Глава 6

Страх не вокруг, он внутри нас. Мне хочется верить в это, когда приходит время ложиться спать. Твержу себе, что нечего бояться, здесь в комнате под охраной воина-ангела не нужно опасаться. Все монстры за дверью, они не смогут добраться до меня, не сумеют навредить. Все страхи лишь в моей голове, только там. На самом деле мне ничего не угрожает.

Огонь в камине привычно трещит, заменяя человеческую речь, которой мне не хватает. Самаэль не жаждет завести беседу, а разговоры с собой не приводят ни к чему хорошему. Разве что таким образом могу вывести мужчину из себя, но делать этого не стоит. Он, конечно, ангел, но терпение, как уже удалось проверить, у воина не ангельское. Перевожу взгляд на плотно закрытое окно. Через него точно никто не заберется и не выберется.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Сон никак не приходит. Насыщенный событиями день: экскурсия по дому, встреча с искусственно созданным великаном, разговор с Дворецким и история жизни моего предка, — все это сильно будоражит. Самаэль отмалчивается, и я замечаю лишь, как дергаются его пальцы на руках, а взгляд все еще устремлен на каминное пламя.

— Марк рассказывал мне эту сказку, когда мы устраивали посиделки до поздней ночи. Она про тролля под мостом и белочку.

Невольная улыбка растягивает губы. Мой друг всегда так забавно пародировал белку и говорил за нее писклявым голоском, вызывающим смех.

— Когда-то давным-давно в одном лесу, в самой темной его чаще, жил одинокий тролль. Он был маленьким, а мост, под которым обязан жить каждый уважающий себя тролль, вот-вот грозил развалиться. Другие тролли давно переселились поближе к людям — туда, где мосты были прочнее и шире, где можно было хорошо поживиться за счет человеческих племен. Но наш тролль не имел друзей, так как от него отвернулись сородичи из-за того, что он не хотел делать людям плохо. Вот он и жил в самой темной чаще леса под мостом, который едва ли спасал его от дождя и снега.

Глаза сами по себе закрываются. Воображение тут же рисует картину того места, где обитает премилый тролль. В моей голове это маленький зеленый монстрик, совсем не страшный и очень дружелюбный. Он грустит в одиночестве, в ожидании, когда объявится какой-нибудь путник, и он сможет поговорить с ним. Тролль в нетерпении — и каждый посторонний шум заставляет его вскакивать на ноги и взглядывать на заросшую лесную тропу.

— Однажды в этой части леса появилась маленькая белочка. Она была путешественницей и любила забредать в разные места в поисках чего-то нового. Тролль не слышал тихих шагов пушистой малышки, а та в свою очередь не рассчитывала увидеть жителя под мостом. Но прогнившая от времени и погодных условий доска моста не выдержала — и белка свалилась вниз. Она сначала испугалась и крепко зажмурилась, увидев перед собой тролля, а тот в легком ступоре держал белочку в руках: она упала ему прямо в ладони. "Не бойся", — сказал тролль. — "Я не обижу тебя". Хвостатая путешественница набралась храбрости и открыла один глаз. Тролль дружелюбно улыбался, стараясь показать, что он на самом деле не такой уж и ужасный. Белка рассматривала монстрика, не веря своим глазам. Бабушка всегда твердила: троллей не бывает, это просто сказки. Теперь малышка сама удостоверилась в правдивости этих историй. "Я не боюсь тебя", — расхрабрилась белочка, открывая второй глаз, вспрыгнув на лапки и устроившись на раскрытой ладони тролля, как на постаменте. — "Чего мне тебя бояться? Подумаешь, упала с моста, эка невидаль. Я еще и не в такие передряги попадала". Тролль с удивлением смотрел на белку, внимательно разглядывая ее рыжую шерстку и пушистый хвост. Путешественница необычайно понравилась подмостовому жителю, а белочка оказалась в восторге от тролля. Ведь она была первой, кто увидел настоящего тролля, и считала себя очень особенной.

Переворачиваюсь на бок и подтягиваю к себе подушку, прижимаю ее к груди, представляя, что это и не подушка вовсе и что меня тоже обнимают. Самаэль смотрит на меня, и это приводит в чувство. Подкрадывающийся сон тут же уносится прочь. Воин разглядывает меня так же, как и тролль в сказке разглядывал белку. Не знаю, какие чувства испытывала хвостатая, но мне приятно. Не потому, что Самаэль смотрит на меня, а потому, что мне удалось его заинтересовать.

