Глава 21. Несправедливость

Жена повелителя резво соскочила с места и, откинув край тяжелого ковра, уставилась на двух слепых музыкантов. Один выводил мелодию на дудочке–свиристелке, другой стучал в барабан, сделанный из высушенной тыквы. Звонко, шумно, режуще ухо.

Я тоже поднялась. Правда, чуть помедлив в раздумье, не поменять ли пиалы. Я даже потянулась к пиале Мананы рукой, но не решилась. Если музыкантов позвала старшая сестра, она знает, что делает. Я могу испортить ее план.

Я подошла ближе к Манане и обхватила ее рукой за талию. Мы стояли и слушали мелодию, словно давние подруги. Две любимые женщины Владыки. Но я все же уловила за спиной быстрое движение. Когда мелодия закончилась, и Манана махнула музыкантам, чтобы те удалились, мы вернулись к столу.

– Пей, я сказала, – приказала жена Владыки, пододвигая ко мне пиалу.

– Давайте чокнемся и выпьем до дна на западный манер, – предложила я, поднимая свой щербет. – За наших детей.

– За моего сына и того, кто родится у тебя, – поддержала меня Манана.

Фарфор красиво зазвенел, когда соединились наши руки. Манана наблюдала, глотая свой напиток, как жадно я опустошаю пиалу.

– Было необыкновенно вкусно. Такого щербета я еще не пробовала, – сказала я, вытирая пальцем усы над верхней губой. У жены Владыки были точно такие же. Она облизала их и широко улыбнулась мне.

– Приходи еще, когда захочешь поговорить о моем муже, – сказала она, наблюдая, как тяжело я поднимаюсь.

Мы никогда не упоминали в наших нечастых беседах имя Владыки, да и сегодня не затронули эту тему, поэтому ее слова звучали как тонкий намек. Она знала о привязанности повелителя ко мне и напомнила, что она его жена, а я временная девка, которой просто повезло обратить на себя внимание.

Я поклонилась жене Владыки, как и было положено. Ее взгляд неожиданно сделался острым, а лицо скривила гримаса ненависти. Только придя к себе, я догадалась, что вызвало перемену настроения Мананы: когда я наклонялась, в вырез рубашки были видны яркие следы поцелуев. В любви Владыка безудержен.

Чуть позже меня навестила сестра. Она качала в руках годовалую дочь.

– Спасибо, – шепнула я. – Ты помогла мне. Я боялась пить шербет.

Зебейда вытаращила глаза.

– Ты выпила щербет? Я же предупредила тебя ничего не брать из рук Мананы.

Я схватилась за горло.

– Тебя не было там?! – просипела я, чувствуя нарастающую панику. – Это не ты прислала музыкантов? И не ты меняла пиалы?

Сестра с ужасом в глазах покачала головой.

– Как бы я могла? В любом случае подозрение в отравлении Мананы легло бы на тебя. А я не желаю любимой сестре оказаться на плахе.

– Я умру? – спросила я, чувствуя, как меркнет свет.

– Покажи язык, – приказала она.

Я вытащила язык, уже представляя, что он почернел, и к утру меня завернут в саван.

– Розовый, как всегда. Может, она пожалела тебя? – Зебейда вытерла о пеленку дочери нос. Мы обе плакали.

– Нет, кто–то был, я видела за спиной тень. Манана никого до сих пор не жалела. С чего бы ей пощадить меня?

Мы говорили шепотом, но не потому, что боялись разбудить ребенка. По гарему давно ходили слухи, что Манана пробилась в жены, изведя предыдущих, и не хочет потерять власть.

– Кто отважится вмешаться в противостояние жены и наложницы? – Зебейда поцокала языком.

– Ее многие ненавидят. Но ты права, умри она сейчас, сразу подумают на меня, – я напугала себя и свое дитя – оно начало бить ножками в животе.

