Глава XXV. Печальный призрак былой любви
Она уже представляла себе злые и глумливые лица при французском дворе, когда она появится там. Однако презрение и насмешки, которые ей, возможно, придется пережить, были ничем по сравнению с ее нынешним счастьем. Ей хотелось летать! Она была упоена, она купалась в блаженстве, с трудом сохраняя пристойный вид и строгое выражение лица, в то время как в душе все пело: Армэль, Армэль, Армэль… Она ощущала пульсирующую радость и была счастлива как дитя. Все тело болело после минувшей ночи, но не было ничего приятнее этого.
Однако это счастливое состояние герцогини де Кардона вскоре было омрачено появлением у дома кареты. Бланка, стоя на ступеньках, наблюдала, как из экипажа выходит Дюамель-Дюбуа.
Анри поприветствовал госпожу де Кардона. Армэль, все еще нежившийся в постели, услышав стук лошадиных подков, все-таки решил подняться и поглядеть, что за гости надумали разбавить своим присутствием их спокойную и размеренную жизнь в этом красивом испанском доме. А увидев, кто приехал, впопыхах принялся одеваться и через несколько минут уже бежал по ступенькам вниз, в гостиную. В комнате были только герцогиня и епископ. Последний хоть и рад был видеть крестника, но сделал ему замечание по поводу светского платья. Никогда прежде Анри, сам часто позволявший себе обряжаться в камзолы и плащи, не был столь строг. Но Армэль не придал значения этому выпаду, и, не спрашивая разрешения остаться, расположился в одном из кресел. Ему не терпелось расспросить о том, как крестный оказался в Испании, что сейчас во Франции, насколько большой переполох вызвали известные события и, конечно, не пострадал ли вследствие всего случившегося отец. Но, видимо, прелат говорил с герцогиней об ином, и виконту пришлось просто молча слушать их беседу.
– Вы все также бесподобно красивы. И не менее умны, – заметил епископ.
Выражение лица его при этом выглядело отнюдь не дружелюбным.
– Ох и сахарные речи ведете, ваше преосвященство! А что, доброе слово и кошке приятно. Что уж говорить про мою ранимую натуру, – усмехнулась госпожа де Кардона.
– Что касается вашего ума… Он не дремлет, ведь так? Кто же ваш союзник во Франции, моя дорогая? – спросил епископ, не обращая внимания на ее шутливый тон. – Не мой ли главный враг Кольбер?
Она промолчала. Анри же продолжал нервно вышагивать по комнате. В нем, кажется, мало что осталось от того утонченного и грациозного человека. Сейчас это был нервный, озлобленный пожилой мужчина.
– Бумаги, которые просил у вас я, вы тогда продали именно ему. И тем самым помогли свергнуть Фуке. Думаю, на этом ваше деловое сотрудничество не закончилось. А все почему? Потому что Фуке не пошел у вас на поводу и не купил эти ваши письма первым. Он слишком благородный человек!
На этих словах герцогиня закатила глаза.
– Еще скажите, что все ваши несчастья из-за меня! – бросила она. – Вы сами затеяли эту интригу!
– Чтобы спасти своего друга, который томится в тюрьме по вашей милости!
Мадам де Кардона раздраженно покачивала ногой, что было заметно по носочку ее туфли, выглядывающему из-под подола бархатного платья.
– Его погубили не мои бумаги, а совершенно иное! Он ваш ближайший друг и он знает тайну королевы. Поэтому он никогда не покинет Пиньероль.
– А я никогда не вернусь во Францию… – пробормотал Дюамель-Дюбуа обреченно.
– Вас королева-мать велела беспощадно преследовать.
– Мне все равно. А Фуке ничего не знает, уверяю вас.
– В любом случае он виновен. Он вор, казнокрад и друг мятежника.
– Вы всю жизнь были мятежницей, однако вас не преследуют и не сажают в тюрьму. И как мило, что вы печетесь о сохранности королевской казны, хотя не раз сами запускали в нее свои прелестные ручки, получая подарки и милости от королевы!