— Белочке удалось вытащить тролля из-под моста, хотя он и долго отнекивался, — продолжаю историю, улыбаясь. — Маленький тролль поражался всему, что видел. Он боязливо обходил стороной трясущиеся кусты и не желал смотреть на воду в озере, так как опасался увидеть там какое-нибудь чудище, — умолкаю на мгновение, когда в голову приходит шальная мысль. — Знаешь, — усаживаюсь на постели, — эту историю можно рассказывать вместе. Марк всегда придумывал новые приключения для этих двоих. Каждый раз что-то другое, он никогда не повторялся.

Ошибка. Воин отворачивается. Давно следовало понять: с этим мужчиной общаться так же, как с другом, не получится. Интересно, ангелы все такие гордые, или только этот мнит себя пупом земли? Валюсь обратно на подушки и уже не стараюсь скоротать время за приятной беседой.

— Приятных снов, — слова улетают в пустоту. — Смотри, чтобы ночью кто-нибудь не откусил тебе голову.

***

Огромное помещение ярко освещено сотней свечей. Саша сидит за столом, заваленным бумагами: какие-то непонятные чертежи, формулы, накарябанные впопыхах, рисунки. Все здесь пропитано помешательством. Она ощущает это каждой клеточкой своего сознания, но не может понять, откуда идет это чувство. Может, так действует обстановка в комнате, а может, все дело в том столе — в отдалении — на котором покоится чье-то тело.

Поднявшись на ноги, мелкими шагами девушка подходит все ближе к столу. С каждым пройденным расстоянием безумие, разливающееся в помещении, становится все яснее. Куприянова замирает над телом, что скрыто белоснежной простыней. Не задумываясь, она сдергивает ткань — и вместо крика на ее лице появляется улыбка.

Саша не видит себя со стороны, но готова поклясться, что это сумасшедший оскал. Она не испытывает страха при виде монстра перед собой. Ее очаровывает это тело, собранное из кусков мертвой плоти, еще не живое, но уже настоящее. Нужно только произнести заветные слова и он откроет глаза.

— Хозяин, — девушка оборачивается на голос за спиной. Тот, кого она привыкла называть Дворецким, выглядит непривычно в грубой серой одежде и в фартуке, испачканном чем-то темным. — Хозяин, вы звали меня?

— Да, — Сашу совсем не смущает, что собственный голос, вырвавшийся из горла, похож на мужской. — Ты принес то, о чем тебя просили?

Создание кивает и, развернувшись, бредет к одной из дверей. Отпирает ее с помощью пары ключей и, скрывшись на несколько секунд от взгляда Куприяновой, возвращается, волоча за собой человека. Саша ухмыляется, и снова это чувство безумия накатывает на нее вместе с ощущением торжества. Сейчас произойдет что-то великое, и она понимает это. Дворецкий укладывает еще одно тело на другой стол. Девушка меняет местоположение, разглядывая настоящего живого человека, любуясь тем, как вздымается грудная клетка крепкого мужчины. Ручной монстр услужливо протягивает Куприяновой скальпель, и та берет его в руки, словно так и должно быть.

— Хозяин, — тянет существо. — Хозяин, вы уверены?

— Это будет прорыв, — произносит Саша, и ее хохот оглашает помещение, пробивается сквозь открытую дверь и уносится по коридорам, пугая тех, кто прячется в темных уголках.

Острие скальпеля касается кожи человека, вспарывает живую плоть, будто теплое масло. Кровь выступает на груди мужчины, и очередная улыбка появляется на губах девушки. Она поворачивает голову, чтобы спросить что-то у Дворецкого, но слова застревают в горле. Позади монстра зеркало, и Саша не видит себя.

Альфред Манн улыбается из зазеркалья.

***

Самаэль обещал себе не обращать внимание на смертную, если ей вдруг опять приснится кошмар. Он выполняет обещание: просто сидит и наблюдает за девчонкой, пока та орет во все горло и с силой стискивает руками простыню. Он ждет, что она вот-вот очнется, потянется за водой, а после вновь захочет поговорить. Но проходит минута, за ней вторая, потом еще одна, а девушка не просыпается. Она продолжает надрываться, кричит так, будто хочет всю округу перебудить. Пальцы сжимают простыню с такой силой, что кровь выступает на ладонях, и воин замечает это.

