европу в конце XV века. В дальнейшем презервативы изготовляли изо льна. В целях контрацепции презервативы стали широко использоваться лишь в середине XVII века.