Глава 8

С самого детства во мне укоренилось убеждение: контролировать свою жизнь невозможно. Я никогда не пыталась повлиять на происходящие события, веря: чему суждено произойти, то случится в любом случае. Это наложило отпечаток на все, что меня окружает. Тетя называла меня маленьким порождением хаоса, когда я в очередной раз отказывалась прибирать устроенный в квартире бардак или получала плохую оценку в школе, потому что не видела смысла готовиться к урокам.

Зачем делать все это, если в конечном итоге все вернется на круги своя? Я вновь разбросаю вещи, а учителя снова и снова станут задавать огромное количество домашних заданий. Сейчас, находясь вдали от цивилизации и от тети, готовой повлиять на меня, я задумываюсь о том, к чему привело меня отсутствие контроля. Неизвестно где, неизвестно с кем и непонятно, что делать. Мне бы сейчас не помешал маленький человечек, который залез бы мне в голову и расставил там все по своим местам.

— Знаешь, мне кажется, я схожу с ума, — на мои слова никак не реагируют, но это не важно в данный момент. — Вот стою здесь и не могу вспомнить ничего из своих снов. Звучит странно, но я никогда не забывала сновидения. Даже самые незначительные детали всегда помнила. Тетя говорила, у меня странная избирательная память. Смеялась и шутила, что лучше бы я так слова учителей запоминала, — губы растягиваются далеко не в улыбке. — А сейчас ничего не помню. Единственное, в чем я всегда была уверена, это в своих снах, а теперь и этой уверенности не осталось. Может, это звоночек? Что все, настал мой конец. Я теряю остатки разума.

Отворачиваюсь от каминной полки — в комнате никого нет. Самаэль ушел пару часов назад, сразу после завтрака. Оставил меня одну. Мне бы забиться в угол и не вылезать оттуда, пока личный телохранитель не вернется, но я этого не делаю. Зачем? Кто тут позволит себе обидеть меня?

Дворецкий так часто повторяет, что мне ничего не угрожает, что я теперь полноправная хозяйка всего, что могу делать, что вздумается. Я верю ему. Глупо доверяться существу, собранному из кусков чужой плоти, но я верю. А другого выбора не остается.

Можно, конечно, еще сбежать. Отправиться в лес, попытаться выйти к городу, найти настоящих людей, все им объяснить, а потом улететь обратно к тете. Надо было сделать это в первый день, когда мысли о контроле не преследовали меня. Когда я была готова отдаться воле случая. Ведь что должно случиться, то случиться. Но теперь это невероятная роскошь. Стать вновь той, кто полагается на судьбу, а не на саму себя. Стук в дверь вынуждает обернуться.

— Войдите.

Дверь медленно открывается. и две детские головы показываются мне на глаза. Дети не входят сразу, ожидая моего разрешения. Вчера Дворецкий, видимо, поговорил с ними и объяснил, что я не желаю их видеть. Точнее, я не желала вчера спать с ними в одной постели. Все же часть рассудка еще сохранена. Ведь я же выгнала этих живых мертвецов из спальни.

— Можно? — хоть Пол и называет себя джентльменом, храбрости задать этот вопрос набралась Анабелль.

— Входите.

При свете дня они вновь похожи на простых детей, немного бледных, с пугающими светлыми глазами, но все же детей. Кто боится детей? Я нет. По крайней мере, так было раньше.

— На улице сегодня прекрасная погода, — светским тоном сообщает девочка, проходя в комнату.

— Пойдем, погуляем, — подхватывает ее брат, ничуть не смущаясь и запрыгивая в кресло, где обычно сидит Самаэль.

Просыпается желание согнать мальчишку с полюбившегося места мужчины, но я не делаю этого. Воин ушел, так почему я должна беспокоиться о нем или о его комфорте. Пускай потом сидит в кресле, нагретом маленьким монстром.

— До обеда еще пара часов, — Анабелль ведет себя все так же учтиво, приближается ближе, не нарушая при этом личного пространства. — Клод сказал, мы можем погулять это время. Если ты хочешь.

Хочу ли я? Не знаю. Я уже ничего не знаю. Дни в этом доме похожи один на другой, с одной лишь разницей: с каждым днем я сама себя не узнаю. Не объясню, в чем именно проявляются эти изменения, но они есть. Я чувствую их. Когда наблюдаю за существами Манна или при нечастых разговорах с Самаэлем. Нечто новое появляется во мне. Нечто противоестественное и неправильное. Наверное, это «неправильное» засело глубоко, потому что я отвечаю согласием на предложение карманных ужастиков и иду к выходу. Какой была бы жизнь, начни я ее контролировать? Она бы не завела меня сюда.