Подскочив на ноги, мужчина оказывается рядом с постелью и, схватив девчонку за плечи, встряхивает ее, подняв над кроватью. Одеяло скатывается по телу Саши, но ангел вряд ли обращает на подобное внимание.

— Смертная! — теперь пришла его очередь кричать, ибо просто так девушка отказывается просыпаться. — Давай! — он с силой сжимает пальцы и останавливает себя в последний момент, ибо знает, еще чуть-чуть — и он сломает ей кости. — Очнись! Давай же, очнись.

Куприянова падает на кровать — стоит Самаэлю перестать удерживать ее. Стакан холодной воды также не приносит никаких результатов. Девушка уже не кричит, а просто хрипит, ни на что более не способная. Воин готов хвататься за голову, когда дверь в спальню приоткрывается и на пороге показывается один из монстров.

— Что-то случилось? — Дворецкий разглядывает наследницу хозяина.

Мужчина собирается отправить существо подальше отсюда, но Саша неожиданно открывает глаза. Резко садится и, не спрашивая ни о чем, оплетает руками торс Самаэля. Она не помнит, что ей снилось, знает лишь одно — это было страшно.

— Наследнице хозяина что-то нужно? — создание Манна не сходит с места, ожидая ответа.

Куприянова вздрагивает от этого голоса, не понимая — почему. Она почти успела привыкнуть к Дворецкому и не может объяснить причину испуга. Девушка умудряется мотнуть головой. Самаэль глядит на макушку смертной, а после смотрит, как монстр уходит. В последний миг воин замечает тень улыбки на той части лица чудовища, что не скрыта куском кожи. Мужчина ничего не понимает.

— Что тебе снилось? — непривычный для Самаэля вопрос. Он впервые интересуется чем-то у девчонки.

Саша не в состоянии ответить. Горло болит, в него будто раскрошенное стекло сунули. Да и не знает она ответа. Вроде закрывает глаза, какой-то образ появляется, но тут же ускользает, не дав толком разобраться — что и как. Она понимает одно: это было полное безумие. Она была частью чего-то ужасного.

Мужчина заводит руки назад, желая расцепить скованные в замок пальцы смертной. Куприянова, протестуя, мотает головой.

— Не думай, что раз я спросил про сон, теперь мы стали с тобой большими друзьями, — кривится Самаэль, стискивая кисти Куприяновой. Та морщится от боли, но терпит, не желая лишаться тепла, исходящего от воина. — Объясни, что произошло, или отпусти, — сдается мужчина, давая девушке выбор.

Саша поднимает голову. Ангел закрывает спиной камин, и свет от огня не освещает лицо смертной. Но он все же умудряется рассмотреть в ее глазах то, чего никогда не хотел более видеть. Она снова умирает. Светлые глаза застилает пелена, еще немного — и она станет похожей на слепую старуху, мечтающую увидеть мир, но не имеющую такой возможности. Мужчина наклоняется вперед, приближая свое лицо к лицу девушки, опускает руки на ее обнаженные плечи, разделяя с ней этот непростой момент.

Куприянова не плачет, опасаясь узреть очередную гримасу отвращения на лице воина. Вместо этого она сама подается вверх и, на самое короткое мгновение коснувшись ресницами щеки Самаэля, утыкается носом в его шею. Он все еще пахнет свежестью, немного прогоревшей древесиной и чем-то таким необычайно человеческим, что заставляет Сашу забыть о его принадлежности к сверхъестественным созданиям.

Девушка расцепляет руки, обвитые вокруг талии мужчины и закидывает на его шею, прижимаясь ближе к крепкому телу. Со стороны это выглядит слишком откровенным, интимным, влекущим за собой нечто большее, но оба об этом и не думают.

— Это было страшно, — шепчет Саша, не ожидая никакой реакции, просто делясь чувствами. — Это было страшно, — повторяет она, закрывая глаза, чтобы ни одна слезинка не попала на кожу мужчины. — Не оставляй меня, — добавляет она отчаянно, но так же тихо, ощущая, наконец, ладони на своей открытой спине.

Самаэль молчит. Он не станет ничего обещать. Он уже говорил ей, что не оставит, значит, не оставит. Ангелы не нарушают своего слова.

***

Я не сплю до утра и, когда Дворецкий приходит с очередным приготовленным для меня одеянием в руках, сижу в облюбованном кресле Самаэля, завернутая в шелковое покрывало по самое горло. Создание некроманта смотрит на меня чуть удивленно, будто не ждал лицезреть мою особу столь рано, но, чуть подняв глаза, замечает воина — и тут же выражение его лица становится полностью бесстрастным.

