Глава 13
Это был ее день. Кто-то говорил, что этот день для двоих, но она-то знала: он только для нее. Для того, чтобы все увидели, как она прекрасна и как прекрасен ее выбор, чтобы все узнали, как она счастлива. Правда, было немного жаль, что рядом в такое знаменательное событие отсутствовали родственники и другие дорогие сердцу девушки люди.
Она хотела показать им и всем остальным, что выходит замуж за самого замечательного человека на свете и никакие пересуды и шепотки за спиной не могли испортить ей день свадьбы. Она давно покинула свой родной дом, уехала туда, где никто не знает о них с мужем, где никто не смотрит им вслед и не говорит, что они бездетны, потому что ведут аморальный образ жизни. На новом месте всем наплевать на то, кто они друг для друга.
Саша надевает свадебное платье в полном одиночестве. Она вспоминает, как в день бракосочетания старшей сестры мать, бабушка и тетя помогали новобрачной. Как все искрились улыбками и плакали от радости. Куприянова часто представляла, как тоже станет невестой и как родители порадуются за нее. Она ведь не догадывалась, что однажды отдаст руку и сердце не тому человеку.
Мама не захотела ей помочь. Мама вообще не желала смотреть на нее и на ее избранника. Вся семья открестилась от них, назвав двоих влюбленных исчадиями ада, суля им жизнь в нищете, а смерть в муках и стольких страданий, что никакое покаяние их не спасет. Саша не обращала на это внимание. Она любила самого лучшего человека, любила так сильно, что, казалось, еще немного, и она просто умрет от этого чувства. Любовь поглощала ее, любовь делала ее зависимой и неполноценной в отсутствии того, кто заставил ее испытывать подобные чувства.
Саша дышала легче, когда поблизости появлялся любимый, весь ее мир начинал полыхать жарким огнем, и она не желала ничего больше. Только быть рядом с ним, только видеть его, прикасаться и знать, что он никуда не денется. Она знала, что его мысли были такими же.
В дверь постучали, когда Саша занялась своей прической. Девушка разрешила войти в свою спальню и увидела на пороге тех, кто заменил ей семью. Мадлен — ее верная гувернантка — и Клод — дворецкий семьи Манн. Прислуга поклонилась ей, улыбаясь.
Куприянова отвечала на их улыбки, позволяя Мадлен помочь себе сделать прическу. Клод опустил на стол аккуратный букет из обожаемых ею полевых цветов. Они прекрасно гармонировали с ее легким, почти невесомым белым платьем.
— Вы прекрасно выглядите, госпожа, — восхищенно произнес мужчина, рассматривая свою хозяйку.
— Спасибо, — искренне отозвалась девушка, пытаясь угадать, как отреагирует на нее любимый.
— Карета уже подана, госпожа, — Дворецкий не спешил уйти. — Хозяин с большим нетерпением ждет вас на месте.
Саша кивнула и покорно стала ждать, пока Мадлен закончит с прической.
Когда все приготовления были закончены, Куприянова спустилась на первый этаж своего дома, и, провожаемая взглядами всех собравшихся слуг, вышла на улицу. Богато украшенная карета ждала ее внизу. Куприянова приняла помощь наемного из города кучера и забралась в карету, расправляя складки своего белого платья. Улыбка предвкушения расцвела на губах Саши. Сегодня она станет законной женой.
Небольшая церковь маленького городка, что находился в часе езды от огромного особняка Манна, выглядела по-праздничному. На венчание собрались почти все жители.
Саша выглянула из-за шторки, и улыбка, полная превосходства, отразилась на ее лице. Она не забыла, как родные проклинали их, не забыла, как обещали, что их никто никогда не примет. Как бы они все удивились, увидев сколько людей собралось, дабы лицезреть свадьбу благородной четы.
Толпа взорвалась овациями — стоило девушке показаться из кареты. Она купалась в лучах всеобщего обожания. Эти люди ничего толком не знали о них, но все равно восхищались. Куприянова смеялась над ними, оставаясь наедине с любимым. Смеялась над глупыми людишками, над их неосведомленностью.