– Пойду–ка я прогуляюсь, – сестра поднялась, перехватив дочь удобнее. – Поспрашиваю, кто крутился возле шатра Мананы.

– А заодно поинтересуйся, не видели ли кого у покоев Владыки. Он сегодня обещал, что сделает меня законной женой, – я оттянула ворот и показала сладкие следы поцелуев.

Сестра кивнула и неспешно пошла, останавливаясь то возле одной кучки наложниц, то у другой. Я легла. Разболелась спина.

Зебейда вернулась быстро. Уже без дочки. Разбудила меня, потормошив за плечо.

Я протерла глаза и села.

– Ну? – спросила я, сгорая от нетерпения.

– И там, и там видели сынка Мананы.

– Хечгана? Как думаешь, он слышал, что Владыка собирается сделать его царем другой страны, а в Батурии оставить правителем моего? Если, конечно, родится сын.

– А вы говорили об этом? – ужаснулась сестра. Я кивнула. – Но какой смысл сыну Мананы менять местами пиалы?

– А вдруг он решил, что я хочу убить его мать? Я же задержалась за столом, когда она поднялась к музыкантам, и могла подсыпать яд. Он же несмышленыш еще и не подозревает, что всех неугодных травит его мать.

– Тогда нам, сестра, остается только молиться, чтобы Манана сегодня не умерла. Владыка не даст сделать из единственного сына отравителя. Сознается в том мальчик или нет. Еще неизвестно, родишь ли ты сына, а Хечган – готовый наследник.

К утру гарем облетела весть, что Манана умерла. У нее почернел язык. А Хечган выступил свидетелем, что видел, как ее мать отравила я, но не успел предупредить.

Нас с сестрой казнили на рассвете. Тогда я видела любимое лицо Владыки в последний раз. Он был суров и полон ненависти. Я хотела крикнуть, чтобы он пощадил ребенка, дал ему родиться, но не смогла. Мне запечатали рот еще до похорон Мананы. Даже слушать не стали оправдания. Нам с сестрой надели на головы мешки и столкнули с высокой башни в море. Тайна смерти Мананы исчезла вместе с нами.

Я проснулась, крича от страха. Поняв, что видела сон, разрыдалась. Я чувствовала великую несправедливость, но ничего изменить не могла. Да и правда ли то, что мне приснилось? Разве Владыка хоть чем–то похож на графа Депоша? Мое сознание могло сыграть со мной злую шутку, ведь я знала историю гибели матери Хечгана от ее сына.

Он сам рассказал, что виноваты были две сестры, которые извели ее и четырех предыдущих жен. После их казни отравления во дворце Владыки прекратились. Мое воображение просто дорисовало трагическую историю, приукрасив ее деталями и дав имена действующим лицам.

За завтраком мы снова встретились всей компанией, и я шепотом поинтересовалась у Хеча, как звали его маму.

– Манана. Она была из рода горцев. А что?

– Мне запала в душу твоя история, – призналась я, холодея от совпадения. – А как звали сестер, посмевших поднять на нее руку?

Хеч посмотрел на меня с подозрением.

– Зачем тебе?

– Мне сегодня приснился сон. Я видела казнь двух сестер. Одна из них была беременной. Их звали непривычно для моего уха. Сейчас и не вспомню, но оба имени начинались на «З».

– Зуля и Зебейда?

– Точно, – я кивнула, внутренне содрогаясь. – Надо же! Наверное, ты называл их имена, поэтому они мне приснились. Иначе откуда мне знать наложниц твоего отца?

– И часто тебя посещают вещие сны? Неужели началось после посещения Провидицы? – ухмыльнулся Хеч, но его глаза оставались серьезными.

– О, ты уже в курсе моих приключений в пустой хижине? – я сделала вид, что изумилась. Я изображу на лице что угодно, лишь бы уйти от подозрительности во взгляде Хеча.

– Еще вчера близнецы рассказали, как разыграли тебя, – он кивнул на посмеивающихся братьев.