— Ваш сегодняшний туалет, — он опускает нечто в чехле на кровать и отходит в сторону. — Я принесу завтрак через полчаса.

Уходит, не дождавшись от меня какой-либо реакции. Огонь в камине горел всю ночь, и я пригрелась на одном месте, но нужно встать и пойти переодеться. Мгновение, когда я предстала ночью перед мужчиной почти обнаженной, при свете утра кажется неправильным и постыдным.

Оказавшись в ванной, отпускаю ткань — и покрывало падает к ногам. Отпихиваю его в сторону и снимаю чехол с того, что мне придется сегодня надеть. Благодарность Дворецкому за очередной наряд, более подходящий мне, вызывает еле заметную улыбку. Чуть позже обязательно скажу ему спасибо.

Переодевшись, осматриваю себя со всех сторон, поправляю манжеты перешитой мужской рубашки и поглаживаю рукава из незнакомой мне мягкой ткани. Темно-коричневые брюки, немного широкие снизу, неплохо сочетаются с белым цветом рубашки. Сюда бы еще высокие сапоги и хлыст — можно седлать жеребца. Вместо сапог у меня летние мокасины, потерявшие свой первозданный желтый цвет, хлыст я и в помине в руках не держала, а вместо благородного рысака — мужчина, который оторвет мне голову, если узнает, что я сравнила его с парнокопытным.

Завтрак пролетает быстро. Не задумываясь, заглатываю принесенную пищу, едва ли обращая внимание на то, что оказывается во рту. Помню лишь воду, выпитую после всего, а еще запах корицы. Перед тем, как уйти, Дворецкий все же получает от меня слова благодарности и ту самую улыбку, которую вызвал его презент. Уголок губ создания дергается в ответной улыбке, и мне от этого не становится неприятно. Внутри не поднимается волна отвращения, ведь он помогает мне, так почему я должна чувствовать к нему омерзение?

Самаэль не остается в комнате после завтрака. Рассматриваю открытое окно, в котором скрылся воин, оно очень большое: я могла бы вытянуться во весь рост, если бы встала на подоконник, и еще бы место осталось. Ангел скрылся в непонятно откуда появившемся тумане. Сидеть в одиночестве в спальне не представляется возможным. Непонятно, то ли так еда на меня подействовала, то ли то, что можно передвигаться спокойно, не опасаясь, что подол платья задерется, а может, в этом каким-то образом замешано ночное происшествие, но я открываю дверь и выхожу в коридор.

Здесь ничуть не громче, чем в комнате, где вынуждено обитаем мы двое: человек и ангел. После моего вчерашнего замечания по поводу нехватки освещения тут стало достаточно светло. Все портьеры из темной ткани с окон сняты, также на стенах зажгли подсвечники, и находись я в другой ситуации, определенно восхитилась бы подобным интерьером, почувствовав себя графиней или, на крайний случай, баронессой в своем огромном имении. Оставляю дверь в спальню открытой — на всякий случай — вдруг придется с криками убегать от разъяренной толпы монстров. Люди в кино всегда бывают схвачены именно возле дверей, когда не могут их открыть.

Шум шагов заглушает густой ворс ковра. Был ли он тут ранее? Передвигаюсь вперед, периодически оглядываясь и держась за стену, будто она сумеет меня поддержать. Пальцы пробегают по низко висящим картинам, обводят искусно выполненные вазы, стоящие на деревянных столиках, и незаметно для меня опускаются на ручку двери. Металл теплый, словно его недавно касались. Дверь из красного дерева. Я не разбираюсь в подобном, но откуда-то все равно знаю. Это красивое дерево, благородное и очень дорогое.

Провожу еще несколько раз по двери уже раскрытой ладонью, наслаждаюсь этим прикосновением, гладкостью древесины и почти неуловимым запахом чего-то химического. Пальцы вновь оказываются на медной ручке, и мой мозг, до сих пор занятый подсчетом того, сколько могло бы стоить красное дерево, прояснятся. Надавливаю. Тихий щелчок — и дверь приоткрывается.

— Вам чем-то помочь?

Голос из-за спины. Я не вздрагиваю. Узнаю говорившего и оборачиваюсь. Дворецкий замер в ожидании ответа, смотрит только на меня, ни одного взгляда мне за спину. Никакой тревоги во взгляде, никакой злости, вызванной тем, что я посмела пойти туда, куда не следовало. Для него это само собой разумеющееся любопытство с моей стороны. Да и я сама не чувствую себя пойманной на месте преступления. Конечно, я же наследница Манна. Как легко осознание этого вошло в меня и закрепилось. Еще немного — и я стану ощущать этот старый особняк полностью своим.