Она представляла, как бы все они ужаснулись, побывав в их доме. Как поседели бы от ужаса, увидев все их творения. Лишились бы рассудка от страха. Глупые, глупые людишки.
Он ждал ее в церкви. Повернулся, когда отворилась дверь, и улыбнулся сам себе, так как любимая не могла видеть его из-за плотной вуали на лице.
Саше пришлось наступить себе на ногу, дабы не броситься к алтарю со всех ног и не повиснуть на шее будущего мужа. Она шла степенно, держа спину прямо, ощущая, как десятки пар глаз провожают каждый ее шаг, каждое ее движение и каждый вздох. Она была королевой этого дня.
Священник начал свою речь, а Куприянова держала любимого за руки и кусала губы от того, что вуаль была не прозрачной и она не могла видеть его лица. Она бы полюбовалась им, как делала это всегда на протяжении всей своей жизни, как только научилась различать лица родных. Девушка всегда узнавала его среди множества других, научилась угадывать его шаги и голос. Она, пропитанная им от кончиков волос до пальцев ног, наполненная им, как бутылка вином. Безумная. Сумасшедшая. Невероятно влюбленная.
Пришло время произносить клятвы, и у Саши задрожали пальцы. Столько слов вертелось в ее голове, о столь многом хотелось сказать, ничего не упустить, ничего не забыть. Она открыла рот, дабы начать говорить, но ее прервали.
Фата стала подниматься вверх и Куприянова замерла. С каждым миллиметром сердце начинало биться чаще, и, казалось, все присутствующие слышат его стук. Девушка зажмурилась, когда вуаль полностью открыла лицо. Теплые пальцы коснулись ее щек, и дыхание возле самого уха вдруг вызвало щекотку.
— Ты — мой подарок. Моя надежда. Мой мир. Мое сокровище. Моя любовь, — голос затих, чтобы слышать могла только Саша, — моя обожаемая племянница.
Куприянова вздрогнула от последних сказанных слов и резко, не задумываясь о том, как выглядят ее действия, отступила назад, распахнув глаза.
Ладонью девушка закрыла себе рот, дабы не закричать. Ее избранник улыбался полуразложившимся ртом, тянул руки и шептал что-то.
Саша повернулась, чтобы убежать, но наткнулась на огромную зеркальную стену. Отпрянув от своего отражения, Куприянова закрыла руками глаза, боясь взглянуть на фигуру в зазеркалье.
— Не бойся, — сладкий мягкий голос, что Саша слышала после того, как ушла с поляны, проникал в ее уши. — Мы тебя не обидим, — вторит другой голос, глубокий и властный. — Посмотри на нас. Не бойся.
Куприянова отказывается повиноваться.
Она мотает головой, показывая, что не собирается делать то, о чем ее просят. А они просят. Не просто просят, а умоляют. Голоса звучат так трепетно, нежно, так близко и так горячо.
В один момент Саша понимает, что собственные руки опустились и чужие ладони коснулись ее щек. Ласковые пальцы прошлись по лицу, опустились вниз, невесомо оглаживая кожу.
Девушка готова зарыдать от этих прикосновений. Никто еще не касался ее столь трепетно, столь деликатно, словно боясь навредить. Никто.
— Мы не обидим тебя.
Шепчут ей голоса, и Саша чувствует, как они обволакивают ее, как сжимают в плотное теплое кольцо. Она ощущает себя в уютном коконе, из которого не хочется выбираться.
— Мы никогда не тронем тебя. Никто не посмеет навредить тебе.
И она верит им. Она вспоминает себя, величественную, в окружении десятков женщин и мужчин, преклоняющих перед ней колени. Они были сильны, были невероятны, и Саша знала – почему.