– И, между прочим, делясь ими с вами! – напомнила Бланка. – Сколько раз мне приходилось ради вас идти на поклон, но вы никогда этого не ценили!
– Не только ради меня, но и ради других своих любовников! Очень щедрая и не очень целомудренная женщина!
– Епископ решил прочитать проповедь, – сказала мадам де Кардона почти спокойно и даже с улыбкой. – Но не учел, что я никогда не скрывала и не стеснялась своего прошлого. А оно было очень насыщенным.
Время от времени она поглядывала на молодого любовника. Голодные взгляды, которые он бросал на ее декольте, смущали Бланку, но, несмотря на эту ссору с епископом и некоторое смятение, вызванное нападками прелата, она ощущала предвкушение. Сейчас ей было совсем не до Анри. Знали бы когда-то они оба, что так будет… Анри, выступающий против Кольбера, становился врагом герцогини, и он это понимал. Еще находясь во Франции, госпожа де Кардона сумела заключить с чиновником прочный союз. Уж кому, как не ей знать, что такое политические интриги. Действительно, по большей части благодаря ее письмам, переданным Кольберу, тому удалось свергнуть Фуке. В переписке бывшего суперинтенданта финансов с Мазарини шла речь о присвоении крупных казенных сумм. Точнее о передаче кардиналом средств, которые позже пошли совершенно не на запланированные цели, а в карман Фуке. Теперь Кольбер, этот хитрый государственный деятель – ее должник. И она собиралась воспользоваться этой благодарностью сполна. Одно из условий сделки – триста тысяч ливров от Кольбера, и второе – возможность встретиться с королевой.
Анри думал увидеть старую волчицу без зубов. Но его ожидания не оправдались. Герцогиня цвела, почти как в дни молодости. И при ней были не только зубы, но и когти. Дюамель-Дюбуа представлял ее старухой, уже не смевшей надеяться на любовь. А увидел совсем иное.
Епископ вдруг обогнул стол, уставленный вазами с цветами, канделябрами и письменными принадлежностями, остановился позади мадам де Кардона, сидевшей в кресле, и положил руку ей на плечо. Ладонь его показалась ей какой-то неестественно горячей. Иногда она внимательно глядела на его лицо, пытаясь понять, догадывается ли он обо всем происходящем? Участвовать в разговоре ей мешало неловкое, но при этом приятное чувство, от того, что рядом с ней находились двое мужчин, которые ее обожали, хоть и в разное время. Конечно, она не раз была в такой ситуации по молодости, но сейчас от осознания этого появлялось ощущение развращенности, но не грязной, а сладкой и чувственной. Обычно невозмутимая герцогиня то и дело чувствовала, как ее щеки покрывает румянец.
Что ж, Анри это заметил. Как и увидел он молчаливое возмущение Армэля. Казалось, тот готов броситься на него. Глаза крестника буквально метали молнии! Но стоило ему взглянуть на госпожу де Кардона – взгляд наполнялся иным чувством… Желанием?..
– Ладно, забудем все, – спокойно сказал прелат. – Теперь уже ничего не изменишь. Мы с вами… Мы с вами, моя дорогая, когда-то погубили такое светлое и сильное чувство. Очень жаль, что память о нашей любви опорочена изменами, интригами, предательством. Но я не осуждаю. Вам всегда было мало. Всего – мужчин, власти, блеска. Особенно мужчин.
По какому-то слишком прямому взгляду епископа, которым он смерил и ее, и виконта, герцогиня поняла, что он догадывается. Она почти уверена была в этом!
– Да, я люблю мужчин. Кому, как не вам об этом знать, Анри.
– Я даже помню, как вы сказали, что от молодого мужчины надо брать то, что он может дать – качественные и частые ночи любви. И все. И еще что вам забавно видeть, как мoлoдыe мaльчики пускaют слюни при виде вас.
