Глава 13

— И сказал мне Великий: «Блага свои да пролью на детей достойных, властью своей омертвлю, жизнь изопью либо вознесу к силе небесной на процветание роду твоему. На кого взор мой укажет, судьбы иной знать не будет, кроме как духом, плотью или смертью дела мои вершить после Исхода и до скончания мною дарованных дней».

— И ответил я, презрения лишь достойный: «Милость твою принимаю телом и разумом, отрекаюсь от греховного, пагубного…»

Мелодичный голос священнослужителя то набирал силу, то почти падал до шепота, чтобы уже в следующее мгновение воспарить ветром. Его красноречивые отступления не портили общее полотно проповеди, ровными стежками соединяли древние заветы с днем текущим, латали дыры не только в устаревшем писании, но и в податливых умах прихожан.

Многотысячная толпа безропотно внимала каждому слову, послушно, слепо.

Кайя обвела взглядом застывшее перед ней действо, в который раз ловя себя на мысли, что строки святого писания тут были ни при чем. С таким же успехом служитель мог касаться дел мирских, даже сеять ересь, и толпа все равно с немым обожанием устремляла бы к нему взор. Позволила бы увести себя за грань, в преисподнюю.

Все решало место. Арвидская мечеть — святыня тарикон — высеченное в чреве горы строение, внутренности которого тянулись на многие километры вглубь. Кайя находилась в тени колонн на возвышенной площадке одного из трех входов в мечеть, спиной к уходящим куда-то во мрак туннелям, отчего ей постоянно казалось, что величественные резные своды вот-вот сомкнуться, и спящее внутри камня древнее трехглавое чудовище наконец-то захлопнет пасть.

Поглотит их всех!

Не пряча ни вызова в глазах, ни вскипающей в мыслях ярости, она вернула взгляд к центральному входу, найдя диара.

Его профиль чуть загораживали стоящие по правую сторону от него двое ал-шаиров, крайнего из которых она уже видела во время приземления на Меодан. По левую сторону также находились обладатели вторых по власти титулов в халифате.

Держа ладони раскрытыми, чуть вытянув руки вперед, ал-шаиры полностью отдавались молитве, которая длилась уже третий час, но никто из них ни разу не пошевелился, не приоткрыл рта, не сменил позы. Будь в ущелье меньше света, и Кайя могла бы принять их за каменных идолов, что местами встречались в степях. Вот только вокруг изъеденных временем статуй не могла течь сила. Видимая, такая ощутимая. Живая.

Бледная энергия расстилалась впереди, текла поверх раскрытых ладоней, соединяясь потоком. Еще в самом начале проповеди, когда цепь силы сомкнулась и, теряя контуры, устремилась вдаль, на какое-то время Кайю заворожило увиденное. Таинство незримого вокруг. Красота и уродство, непонимание законов мироздания, что пугали и волновали душу. Но уже через четверть часа от духовного настроя не осталось и следа.

Она медленно осмотрела ал-шаиров, повторно вернувшись к нему. Скулы тут же заныли напряжением.

Вот на кого бы обрушить эти своды. Всю эту гору. Целое небо!

Чувствовал ли в этот момент ее ненависть ал-шаир, видел ли мысли, Кайю волновало мало. За четыре дня, что ей пришлось провести в его доме она настолько измучалась злостью, страхом перед своим будущем, что к сегодняшнему утру с трудом сдерживала истерику.

Пытка неизвестностью, это он ей приготовил?

Она не виделась с ним с того вечера, когда по собственной глупости потребовала от него ответов. Вздумала угрожать, шантажировать своим отказом. Нарвалась.

Кайя с силой обхватила себя за плечи, чуть было вновь не коснувшись шеи. Желание стянуть тонкий шелк нового сизого платья, избавиться от невидимого жгута у горла, становилось все более навязчивым. Стереть изморозь, что холодила кожу, следы чужих поцелуев. Забыть!

Она резко отвернулась, пряча взгляд в толпе.

Глупая. Наивная степнячка. Позволила себе на что-то надеяться. Думала, что он… что? Отпустит? Передумает ее использовать? Или… придет к ней вновь?

Все это время, нет, даже раньше, еще с того разговора на борту виардда, она продолжала ждать, что диар все же начнет чему-то ее учить, поможет узнать саму себя, покажет пустошь Меодана. Но, когда он более не пришел, не решил нужным что-либо объяснять. Когда она поняла, что у ее свободы четкие границы — не дальше выделенных ей комнат, правда открылась. Настолько очевидная, что Кайя еще долго корила себя за свою слепоту. Как можно было не замечать такого?

Диар не планировал использовать ее в будущем.