***

На улице теплая погода. Саша помнит, что когда уезжала из дома, на календаре отмечали последние числа августа. Наступил ли сентябрь, она не знает. В этом месте нет календарей, телевизора, интернета или хотя бы завалявшегося радиоприемника. Девушка убирает со лба прядь взмокших волос и думает, что, наверное, на дворе все еще август, так как стоит сильная жара.

— Если ты попросишь, то Дуги покатает тебя на плечах.

Пол радостно прыгает вокруг Куприяновой, предлагая совершить какую-нибудь глупость. Анабелль не отстает от брата, и вот они вместе тянут Сашу на задний двор — к загону с животными.

Местный великан улыбается при виде гостей, и девушку слегка передергивает от вида беззубого рта, широко растянутого, как черная дыра. Она сглатывает, но не отступает назад. Хватит. В конце концов, не проще ли принять неизбежное? Если ее собираются съесть и пустить на опыты, так лучше встречать неприятности с высоко поднятой головой. Она до сих пор с отвращением вспоминает тот день, когда напрудила в штаны. Стыдно.

— Давай, давай, он будет аккуратно, — уговаривает девочка, не выпуская руки Куприяновой из своей холодной ладошки. — Раньше Дуги нас всегда катал. Папа этого не любил, но маме нравилось, потому нам никто не запрещал.

— Ты сможешь достать во-о-он до тех веток на дереве, — мальчишка показывает пальцем куда-то вверх. — Мы можем туда закинуть чего-нибудь, а ты снимешь. А если Дуги тебя еще и подбросит, то до самой верхушки долетишь.

Саша смотрит на исполинское дерево, размер которого сравнится с каким-нибудь небоскребом в городе, и внутри нее все обрывается. Нет. Пускай лучше эксперименты и расчлененка, но не такая высота. Позади нее более не стоит крылатый воин, готовый подхватить в любой момент, а значит, она точно упадет, переломает себе все кости и будет умирать долгой и мучительной смертью.

Нет. Она сейчас же готова отдаться на растерзание чудовищам этого дома. Они-то уж точно сделают все быстро, а после падения, черт его знает, сколько придется мучиться. Она не испугалась, это просто наиболее приемлемый вариант.

— А что это там?

Куприянова попыталась отвлечь детей от их желания показать своей «родственнице», как весело кататься на плечах великана, и указала в сторону дома. На дверь, торчащую словно из земли.

— Это подвал, — приглядевшись, ответил Пол, подбегая к девушке. — Мы туда не ходим. Нам запрещено. Но если ты хочешь, — глаза мальчишки загорелись, — ты могла бы нас туда провести. Там, наверное, жутко интересно. Папа там все дни проводил, а иногда еще и ночи.

— Мама говорила, там нет ничего особенного, — Анабелль остановилась с другого бока от Саши. — Она говорила, папина работа — только для папы. Она говорила, мы не должны ему мешать, иначе он рассердится и накажет нас. Но, может, нам уже можно туда, ведь папы нет, мы никому не помешаем.

Куприянова осмотрела детей, глядя на их заинтересованные мордашки. Они и думать забыли о великане, что ей, несомненно, нравилось. Правда, в подвал она их с собой брать не собиралась, точнее, она вообще туда не собиралась.

Каких два самых распространенных и страшных места показывают в фильмах ужасов? Подвалы и чердаки. Это если речь идет о старинных домах. Есть еще заброшенные психбольницы, лабиринты под землей и темные леса. Сейчас Саша имеет в наличии три необходимые для страшилки вещи: она находилась в лесу, в заброшенном доме и… Нет, все же этих необходимых вещей не три, а больше. Надо попросить Дворецкого пересчитать, сколько всего созданий Манна здесь обитает. Тогда она точно ответит на вопрос: какое количество объектов станет сниматься в ее личном фильме ужасов.

— Сегодня не самый лучший день для похода в подвал, — Куприянова отходит подальше от дома и от загона с животными. Идти домой не хочется, поэтому мозг выдает ей одну подходящую для улицы игру. — Сыграем в жмурки?

***

Оказывается, дети, прожившие пару столетий в доме под присмотром монстров и сами будучи этими самыми монстрами, хранят внутри себя много энергии. Им бы в колесо, как у хомяка, чтобы бегали целыми днями, и к электростанции подключить. Москву смогли бы светом обеспечить. Да что там Москву — всю Россию и небольшую часть Европы.

— Стоп, стоп, стоп!

Выставляю руки вперед и падаю на землю, не удержавшись на ногах. Голова кружится, в ушах шумит, в висках стучит. Разваливаюсь на части. Стягиваю с глаз черную повязку и перевожу дыхание. Заваливаюсь назад и с удовольствием растягиваюсь на траве, подставляя лицо солнечным лучам. Дети тут же оказываются рядом и укладываются возле меня, подперев мои бока своими локтями.