— Ничего не нужно. Просто хотела пройтись, устала сидеть в комнате, — поворачиваюсь. — Меня привлекла эта дверь, точнее сказать, завлекла, — очередная улыбка для монстра. — Хочу взглянуть, что там в этой комнате. Можно?

Дворецкий не кивает и не дает своего разрешения. Снова я забываю о том, что теперь это мои владения. Я наследница, а значит, все позволено. Разворачиваюсь, толкаю дверь и ступаю в темную комнату. Создание некроманта оказывается рядом и протягивает подсвечник, а ведь я только подумала его об этом попросить.

— Спальня жены хозяина, — Дворецкий входит следом за мной, не обгоняет, но и не встает рядом. Наличие этого чудовища за спиной должно пугать, но сегодня со мной точно творится что-то непонятное. Его присутствие не страшит меня. — Здесь она принимала своих самых близких друзей и ночевала, когда хозяин отлучался из дома.

Взмахиваю рукой, указывая на окна, и мое движение понимают правильно. Создание распахивает плотные шторы василькового цвета с белой окантовкой. И моим глазам предстает комната, кардинально отличающаяся от общей супружеской спальни.

На кровати отсутствует балдахин, а само основание ложа выполнено из светлой древесины. Здесь тоже есть камин, а рядом с ним стоит туалетный столик, на котором все еще покоятся какие-то баночки и бутылочки. Пара мягких пуфиков и бежевая оттоманка, а еще картины и десяток ваз с настоящими живыми цветами. Провожу ладонью по туалетному столику — никакой пыли.

— Хозяин любил свою жену, — опережает Дворецкий мой вопрос. — Он старался сделать ее жизнь беззаботной, она не должна была ни в чем нуждаться, и ее должны были окружать только красивые вещи. Мы следили за этой комнатой так же, как и за всем домом, меняли цветы каждый день так, как делали это всегда.

Мозг цепляется за последние слова создания.

— Всегда? — белые лилии в перламутровой вазе перестают меня интересовать. — Что ты имеешь ввиду, говоря "всегда"? Вы присматривали за этим домом и в то время, когда некромант с женой здесь жили? Вы и тогда были здесь? Выполняли все обязанности по дому, заменяли прислугу, не таились от других?

— Таились? — единственная бровь создания поползла вверх. — Нам незачем было таиться. Хозяйка любила нас так же, как и хозяин, она просила хозяина создавать больше и больше.

— Но зачем?

Неужели Альфред Манн умудрился найти такую же помешанную жену, каким являлся сам? Ведь любая здравомыслящая женщина ни за что не осталась бы в доме, населенном такими существами.

— Ей было одиноко, — произнес Дворецкий, будто это было чем-то очевидным. — У них с хозяином не было детей, а он часто уезжал по делам, оставив хозяйку одну, и она нуждалась в компании. А что касается посторонних людей, то никто из нас и не думал показываться на глаза чужим. Люди слишком примитивны, чтобы понять весь гений хозяина. Они слишком трусливы.

***

Дворецкий предлагает Саше переселиться в комнату хозяйки, видя, как той она понравилась, но девушка отказывается. Здесь приятно и уютно, но в общей спальне супругов она ощущает себя комфортнее, забыв о том, что когда-то хотела сбежать оттуда, не оглядываясь, хотя это ее желание касается, скорее, всего огромного особняка.

Покончив с осмотром одной комнаты, Куприянова переходит к другой, потом еще к одной и еще. Она не просто проявляет праздный интерес, не просто желает убедиться в том, что за множеством дверей не прячутся другие создания, похожие на Дворецкого, сопровождающего ее. Она исследует свои новые владения. Она, как тот обычный человек, получивший в наследство старый разваливающийся дом и решивший посмотреть, что из развалюхи можно выжать. И, кажется, ей уже все равно, от кого она получила свою «развалюху».

Монстр Манна следует за девушкой, не оставляя ни на секунду. Он дает полный отчет всему, что она видит: количество комнат, сколько в день тратится дров на отопление дома, по каким дням натирается серебро, дабы оно не потеряло свой первозданный вид. И она слушает не так, как делают это из вежливости, а внимательно, переспрашивая, когда становится что-то непонятно. Таким образом они проходят весь второй этаж и половину первого, когда Дворецкий преграждает Куприяновой путь.