Он уже это делал!

Возможно, с самой первой минуты их встречи на вернской пустоши. Даже сейчас! Иначе, ради чего ей быть здесь? На этой проклятой службе? Стал бы ал-шаир держать ее взаперти лишь для того, чтобы привезти в одну из девяти главных святынь тарикон?

Она рассеянно провела ладонью по лицу, отгоняя морок. Среди скал гулял легкий сквозняк, ветер приносил свежесть недавно закончившейся ночи, но дышалось ей все равно с трудом.

Проповедь подходила к завершению, голос же церковника не терял чистоты. Птицей парил внутри глубокой горной чаши, перекатываясь эхом от вздымающихся к небесам скалам, летел вверх, в пасмурное небо, пытаясь отыскать дорогу к светилу Меодана. Накалял воздух, пламенел в сердцах людей, до фанатизма разжигая сотни и сотни очей. И было что-то пугающее, противоречащее порядку в этом единении. В том, как замирала толпа, как дышала, в порыве тянула руки, покачивалась.

Лицемерие. Ложь.

Иногда Кайе чудилось, что эти руки тянутся к ней. Что, сделай шаг навстречу, и толпа подхватит, затянет водоворотом.

Она потупилась, но стоящий рядом немолодой военный — Киран — первый галеат, тут же перехватил.

— Оставайся на месте!

Ни полагающегося обращения, ни капли почтения. Ничего. Только уверенность в собственном праве отдавать приказы.

Именно он выступал сегодня в роли молчаливого провожатого, скорее, цепного пса. Немолодой диар следил за каждым ее движением, порой сверля взглядом так, словно это она, а не служитель, читала молитву и щедро лила вокруг себя силу.

Ее передернуло от гнева.

— Мне нечем дышать! Здесь душно!

Он не ответил, и Кайя с раздражением огляделась. В шагах двадцати спиной к ним стоял третий галеат.

Набрав побольше воздуха, она громко позвала:

— Мэл!

Киран молниеносно оказался впереди.

— Молчи! — он попытался закрыть ее от толпы и повернувшихся к ним любопытных взглядов, недовольно пробасил. — Что ты себе позволяешь, женщина?

— Дай мне с ним поговорить!

Во второй раз она почти закричала.

— Тамерлан!

Брошенное с ветром полное имя галеата потонуло во внезапно набравшем громкость голосе священнослужителя, но на сей раз он ее услышал. Быстро обернулся.

— Не вынуждай меня затыкать тебе рот! — меж тем свирепел Киран.

Кайя подавила ухмылку.

— Попытайся, диар, — отпустила гнев, встретила взгляд твердо, не отворачиваясь.

И если бы сейчас, в эту минуту, ее глаза вернули блеск, свечение шаиро-каддо, видит Всевышний, она бы вознесла ему хвалу.

— Давай. Рискни! — окончательно утратив контроль, подначивала Кайя. — Небо мне свидетель, я успею так опозорить твоего ал-шаира, что эти своды еще долго будут помнить ругательства тхавирских скотоводов.

Диар ответил ей с не меньшей ненавистью в глазах, но голос немолодого военного оказался тихим, даже сдержанным.

— А давай, — подыграл он, коротким кивком указывая на свои руки.

Кайя заметила гулявшие на кончиках пальцев сполохи и дернулась назад.

— Что ты тут раскричалась, госпожа?

Подошедший к ним парень в миг оценил ситуацию, намеренно заслонив ее от первого галеата.

— Киран, как непочтительно, — как всегда, наигранно протянул он. — Оставь нас ненадолго.

Киран опалил его взглядом. Как-то по-старчески поджал губы, но все же отошел в сторону.

— Чего тебе угодно, госпожа?

Внешне спокойный, даже беззаботный, галеат окружал себя аурой беспечности, но Кайя давно изменила о нем первое впечатление. Лицемер, такой же лжец, как и все диары. Он просто играл отведенную ему роль. И пусть эта роль ему шла, пусть перекликалась с натурой, она ни на секунду не забывала, кому он служит.

Тамерлан без смущения в который раз охаживал ее взглядом. На сей раз не так нагло, скорее украдкой, и Кайя разозлилась на себя за то, что вообще его позвала. Говорить с ним ей было не о чем, ведь при всей своей болтливости он вряд ли упустит лишнее. Но попытаться все же стоит.

Она негромко спросила:

— Где находится пустошь Меодана, ты знаешь?

Мэл в раз оказался рядом и почти исполнил угрозу первого галеата, чуть было не закрыл ей рот.

— Тише, — он огляделся, вернув встревоженный взгляд, строго добавив. — О таком нельзя даже думать.

— Знаешь?