Она создала их. Точнее, она только сделает это. Создаст своих собственных идеальных существ. И это будут божественные творения. Она вдохнет жизнь в их тела, сделает их такими, какими сама захочет: красивыми или уродливыми, глупыми или умными, свирепыми или добрыми. Не важно. Главное, что она знает, как усовершенствовать метод своего предка. Сделать то, на что некроманту не хватило сил и времени.
Картинки проносятся в ее голове, и она не видит в них ничего ужасного. Трупы, лежащие на разделочных столах, Клод, заляпанный в земле после того, как откопал очередное тело, — все это выглядит восхитительно. В своих мечтах она больше не трусливая неумеха. В своих мечтах она ставит на колени весь мир, а ее создания не позволяют миру подняться.
Куприянова открывает глаза, и тут же в ее тело будто врывается сильнейший поток чужих воспоминаний и эмоций. Они смешиваются с ее собственными, образуя непонятный коктейль.
Она перестает быть собой, уступая место кому-то новому. Она все еще Александра Куприянова, все еще в теле молодой девушки, но уже с другими мыслями и мечтами.
Она закричала от внезапной боли в голове. Кто-то невидимый словно сунул ей в мозг спицы и стал ворошить ими, переставляя содержимое черепной коробки.
В этот момент девушка проснулась.
***
Самаэль не собирался будить девчонку. Она спала спокойно, ничто не беспокоило ее, и воин подумал, что очередная ночь в проклятом доме пройдет хорошо, но, когда смертная начала говорить во сне, мужчина насторожился.
Он подобрался к ее кровати, осторожно, дабы не потревожить. Прислушивался некоторое время к ее словам, несвязным, обрывочным, ничего не проясняющим о том, с кем и о чем она могла говорить. И он намеревался вернуться к камину, но неожиданный болезненный крик вырвался изо рта девушки.
Дальнейшие действия Самаэля — простой рефлекс, помноженный на приказ, данный самому себе.
Он присаживается на край кровати и, приподняв Сашу, обнимает ее, укладывая голову девушки к себе на плечо. Он поглаживает вздрагивающую спину смертной, ощущая, как полыхает ее кожа под тонкой тканью ночной рубашки.
Куприянова успокаивается почти сразу, открывает глаза и сама прижимается к мужчине. Сашу знобит, хоть в комнате и стоит жара, а ее организм, как портативная печка. Все равно легкая дрожь сотрясает худое тело, и, желая побыстрее избавиться от неприятных ощущений, девушка пытается отогреться в объятиях своего защитника. Самаэль ничего не говорит.
Через пару минут в воздухе повисает неловкость, она зарождается из-за молчания и непозволительной крепкой близости.
Ладони воина начинают чесаться: он желает разжать уже руки и отсесть подальше. Новое, непознанное им ранее чувство раздирает изнутри. С одной стороны, он понимает, что подобная поддержка необходима, это лишь укрепит в смертной доверие к нему. С другой стороны, он не знает, что и как делать дальше. И этот — непонятно откуда взявшийся — зуд в ладонях заставляет его сильнее прижать к себе девчонку — только так неприятное ощущение в руках утихает. Наконец, он решается.
— Расскажешь, что тебе приснилось?
Самаэль отсаживается назад, продолжая держать Сашу за руки, поглаживая костяшки ее пальцев. И есть в этом нечто приятное и успокаивающе. Воин и не предполагал, что простые прикосновения могут вызывать подобную реакцию.
Он не понимает современных людей, которые цепляются друг за друга, как клещи. Они показывают себя беспомощными, зависимыми, словно слепцы, нуждающиеся в поводыре. Но сейчас мужчина сам чувствует себя слепцом, впервые увидевшим свет, боящимся, что этот свет ускользнет от него, потому он не выпускает рук смертной.
— Я не помню, — отвечает Куприянова, опуская глаза вниз — на свои руки, попавшие в плен мужских ладоней.
Странно, а ведь Самаэль никогда не прикасался к ней дольше, чем того требовалось. Он поднимал ее на ноги, дергал за локоть, встряхивал за плечи, а потом убирал свои руки, словно мог обжечься из-за нее или заразиться чем-то. И то, что он держит ее теперь, должно удивить девушку, но почему-то не удивляет.