Герцогиня поморщилась. «Мадам не любит, когда ей правдой, как перчаткой, по физиономии», – подумал епископ.
Бланка закусила губу. Она не подала виду, но поняла что, видимо, Дюамель-Дюбуа сказал это нарочно, ибо Армэль чуть изменился в лице. А значит, фраза была рассчитана на него. Ситуация, когда все всё знают, но молчат, шокировала и в то же время доставляла удовольствие.
– Нет более грустного зрелища, чем не воспитанный дворянин, – вдруг, несдержавшись, промолвил виконт.
– Действительно, – отозвался Анри.
– А воспитанность подразумевает сдержанность в любой ситуации. Даже если кто-то пытается вас унизить или уколоть. Настоящий дворянин демонстрирует хорошие манеры, даже если кто-то пытается полить его грязью.
– Так и есть, – снова сказал прелат, не понимая, к чему клонит крестник.
– И сейчас, в этой комнате, я вижу достойно держащуюуся герцогиню и вас, сударь, ведущего ужасные грязные речи.
Анри покраснел. Епископ понимал, что выставил себя в неприглядном свете, опустившись до оскорбления бывшей возлюбленной. Дюамель-Дюбуа сухо извинился, и далее говорили в основном об отвлеченных вещах, словно все боялись касаться самой опасной темы. Но все были к ней причастны. Позже Анри о чем-то наедине беседовал с Филиппом.
– Из-за меня у всех одни неприятности, – вздыхал принц. – Не следовало вообще затевать все это. Если бы я не знал, кто я, мне было бы легче.
Вечером прелат объявил, что они уезжают. Во дворе уже ждала карета и несколько вооруженных до зубов всадников.
– Вы могли бы переночевать, – сказала Бланка.
– Нет, герцогиня, у вас настолько капризный и непредсказуемый нрав, что я боюсь какой-нибудь злой выходки, – сказал Анри и собирался уже сесть в карету, но неожиданно снова повернулся к ней. – Один момент. Хотя вряд ли вы прислушаетесь к словам беглого мятежника. Но все же… С Кольбером вам теперь придется считаться. Это будет трудно для вас, не привыкшей считаться ни с кем. Прощайте, сударыня, я буду молиться за вас.
– Прощайте, мой дорогой! – ответила герцогиня с полуулыбкой. – Надеюсь, ваши молитвы будут услышаны Господом, ваше преосвященство.
Филиппа госпожа де Кардона обняла с поистине материнской теплотой. Он был чем-то удручен. Должно быть, его пугала неизвестность, и необходимость постоянно находиться в пути. Ему, человеку, всю жизнь проведшему в тишине и спокойствии, это было в тягость. Никто не знал, что перед отъездом принц тайно побывал в комнате графа де Варда. Дипломат, которому как раз были проведены все назначенные врачом лечебные процедуры, теперь крепко спал. И не видел, как принц, что-то начертав на бумаге, свернул ее и положил в карман камзола Франсуа.
Вернувшись в дом, Бланка и Армэль прямиком отправились в спальню, как воришки, прокравшись мимо двери комнаты де Варда. В апартаментах герцогини было открыто окно, и лунный свет беспрепятственно проникал в помещение, рисуя на полу витиеватые узоры, которые меняли очертания при каждом дуновении ветерка. Волшебные рисунки, повторяющие силуэты ветвей деревьев, падали и на занавешенную балдахином постель. Все это дарило ощущение тайны, недосказанности, чего-то расплывающегося, манящего, туманящего мысли…
– Я весь день считал минуты, – тихо говорил виконт, обнимая Кардона.