— Вам не стоит ходить в тот коридор, — советует существо. — Я ведь говорил вчера, там, за дверью, находятся другие, они…

Он говорит, говорит и говорит, а в Саше поднимается неожиданное, никогда не познанное ею ранее чувство собственничества. Как посмел он запрещать ей что-то? Какое он имеет право, это ее дом. Она наследница Альфреда Манна, и никто не смеет ей указывать.

Дворецкий мгновенно умолк и будто скукожился, когда Куприянова перевела на него взгляд. Не выдав более ни слова, он отошел в сторону, пропуская девушку в новый коридор.

Саша делает шаг за шагом, решительно приближаясь к двери, за которой скрывается оставшаяся часть ее наследства. Тормозит, переводит дух, дотрагивается до круглой ручки, но не поворачивает ее. Замирает.

Под дверью мелькает тень: там кто-то действительно есть. Горло сдавливает, не получается сделать глубокий вдох, дискомфорт ощущается во всем теле, но дверная ручка начинает поворачиваться. Куприянова успевает пожалеть о том, что оказалась здесь, хочет попросить увести ее , но горло продолжает сковывать спазм, и ни звука не вырывается из ее рта. Ручка двигается слишком медленно, а тени под дверью двигаются быстро.

Дворецкий стоит у входа в коридор и ждет. Он видит, как тело девушки пробивает дрожь, и не делает ничего. Он наблюдает, ждет. Они все ждали. Очень долго ждали. И те, другие, тоже.

Щелчок. Дверь открылась. Рука Саши повисла, не решившись на дальнейшие действия. Она затаилась. Тиски на горле ослабли, дышать стало легче, и надо бы уйти, но она не может. Чувствует, что не время. Пора покончить со всем, раз и навсегда. Она наследница Манна, великого некроманта и сумасшедшего гения. Она получит все свое наследство. Каким бы оно ни было.

Даже бой часов слился с тишиной, боясь нарушить этот сакральный момент. Дверь продолжает стоять перед глазами Куприяновой. Дворецкий мысленно подгоняет остальных, осознавая: девушка пока держится, но еще немного — и она может сорваться и вновь убежать под защиту этого неприятного существа, возомнившего себя лучше других.

Саша вздрогнула, когда маленькие, почти детские пальчики появились в щели между дверью и косяком. Обычные пальцы, слегка костлявые, с обгрызенными ногтями, но все же человеческие. Дверь без лишнего звука потянули на себя те, кто находился за ней, а Куприянова и не думала двигаться.

Дверь открылась полностью, и крик, родившийся, было, в один миг, стерся, не успев сорваться с губ девушки. Двое малышей — мальчик и девочка лет шести — смотрели на нее снизу вверх, сцепив ладошки вместе, в свободных руках они сжимали по самодельной игрушке.

— Привет, — вырвалось у Саши первое пришедшее в голову слово. Она ошарашено смотрит на детей, не понимая, что они делают среди жутких созданий. — Вы как тут оказались?

Девушка присела перед малышами, разглядывая их чуть пристальнее, касаясь их, дабы убедиться в реальности увиденного.

— Мы здесь живем, — легко ответила девочка, притискивая сшитую кем-то куклу к груди.

— Живете? — Куприянова не верит своим ушам. Неужели монстры посмели похитить этих малюток? — Как давно вы тут живете? — она все узнает и прикажет Дворецкому вернуть детей обратно их семье.

— Всю жизнь, — подхватывает мальчик. — Мама с папой говорили, мы будем жить вечно.

Девушка падает на задницу, окончательно пораженная. Перед ней не настоящие дети. Их тоже создал некромант. Эти маленькие существа не люди. Монстры в миниатюре. Девочка подошла ближе к сидящей на полу Саше и протянула ей куклу с просьбой:

— У нее немного платье порвалось, не могла бы ты его зашить? Пол, дурак, порвал его, а я говорила ему не трогать.

— Сама дура, — не остался в долгу мальчик, также оказавшись рядом с Куприяновой.

Девушка наблюдала за перебранкой детей, не в силах прийти в себя и встать на ноги. Малыши расходились не на шутку — вот-вот начнут драться. Мальчишка толкнул девочку, вырвав из ее руки куклу, но та треснула обидчика по голове. Как двое маленьких зверят, они бросились друг на дружку, упав на пол и превратившись в комок из рук и ног.