Она должна спросить у него, с чего вдруг такие перемены, но не спрашивает. В ней будто не осталось вопросов, на которые хотелось бы получить ответ. Словно кто-то заранее вложил в ее голову все ответы на извечные вопросы человечества. И она более не нуждается в поисках истины. Все стало таким мелочным и неважным. Чужие прикосновения, участие в голосе и глаза, ждущие, когда им скажут правду.
— Мне нужно в ванную, — голос у Куприяновой вялый.
Самаэль мог бы списать все на то, что она недавно проснулась и не совсем оправилась от кошмара, но разве в этом доме все может быть просто. Да и вообще, с чего он взял, что ей снилось нечто страшное? Воин сглотнул. Если не ужасные сновидения вызвали крик, то что?
Саша поднимается на ноги, никем не удерживаемая. Ночная сорочка липнет к спине, и она хочет избавиться от нее поскорее. Девушка выходит за дверь и, позвав верного помощника некроманта, просит принести воды в ванну, что-нибудь переодеться и немного выпить.
Клод кивает, обещая выполнить все сию же минуту.
Не дожидаясь выполнения приказов, Куприянова отправляется в ванную и усаживается там на небольшой стул, разглядывая свои ладони при неярком свете свечей.
Она не чувствует себя на своем месте. Собственное тело кажется Саше чужим. Она перебирает пальцами в воздухе, через секунду понимая, что играет на воображаемом фортепиано. Но ведь она не умеет играть. Никогда не училась, хоть тетя и предлагала.
Девушка поднимается на ноги и сбрасывает сорочку, обнажаясь перед зеркалом. И то, что еще пару дней назад было привычной картиной, сейчас кажется противоестественным, ненастоящим. Ее груди должны быть полнее, а бедра более округлыми. Ребра не должны так выделяться, и под правой ключицей должны располагаться три родинки, соединяющиеся в неровный треугольник. Но ничего этого нет.
Куприянова смотрит прямо в свое отражение — глаза в глаза, — надеясь разгадать загадку, загаданную самой себе.
Дверь открывается, и девушка, совершенно не смущаясь своей наготы, поворачивается. Три горничных заносят по паре ведер и, оставив их на полу перед жестяной ванной, выходят прочь. Клод заходит после них, тормозит на мгновение, увидев нагую наследницу хозяина, и опускает глаза к полу, не решаясь взглянуть на нее.
— Я смешаю вам воду, госпожа, — произносит тихо создание Манна, продолжая смотреть в пол.
Сашу забавляет его поведение.
— Ты видел меня в более неподходящем виде, Клод, — вырывается изо рта девушки какой-то потусторонний голос. Не ее звонкий, впивающийся в уши, а грудной, бархатный, который хочется слушать и слушать.
Дворецкий несмело обращает взгляд на девушку, скользит вверх по ее фигуре, угадывая под сложенными крест-накрест руками очертания крепкой молодой груди. И все слова остаются невысказанными — стоит существу заглянуть в глаза девушки. Темные, как чернеющее над головой небо в пасмурную погоду. Он узнает эти глаза. Манящие, не отпускающие, проникающие в самое сердце. Он любовался ими не раз все эти сотни лет. Мечтал увидеть когда-нибудь вновь. И его мечта исполнилась.
Глаза некроманта Альфреда Манна и его жены смотрят на монстра с лица обычной девчонки, что сегодня раз и навсегда подтвердила свою причастность к крови Манна.
— Хозяин, — прошептал Клод, дабы воин за стеной не услышал и ничего не испортил.
Если дворецкий понял все правильно, то единение его хозяев и их наследницы состоялось. Теперь три сущности в одном теле. Они переплетутся между собой, и тогда Элизабет и Альфред всегда будут вместе в одном теле и смогут закончить то, что не успели при жизни.
Надо лишь дать им время. Немного времени.