Поцелуи, поцелуи, поцелуи… Медленно лаская друг друга, любовники избавились от одежд. Бланка взяла Армэля за руку, поднесла ее к губам и поцеловала пальцы очень осторожно, почти не касаясь. Хотелось целовать его кожу миллиметр за миллиметром, хотелось, чтобы поцелуи обладали целительной силой, стирая шрамы с тела, а боль – с души… В этот раз он не спешил, даря ей долгую чувственную прелюдию. Сладко, капля за каплей, она пила его вкус, взамен отдавая себя его жадным прикосновениям, почти болезненным ласкам, жалящим взглядам. Обвив пальцами его орган, она целовала мошонку, вдыхая терпкий мужской запах. Армэль прикрыл веки, медленно гладя ее по волосам. Глаза его потускнели от страсти. Потом он брал ее то быстро и грубо, то чувственно и жарко.
– С ума сойти с тобой можно, – прошептала Бланка, отдыхая и лениво поедая мармелад.
– Поедем со мной в Рим хоть ненадолго?
– Я еду во Францию, – сказала герцогиня.
– Правда? Когда? – он поднял голову, до того лежавшую у нее на груди, и даже сквозь темноту комнаты она смогла разглядеть, что лицо его стало похоже на довольную щенячью физиономию.
Это вызвало у мадам де Кардона улыбку. Она дивилась его преображению. Что нашло на всегда чуть высокомерного и нагловатого молодого мужчину, что он стал таким восторженно влюбленным? Армэль обрадовался совсем по-детски и не мог скрыть этого. Потом радость затмило выражение некого недоверия.
– Так все-таки это правда?
– Ну конечно. Королева больна… У нее рак. Я хочу ее увидеть, поддержать.
– Она ведь вам больше не подруга.
– Но может снова стать ею. Дружба – это почти как любовь. Для этого нам достаточно увидеться. Только не понимаю, почему ты так оживился.
– Потому что я… – он замялся, и она умиленно взглянула в его блестящие глаза с опущенными уголками. – Я хочу быть с вами.
– Что? – Бланка даже отпрянула невольно.
– Я хочу, чтобы вы были моей.
Она мотнула головой, но вслух высказать свое возражение не решилась. Вместо этого напомнила ему о той, которую он любил.
– Но как же мадам ди Грациани?
– Я не хочу об этом говорить…
– Так нельзя, Армэль! Если ты чего-то не хочешь слышать, то уходишь, если не хочешь говорить, то молчишь… Постой… Неужели ты винишь ее в смерти дочери?
Он молча смотрел исподлобья мимо нее.
– Когда ты сбежал в Новый Свет, не попрощавшись с родителями, причинив им тем самым боль, тебя поняли. Ты был молод, самонадеян и глуп. Неужели ты не изменился? Учти, Армэль, время летит незаметно, и однажды ты можешь осознать, что не успел сказать что-то важное дорогому тебе человеку. Я не только об Эжени сейчас.
Он снова промолчал.
– Ну хорошо, разберись сам для себя во всем. Только не вини ее. Никогда не вини мать в смерти дитя, потому что для нее эта смерть в сотни раз большая боль, чем для кого-либо другого.
Молодой человек вспомнил, что герцогиня пережила смерти трех своих детей.
Тем временем мадам де Кардона с грустью думала о признании молодого человека. Виконт был самым красивым из всех мужчин рода де Куси, когда-либо живших на земле. Он мог бы стать украшением всех королевских балов, но выбрал другую стезю. Что не мешало Армэлю наслаждаться всеми благами жизни, поскольку не обидел Бог молодого человека ни умом, ни характером. И, кроме того, со временем ему предстояло наследовать крупное состояние. Поэтому ей так не хотелось портить ему жизнь. (1ac9f)
«Отношения виконта и фривольной герцогини выходят далеко за рамки любовной интрижки. Если так дальше пойдет, все может окончиться скандальным браком», – она почти слышала едкие фразочки сродни этой из уст парижских сплетников.
И еще… презрение отца, ненависть матери – вот что ждало бы его.
«Она на самом деле очень добра… ей присуще истинное благородство», – позже подумает о герцогине вдовствующая королева. И в чем-то будет права.