— Прекратите! — попробовала прикрикнуть Саша. — Прекратите сейчас же! — она не является фанаткой детей, но в основном это касается младенцев, так как с ними много хлопот. С шестилетками куда проще. — Хватит!

Куприянова вскочила на ноги, ринулась разнимать драчунов, и в этот самый миг волосы ее всколыхнул теплый поток. Она не успела опомниться, как перед ее глазами оказалась широкая спина воина в неизменном плаще.

— Стой на месте, смертная.

В другой раз Саша обязательно послушалась бы мужчину, но он схватил малышей за шиворот и поднял в воздух, как нашкодивших котят. Девушка не видела лица мужчины, но по округлившимся глазам детей поняла: они напуганы.

— Поставьте детей на место, — с затаенным гневом произнес Дворецкий, оказавшись рядом с ангелом.

Куприянова сама собиралась попросить воина сделать это, но не успела. Из темноты комнаты, вход в которую все так же оставался открытым, стали выходить новые существа. Они шли медленно, чуть переваливаясь с ноги на ногу, шатаясь и шаркая. Это были мужчины и женщины, почти все идеально похожие на людей, за редкими деталями, что сильно бросались в глаза. Саша не могла испугаться, возможности не было, да и времени. Она просто подлетела к мужчине и, схватив его за руку, повисла на ней.

— Отпусти их, Самаэль, — взмолилась она. — Отпусти их, это всего лишь дети, они не опасны.

Малыши примолкли, Дворецкий держался, а толпа из десятка существ приближалась все ближе. Воин смерил девушку неприятным взглядом и сделал так, как она попросила. Дети, оказавшиеся на ногах, бросились под защиту того, кому доверяли. Куприянова не издала ни звука, когда маленькие ручки оплели ее ноги. Все заходит слишком далеко.

***

Мадлен не спала. Она не делала этого уже очень давно. Вернее, она отдыхала и, наверное, все же спала, как настоящий, живой человек, но не помнила этого. Ей не снились сны, и она не чувствовала никакой потребности в них. Ей были необходимы силы, и она закрывала глаза, дабы восполнить их. Засыпала она в этот момент или нет, не так уж и важно для монстра Манна.

В темнице, гробу, а затем в лаборатории она отдохнула на века вперед, готовясь к тому, что её ждет незавидная участь экспериментальной крысы, которой ввели новейший препарат, а потом вспороли, чтобы посмотреть, что стало с ее внутренностями.

Двое ученых пока держались, точнее, держалась одна из них. Эта странная девушка, чей страх Мадлен ощущала, как вкус той прохладной воды с какими-то добавками, что она давала ей пить, никак не выходила у неё из головы. Она не подходила к ней без необходимости и не заговаривала, а женщина понимала, что исчерпала все свои доводы. Ей остаётся ждать. Ждать и думать о том, что стало с ангелами и с той девчонкой, которую эти воины назвали наследницей Манна.

Клаудия рисовала. В десяти шагах от нее на столе лежало, наверное, самое великое открытие человечества, как говорила о себе женщина Андрас, а она рисовала. Выходило непонятно что, не то человек, не то инопланетный гуманоид, стоящий возле собаки ростом с дом, которая примостилась на этой же странице. Но ее успокаивала данная монотонность. Она любовалась получающимися рисунками ничуть не меньше, чем серьезными научными текстами, открывающими для нее нечто новое.

— Клаудия? — мужчина окликает коллегу, касаясь ее локтя, когда она не реагирует. — С тобой все хорошо?

Она не отвечает, пребывая мыслями далеко от лаборатории. Всю ночь она обдумывала тот недоразговор с Мадлен. Она обещала ее спасти и уберечь. От кого? От страшилок из сказок? От мистера Андраса, который станет искать ее, так как она слишком много знает? А может, это от самой Мадлен необходимо защищаться?

От необычной женщины, чьи застаревшие шрамы не спасают девушку от ее больного воображения. Или она совсем спятила, раз допускает, что демоны, действительно, есть и отсюда нужно поскорее бежать. Тодд поднимает глаза от тетради, переводит взгляд на прикованную женщину, а после резко — на охранников за стеклянными дверьми. Один из них смотрит на нее.

— Они не меняются, — пробубнила себе под нос девушка странность, которую заметила три дня назад.

Охранники не уходили от дверей, их не подменяли, они будто не нуждались ни в еде, ни во сне, ни даже в банальном туалете.