— Я просила тебя обращаться ко мне в женском роде, Клод, — Саша провела руками по груди вниз до живота. — Неужели я похожа на мужчину? — монстр отрицательно мотнул головой. — Вот и славно, набери мне ванну и уходи. Только не забудь про вино и разведи огонь в камине.
Дворецкий поклонился, и, быстро покончив с распоряжением хозяйки, вышел из ванной, сразу ощутив на себе враждебный взгляд ангела. Клод постарался не улыбаться, что оказалось проблематично, так как его план сработал. А он ведь думал, идея с дневником не дала результатов. Как же приятно ошибаться.
Самаэль продолжал внимательно следить за каждым шагом помощника некроманта, а тот только и мог, что мысленно злорадствовать. Ничего, недолго этому болвану осталось портить своим присутствием воздух во владениях Манна. Он еще уберется отсюда, и Клод проследит за тем, чтобы прощание прошло как можно болезненнее.
***
Девушка трясет ногой, поглядывая на то, как скоро догорают дрова в камине. Пальцы сжимают ножку бокала, на дне которого плещутся остатки дорогого вина. Свежая ночная рубашка немного шире предыдущей и оголяет правое плечо, но распущенные волосы скрывают обнаженный участок кожи.
Она сидит на одном месте в полной тишине не меньше получаса, и за это время Самаэль ожидал услышать от нее хоть каких-то слов, припоминая ее невозможность заткнуться, но смертная и не думает начать разговор первой, а воин не знает, с чего обычно начинают разговоры в моменты таких вот ночных посиделок.
— А ведь она любила Марка, — нарушает Куприянова молчание.
— Что? — отвлекшийся мужчина не придал значения ее словам.
— Я ведь любила Марка.
Повторяет девушка, и Самаэль мотает головой — ему просто послышалось, Александра не говорила о себе в третьем лице. Необходимо просто внимательно ее слушать.
— Так и не сказала ему, — Куприянова касается губами края бокала. – Да, он, наверное, и не стал бы слушать. Марк… – она щурится. — …Марк, слишком простое у него было имя, не подходящее. Вот Маро — это другое дело. Это имя несет в себе что-то, какой-то смысл.
Девушка поворачивает голову и смотрит на воина.
— Ты знаешь, а я вот совсем не удивляюсь, что он оказался ангелом. Точнее, нет, — она весело улыбается, — сначала то я удивилась, но потом поняла: нечему тут удивляться. Маро, он ведь всегда был моим защитником, моей каменной стеной, через которую никакие неприятности не могли меня достать. Мы ведь познакомились так нелепо, — Саша смеется. — Просто, как в сказке про прекрасную принцессу и храброго принца, — она выпила остатки вина. — Я шла вечером домой из школы, тогда я была в выпускном классе и ко мне пристали несколько парней. Я их не знала, хотя почти и подошла к своему району. Моей сумочкой и мобильным они бы точно не обошлись, — Куприянова кривится, — пришлось бы прощаться со своей невинностью, а может, и с жизнью. И тут, словно из ниоткуда, появился новый парень. Раскидал этих придурков и, схватив меня за руку, сказал, что с данной секунды я в безопасности.
Саша вновь улыбнулась и потянулась рукой к графину, чтобы налить себе еще вина.
— И я поверила его словам. Поверила, ибо такой, как он, не мог лгать. Его глаза не лгали. Его красивые зеленые глаза, — протянула девушка, крутя бокал в пальцах и одновременно посматривая на мужчину. — Правда, я думала, что все ангела такие же, как мой друг, но, оказалось, я ошиблась.
Куприянова залпом опустошает бокал и без сожаления отбрасывает его в камин, где стекло через мгновение с хлопком взрывается.
— Хотя ты в последнее время отчего-то изменился, но таким, как Маро, тебе все равно не стать, — она поднимается на ноги и подходит к камину, собирая пальцами пыль с полки. — Закостенелые, зажатые и бесхребетные существа, вот вы кто!