— Так я тебе и сказал.

Кайя скрестила руки, чтобы не пустить их в ход. Стереть эту довольную ухмылку, высокомерие, хоть как-то поставить на место.

— Твой ал-шаир не боится, что мои мысли заметит кто-то еще?

Она с дерзостью подняла голову, но последующая реакция быстро согнала спесь.

— Не хочу тебя разочаровывать, госпожа, но это невозможно. Никто не может узреть твои прекрасные и такие чистые помыслы. — галеат ненадолго обернулся, кивнув в сторону центрального входа. — Только он.

Кайя не поверила.

— А ты думала, статус дается лишь на словах, — он чуть склонился, тихо выдохнув, — ни-адда? На тебе печать дома Алман — знак принадлежности, след его силы. Теперь твои мысли не принадлежат даже тебе самой.

Он отстранился, добавив с непривычным раздражением в голосе:

— И не только мысли.

Тамерлан замолчал, отвернувшись к толпе. Кайя тоже притихла.

Бездумно коснулась раскрытой ладонью шеи, почти сдавив горло. Внутри слабо тлел протест, но сама она уже понимала, что услышанное — правда. Она действительно более не принадлежала себе. Ни разумом, ни телом. Вот только принимать подобное все равно не хотелось.

Взгляд самовольно скользил по толпе, практически не задерживаясь на лицах прихожан. Пестрая лента народов, многообразие человеческой природы, сплоченное напевами неизвестного Кайе священнослужителя, плавно покачивалась в трансе. Гипнотизировала немым танцем, глушила боль.

Веки ненадолго сомкнулись.

Печать дома Алман — след его силы. Ни это ли она чувствует постоянно с того момента, как ал-шаир впервые влез в ее голову: гнетущее чужое давление, страх, злость? Его присутствие. И как теперь понять, были те проблески силы, изменение цвета глаз, странное видение на поверхности зеркала в купальни, ее собственными?

Что он с ней сделал? Осталось ли хоть капля ее воли или же все забрал этот мужчина?

— Я этого не выбирала.

Бросила скорее себе, чем стоявшему рядом галеату, но тот лишь пожал плечами, догадавшись, к кому на самом деле она обращалась.

— Твой мир для меня чужой и мне тысячу раз плевать на вашу судьбу, — ее голос сорвался на шепот. — Пусть хоть горит огнем. Мне все равно.

Взгляд уперся в одну точку, но Кайя не сразу заметила, что уже около минуты рассматривает в толпе какую-то светловолосую женщину: точеный профиль, молодые черты лица, что хорошо угадывались под наброшенной поверх головы прозрачной накидкой. Платье скрадывало фигуру, но не могло укрыть гордости в развороте покатых плеч, достоинства и еще чего-то едва ощутимого, таинственного, темного.

Она невольно поежилась, вновь повернувшись к галеату.

— Пожалуйста. Я хочу уйти. Больше не могу слушать эту проповедь. — Кайя посмотрела в сторону центрального входа. — Видеть их поток. Эту силу. Меня душит…

До того предававшийся молитве ал-шаир внезапно поднял голову, тут же нашел ее взглядом. С такого расстояния прочитать его эмоции она не могла, но напряжение уловила сразу.

Кайя запнулась, так и не договорив.

Мэл тоже подобрался. Слышать исходящее от него беспокойство было непривычно и оттого вдвойне тревожно.

— Разве ты видишь течение? — отчего-то шепотом переспросил он.

Она не успела ответить, даже понять вопрос. Взгляд бессознательно вернулся к толпе, к той женщине.

Прихожанка все еще внимала речам служителя, но потом медленно, словно в плывущем тумане, повернула голову в ее сторону. Одной рукой стянула накидку и Кайя поймала на себе пустой, звенящий крошкой стекла взгляд. Яркий и меж тем покрытый серой пеленой, мертвый.

Он подчинял. Увлекал в пропасть битого марева, сковывал движения.

Уголки тонких губ дернулись вверх, искривив молодое лицо гримасой. Кажется, женщина что-то шептала, но Кайя ничего не слышала, полностью отдаваясь во власть ожившего кошмара. Такого знакомого. Такого чужого, бьющего память.

Внутри головы вспыхнула боль, пылающим ободом сдавила виски, заставив отступить, почти осесть на камень. Но ее взгляд все еще не покидал толпы.

Женщина прохрипела. Разгоняя гортанную речь, она быстро вскинула руки.

С ее движениями в ущелье прокатилось дыхание гор. Скалы вздрогнули, коротко взвыли ветрами, вновь окунаясь в звенящую тишину, чтобы уже в следующее мгновение взорваться темнотой.