Я смерила их строгим взглядом.

– Я отомщу. Дайте только время подготовить месть, – пообещала я болтунам.

– Да ладно тебе, хорошо же провели время, – закинул мне руку на плечо Альвин и по–дружески потрепал по голове.

На лекции по Бытовым заклинаниям, где нас учили разжигать огонь без подручных средств, я все время думала о вещем сне. Чего добивалась Провидица? Показать мне темную сторону Хечгана? Если верить всему, что я видела, то его руки тоже в крови. Как и у меня. Поменяв щербет, он убил собственную мать. Не эта ли вина погнала его на Лечебный факультет?

И не потому ли отец не возражал, чтобы его наследник учится не на Боевом? Он, мальчишка, страстно желал спасти мать, когда понял, что натворил, но не смог. Был рядом, но без противоядия оказался бессилен. Возможно, Манана использовала редкий, никому неизвестный яд и не думала, что сама однажды выпьет его.

После сегодняшней ночи и подтверждения имен Хечганом я поверила, что в Эльфийском лесу ко мне приходил дух Провидицы. Она дала мне куколок, чтобы я узнала подноготную всех шести принцев и вычислила дитя Тьмы.

Хеч вполне мог оказаться им. Меняя пиалы, он не подозревал, что жертвой должна была оказаться Зуля. Он думал, что, наоборот, наложница желает избавиться от его матери, а заодно и от него, чтобы ее ребенок стал наследником. Наверняка Владыка понял, что трагедия произошла и по его вине. Влюбился в другую, обещал ей блага в ущерб опостылевшей жене. Его решение больше не жениться очень хорошо вписывалось в картину покаяния.

Я могла представить, какое Хечган испытал потрясение, узнав, что той самой отравительницей была его родная мать, и не ее хотели отравить, а она планировала преступление. Хеч – сын убийцы, на совести которой не одна жертва. Манана, сама не желая того, и его сделала убийцей. Поэтому я не мола вычеркнуть его из списка принцев, кого не задела Тьма.

Стала ли я относится к Хечгану как–то иначе? Нет. Я сама в таком же положении и считаю себя виновной в смерти отца. Все слишком неоднозначно, чтобы быть категоричной.

Я мысленно отсчитала десять дней и запомнила дату, когда сожгу следующую куколку. Теперь я не удивлялась, почему Провидица назначила такой длинный срок между сожжениями, не позволив узнать правду о принцах в течение пары дней или недели. Я просто сошла бы с ума. Даже по примеру Хеча можно догадаться, как много неприятного я узнаю об остальных. И в завершение всего меня ждала моя собственная история. Я уже не сомневалась, что увижу то, что выветрилось их моей памяти.

Лекции, общение с принцами и послеобеденные самостоятельные занятия немного отвлекли. Я хоть и возвращалась к размышлениям о ночном видении, с гораздо большим нетерпением ждала вечера. Я ждала Дэпа. То, что я видела его в образе Владыки Батурии и даже занималась с ним любовью, еще больше утвердило меня в мысли, что другой мужчина мне не нужен.

Граф Депош всегда был рядом. Поддерживал, когда на меня накатывало отчаяние, успокаивал, когда со мной случались истерики. Однажды он даже зашел со мной на руках в реку, чтобы вода сняла обрушившийся на меня приступ самобичевания. Он целых шесть лет был мне всем: братом, отцом, другом. А теперь я хотела его как возлюбленного. Ведь мужем ему не быть. Не позволят.

Идея обратить внимание графа на себя, как на женщину, завладела мною и не отпускала. Я сгорала от чувств. Словно вместе с даром мне открыли глаза на того, кто был достоин меня. Мне казалось, что я всегда любила Дэпа, только не осознавала этого. Сначала как отца, потом как брата и друга, теперь как мужчину. Что это? Одно из проявлений юности, когда хочется поступить по–своему, вопреки здравому смыслу?