Неожиданно зло выкрикивает Александра, сбрасывая с полки мелкие безделушки, и оборачивается, дабы видеть воина.
— Прячетесь под юбкой своей королевы, боитесь и шаг без неё сделать, вопрошаете к ней, молитесь на нее, будто она и создала вас. Да, если бы не она, если бы она не заперла меня — Марк мог бы остаться жить. Мы бы улетели с ним! К черту вашу войну с демонами! К черту Андраса и твою королеву! К черту Манна, этот дом и его загадку! Я бы всех вас уничтожила, только бы мой друг оказался сейчас жив. Только бы он стоял напротив меня, а не ты, бесчувственный и холодный, как мертвец. Ты презираешь созданий Манна, говоришь, что они не умеют чувствовать и не имеют души, а сам ты разве лучше них? Сам ты разве способен на какие-то чувства? Ты бессердечный, ты…
Самаэль — воин, и в его силах стерпеть все, что угодно. Он не выдаст никаких тайн, пусть его пытают самыми изощренными способами. Что ему какая-то пьяная смертная, не контролирующая своих слов? Он бы выдержал любые обвинения, проглотил бы и не поморщился, но упоминание о Тереза заставило мужчину напрячься.
Но и это он смог стерпеть, стиснуть зубы и стерпеть: прошло достаточно времени, и девчонке надо выговориться. Чего он стерпеть не смог, так это ее наплевательского отношения к его стараниям. Он ведь пытается вести себя с ней аккуратно. Он ведь поддаётся на ее уговоры, проводит с ней время, делает все, что она просит. Ему казалось: она понимает на какие жертвы он идет, что он переступает через собственные принципы и позволяет ей пройтись по ним. Он думал, она умнее.
— Что ты мне сделаешь?
Ухмыляется Саша, сверкая темными глазами, ощущая, как мужские пальцы сжимаются на ее руках чуть выше локтя.
— Ты не сделал этого раньше, не сделаешь этого сейчас. Я нужна тебе, твоему ордену и твоей бесполезной королеве, которая не сумела одолеть адского генерала. Ты ничего не посмеешь мне сделать. Ничего.
Крылья носа Самаэля раздуваются. Гнев затапливает его, как совсем недавно затапливали сведения, выданные смертной: музыка, кино, воспоминания. Всего какие-то часы назад она делилась с ним самым дорогим, самым важным. И вот сейчас вдруг решила на все наплевать.
Мужчина разжал пальцы и отступил. Что-то не сходится. Без сомнений Александра взбалмошная, но она не истеричка, хотя сейчас упорно пытается ему это доказать. Специально выводит его из себя. Но для чего? Чего она хочет добиться этим?
Самаэль усаживается обратно в кресло, устремляя взгляд в сторону от девушки. Подол ее ночной сорочки колышется от легкого ветра, проникающего в открытое окно, и сквозь ткань видно горящий огонь. Он успокаивается почти мгновенно, понимая, что этот монолог смертной не так прост.
И вновь ощущение неправильности происходящего. Он оглядывает девчонку с ног до головы, ища, что же в ней его насторожило, но снова ничего не находит.
Саша закусывает губу и отворачивается от воина, не выдержав его внимательного взгляда.
— Прости.
Бурчит себе под нос Куприянова, а после оборачивается. Хватит. Пришло время учиться брать ответственность за свои поступки и слова.
— Прости меня.
Ее приятный бархатный голос как нельзя лучше подходит для извинений наедине. Девушка делает несколько шагов вперед, загораживая мужчине камин.
— Прости, что назвала тебя бесчувственным. Это неправильно. Ведь ангела как люди, им подвластны сотни чувств и эмоций, — она застенчиво улыбается, немного приподнимая уголки губ. — Я помню, каким был Марк, — она подходит ближе. — Он любил рассуждать о любви, даже пел о ней. Ты бы удивился, узнав, что Маро играл на гитаре. Девушки не давали ему прохода, он был как магнит для людей, — еще немного вперед. — Его песни хватали за душу и не отпускали, даже после того, как он заканчивал петь, казалось, он держит твое сердце на своих ладонях, — пальцы ног Саши коснулись сапог Самаэля. — И все его тексты, такие настоящие: ни слова фальши, никакой искусственности. Разве мог лишенный чувств написать подобное?