— Что ты говоришь?

Оттис суетится вокруг стола, создавая видимость бурной деятельности, только бы мистер Андрас не подумал, что его пора пустить в расход. То, что подобное могут с ним сделать, мужчина давно понял. Не с тем человеком он связался.

— Говорю, надо напоить Мадлен.

Клаудия не ждет от коллеги помощи и отработанными за эти дни движениями наливает в стакан чистой прохладной воды, насыпает в нее немного подсластителя из тех, что сама предпочитает. Она любит сладкое, но старается не злоупотреблять, поэтому соки принципиально не пьет, если только сама их не выжала из свежих фруктов. Вытащив очередную трубочку для коктейлей, двигается вперед под пристальным взглядом того самого внимательного охранника.

— Попей.

Мадлен открывает глаза, как только слышит тихие шаги рядом, а после улавливает запах девушки: последние нотки духов, пот и, если бы отчаяние можно было обонять, ключевым компонентом исходящего от нее запаха она назвала бы именно его. Губы сжимают полосатую трубочку, и создание Манна делает несколько глотков, неотрывно глядя Тодд в глаза.

— Я не знаю, как выбраться отсюда.

Опустив стакан на пол и взяв в руки блокнот, продолжила шептать Клаудия, делая вид, что полностью погружена в очередное обследование подопытной, хотя куда больше — и так почти пять дней на это потратила.

— Ты должна пообещать, что вытащишь меня и Оттиса отсюда.

Она не знает, подслушивает ли их кто-то, и мысленно поблагодарила Мадлен, когда та просто кивнула. Верить первой встречной опасно, но девушка не видит другого выхода. Препарировать женщину она отказывается, а за неповиновение ее определенно ждут не плюшки с маком.

— Вечером я приступлю к основной задаче, поставленной Андрасом. Сделаю тебе укол физраствора, но охране скажу, что это снотворное. Им придется открыть замки на этих наручниках, — она глянула на железные толстые наручи и цепи, идущие от них, — для того, чтобы перевернуть тебя на живот. Они не похожи на тех, кто окончил Гарвард, и лишних вопросов задавать не станут. Дальше придется действовать самой. Больше я ничем помочь не смогу.

Она отошла обратно к рабочему месту, не дожидаясь вопросов, которые могли возникнуть у Мадлен.

— Вечером начнем исследование, — сообщила Клаудия, закрыв тетрадь с рисунками. — Будь добр, приготовь все необходимое, а я пока рассчитаю, сколько кубиков снотворного необходимо нашему объекту.

Оттис с облегчением выдохнул. Тодд заметила, как плечи коллеги расслабились, и чуть не фыркнула от злости. Да, она сама не желала умирать, но становиться убийцей не намерена, и такое открытое удовлетворение от ее слов на лице мужчины вывело ее из себя. Неужели он успел уговорить свою совесть, и она не станет мучить его всю оставшуюся жизнь? Как он будет спать по ночам после того, как вонзит скальпель в тело живого человека?

— С тобой точно все хорошо? — Оттис вновь тронул девушку за руку, и та еле сдержалась, чтобы не дернуться.

— Да, все хорошо, — Клаудия сумела улыбнуться и, закончив собирать бумаги, отправилась к шкафу с медикаментами.

Она не давала себе возможности передумать. Шкаф, запертый на кодовый замок, легко открылся, и девушка вытащила коробку с ампулами и одноразовые шприцы. Руки ее тряслись, и она замерла, сделав несколько глубоких вдохов, прокручивая в голове безумный план.

Еще месяц назад Тодд и представить не могла, что станет нападать на людей. Ампулы с сильным снотворным, которые она держала в руках, будут использованы, вот только не для Мадлен. Клаудия еще раз вздохнула и впервые за многие годы попросила у Бога помощи. Ей она была необходима.

Мадлен провожала взглядом каждое движение девушки, следя за ней из-под полуопущенных ресниц, раздумывая о том, что заставило ее прислушаться к ней. Она знала людей как трусливых и слабых созданий, и пусть она уговаривала Клаудию отпустить себя, не рассчитывала на согласие.

Тодд почувствовала на себе чужой взгляд и обернулась. Женщина полностью закрыла глаза, стараясь не искушать себя. Ей просто нужно снять эти наручники, просто освободиться и тогда… Тогда она спасется и спасет эту ученую, которая так сильно напоминает другую девушку, что сделала неверный выбор.