Она наклоняется вперед, опуская руки на подголовник кресла по обеим сторонам от головы мужчины.
— Разве воин мог бы написать нечто такое? Разве ты... — понижает она голос, — мог бы так истово ненавидеть меня, если бы сердце, что бьется в твоей груди, было из камня. Разве мог бы ты... — она тянется к его лицу, — заставить меня открыть в себе нечто новое, не будь твои порывы столь горячи.
Слова становятся едва различимы.
— Разве мог бы ты позволить мне все это — их губы почти соприкасаются, — если бы не хотел того же самого?
Самаэль не отвечает на поцелуй. Он не закрывает глаза, разглядывая трепещущие ресницы девушки и едва заметно порозовевшие скулы. Он не испытывает того напора, что был в библиотеке, когда она почти по-звериному набросилась на него. Нет. Она дает ему выбор. Она ласкает его губы своими, не заходя дальше. Он сам обязан шагнуть вперед, если захочет этого. Она лишь предложила, показала один из способов проявления своих чувств. Он не смог отказаться.
Это лучше, чем любые блинчики с малиновым сиропом. Это лучше любых фильмов и музыки, о которых она ему рассказывала. Он даже не может объяснить, что происходит: столько ощущений разом, словно торнадо подхватил и унес его голову вместе со здравым смыслом.
Ладони Самаэля неуверенно сжимаются на плечах Куприяновой. Он не знает, куда еще положить руки. Глаза его закрываются сами по себе, будто чьи-то маленькие ножки наступают на его веки. И в темноте ощущения только усиливаются, он сосредотачивается на них, пытается понять, расфасовать все по полкам и терпит крах — стоит ладоням Саши коснуться его лица.
Для воина не остается ничего, кроме нежных пальцев, изучающих его лицо, и податливых мягких губ, раскрывающихся ему навстречу. Так необычно, непостижимо и ново. Великолепно.
Девушка отрывается от мужчины, когда понимает: он перестал дышать. Ласковая улыбка касается ее лица, а пальцы продолжают поглаживать щеки, чёткие скулы, мягкие губы, прямой нос.
Самаэль медленно открывает глаза, с какой-то неохотой возвращаясь в реальный мир без образов, запахов и ощущений. В темноте все куда острее, куда лучше, понятнее. Он выглядит по-дурацки и прекрасно понимает это так же, как понимает, что смотрит на нечто, что даст ему ответы. Но его глаза затянуты поволокой, он видит Сашу через туман, делающий ее волшебно неземной.
Куприянова все еще стоит на ногах, а ее ладонь движется ниже — к шее, груди мужчины. Она чувствует, как он вздрагивает даже через металлический доспех, когда пальцы ее опускаются на живот воина. Их визуальный контакт продолжается, пока застенчивая улыбка смертной не сменяется на ухмылку. Самаэль вздрагивает и кривится от боли.
— Так же глупы, как и все остальные люди, — возвещает с усмешкой Александра, выпрямляя спину, поднимая руку с зажатым в ней окровавленным кинжалом на уровень лица. — Разве твоя королева не учила тебя, что не стоит доверять плохим тетям? — девушка разразилась смехом, опустив руку вниз для очередного удара. — Теперь будешь знать.
Она не успевает ударить Самаэля во второй раз. Воин слетает с кресла и оказывается сбоку от смертной. Из раны на животе идет кровь, но он не обращает на нее внимание. Пальцы, словно стальные щипцы, сжимаются на предплечьях девушки, прижимая ее руки к телу, не позволяя дернуться и нанести вред ни себе, ни ему.
— Убирайся из моего дома, мерзкое отродье! — шипит Саша, стараясь вырваться из хватки. — КЛОООД! — кричит она истошно, не бросая попыток сбросить с себя чужие руки.
— Что происходит, Саша?! — зачем-то кричит Самаэль, видимо, заразившись от смертной.
Ответа он не получает, вместо этого ему прилетает удар по голени. Удар не сильный, воин, наверное, и не отпустил бы девчонку, но вместе с ударом в комнате появляются несколько монстров.
— Убирайся! — повторяет Куприянова, повернувшись к мужчине лицом, отступая на шаг назад — под защиту своих созданий. — Убирайся, это дом не для таких, как ты.
— Саша, послушай нам надо успокоиться. Ты просто не в себе. Позволь, я помогу тебе.
Самаэль видит: все его слова ничего не значат для смертной. Она улыбается ему такой улыбкой, которой он никогда до этого не видел на ее лице. Словно какой-то безумец поделился с ней одной из своих улыбок, и она ей прекрасно подошла. Сумасшедший блеск в темных глазах дополняет картину, и…
— Саша, — позвал воин девушку, поглядывая за ее спину на существ Манна. – Саша... какого цвета твои глаза?
Улыбка Куприяновой стала шире, грозя порвать щеки, а глаза заблестели ярче, что невероятно, учитывая полумрак комнаты.
— У нас они темно-карие, — сладким ядом опускаются ее слова на кожу мужчины. — У нее серо-зеленые, — фраза оставляет "ожог" на коже ангела. — Но разве это имеет значение…теперь? — девушка указывает пальцем на воина. — Избавьтесь от него. Быстро!
Клод остается за спиной хозяйки, позволяя двум другим рослым созданиям расправиться с ангелом. Самаэль ловко отбивается от существ, замечая, что двигаются они как-то слишком проворно для своих габаритов. Толстые пальцы цепляются за плащ воина и тянут его назад, вынуждая мужчину отступить. Мгновение — и крылья отбрасывают монстра назад.
— Ты пойдешь со мной!
Самаэль одним махом преодолевает расстояние и хватает Александру за руку, забыв про наличие в ее руках кинжала. А вот смертная про него не забыла.
Не раздумывая, Куприянова всаживает клинок по самую рукоять, наслаждаясь гримасой боли на лице верховного воина древнейшего ордена.
Каков глупец.
Думает, что прожитые столетия сделали его лучше людей? Только дурак ставит на самого себя, не изучив как следует своих противников.
Альфред Манн никогда бы не стал тем, о ком помнят, окажись он не способным противостоять смерти. Да, его метод бессмертия был долог и сработал не совсем так, как он планировал: всего один наследник появился на его пороге, но разве это могло остановить его перед воплощением гениального плана в жизнь. И совсем не страшно, что им с женой приходится делить одной тело на троих. Они ведь всегда хотели быть с Элизабет ближе друг к другу.
— УБИРАЙСЯ ИЗ НАШЕГО ДОМА!
Самаэль отшатнулся от вопля, выпуская руку смертной, он почувствовал, как из ушей вниз потекло нечто теплое, но перенес все свое внимание на кинжал, торчащий из живота. Он выдернул оружие — и кровь потекла обильнее.
Нет, он не умрет. Ангелов нельзя убить. Только бездушные твари способны на это, а внутри Саши есть душа, и она не тварь.
Мужчина взглянул на девушку. Она выглядит фурией, ужасной и прекрасной одновременно.
Очередной крик, мощный, как удар, прозвучал в комнате, выбивая стекла из окон, снося все на своем пути. Самаэль не рассчитывал на такое, но его выбросило из дома, как ненужный мусор. Не дав ему подняться, чьи-то пальцы сжали его голову и потащили подальше от дома. Он пролетел, словно мешок, и со стуком ударился о толстый ствол дерева. Крылья не смягчили удар, лишь усугубили его. Тело мужчины выгнулось, и пальцы заскребли по земле.
Воин открыл глаза. Посмотрел вперед. Приподнялся. Взглянул снова. Нет. Ничего не было. Он больше не видел дома. Наследница сказала свое слово.