— А мама эту игру по-другому называла, — голос Анабелль ничуть не запыхавшийся, будто они с братом не гоняли меня перед домом последний час. Или больше? Время обеда не пришло? — Она про нее узнала в Испании. У нее название такое смешное, — в подтверждение девочка издала смешок, — «Слепая курица». Мама так и не объяснила, почему курица слепая.

— Ну, «слепая» — понятно, почему. Игроку ведь глаза завязывают, и он ничего не видит, — начинаю новую игру, в которой я якобы знаю все и могу это пояснить. — А вот почему «курица»… Ну, наверное, это у испанцев шутка такая. То есть, игрока называют курицей по той причине, что ему пришлось водить, и это, наверное, нечто обидное. Как-то так.

Да. С такими знаниями, как у меня, только в музей идти — уборщицей — окаменелостям про космос рассказывать: вот эта большая точка — Солнце, а вот эта, поменьше, — Луна, а эти светящиеся штучки — звезды. Гениально.

— Ты интересно рассказываешь, — Анабелль поворачивается и приподнимается на руках, заглядывая мне в лицо. — Расскажи еще что-нибудь.

Никогда не умела ораторствовать. Да и истории из моей жизни детям вряд ли будут интересны. Есть еще книжные истории, но я не большой поклонник книг. Читала что-то, будучи еще в школе, потом Марк подсовывал мне какие-то издания в надежде, что я, наконец, проникнусь печатным словом. Все самое интересное, как раз, и поведал мой друг. Вот, кто умел подать любую историю, как конфетку. Часами могла сидеть и слушать его голос.

— Не знаю я ничего интересного, — вяло отбиваюсь от просьб малышни. — Вам бы книжки пойти почитать, вот где должно быть много занимательного.

— А давай ты нам почитаешь! — вскакивает Пол на ноги. — У папы целая огромная библиотека, он читал нам иногда, когда не был занят. Нет, мы, конечно, и сами можем, — пошел он вдруг резко на попятную, — но все же нам давно никто не читал, — голова его опустилась, голос поник. — А так хочется.

И ведь никак нельзя понять, что передо мной стоит ненастоящий ребенок. Точнее, неживой. Если еще точнее — оживший мертвец. Сколько они с сестренкой пробыли в качестве мертвых, пока их не оживил некромант? Действуют так, словно всю жизнь только и учились, что с помощью своих милых глазок и грустных выражений на лицах манипулировать взрослыми. Но делать ведь все равно нечего, поэтому я соглашаюсь.

Поднимаюсь на ноги, помогаю Анабелль подняться, поправляю ей платье и выбившиеся из кос волосы. Пол теснит сестру в сторону, подставляясь под мои руки. Приглаживаю челку на круглом лице мальчика и в порыве необъяснимой теплоты к монстру чмокаю его в нос, что заставляет мальчика смешно сморщиться. А они не такие уж и холодные.

***

Библиотека, и правда, огромная. Саша входит в помещение, которое полностью заставлено шкафами, что, в свою очередь, сплошь забиты книгами. Здесь запах пыли чувствуется куда сильнее, чем в остальных комнатах. Наверное, ручные существа Манна не сумели справиться с книжной пылью или просто забыли про эту обязанность.

Девушка подносит руку к лицу, прикрывая нос. Дышать становиться неудобно, но Анабелль решает эту проблему. Девочка подлетает к окну, у которого стоит одно кресло и небольшая оттоманка. Свежий воздух сразу же проникает в комнату. Куприянова делает несколько глубоких вдохов, привыкая.

— Какую книгу хотите почитать?

Саша проходит мимо стеллажей с книгами, скользя пальцами по плотным корешкам. Она будто заново узнает их через эти мимолетные прикосновения. Тормозит возле одной из полок, рассматривает расставленные на них книги. Одно издание привлекает ее внимание, но прочитать название она не успевает.

— Вот, — Пол дергает ее за широкий рукав рубахи — очередной наряд, принесенный Дворецким, почти не отличался от предыдущего, разве что в этот раз штаны светло-молочного цвета. — Вот эту книгу папа читал нам, — подсовывает он увесистый том девушке под нос. — Там много сказок. О-о-очень много, — разводит руками мальчишка — стоит Куприяновой забрать у него предложенный экземпляр.

Девушка ухмыляется. Нечто подобное есть и у нее дома, правда, не в такой стариной обложке. «Сказки народов мира». Саша слушала их, будучи маленькой девочкой, сидя под боком у тети и попивая теплое молоко с печеньем. Когда она выросла из сказок, красочное издание отправилось на полку и не вынималось долгие годы. Она помнит, как тетя хотела отдать его соседке, у которой было несколько малышей, но Куприянова не позволила этого сделать. О своих детях она не думала, но книга была дорога ей, это ведь были ее воспоминания.

— Какую сказку прочитаем?

Саша усаживается в кресло. Дети перед ней — на оттоманке. Из окна дует приятный ветерок, света пока достаточно. Не хватает лишь чашки горячего чая и пары шоколадных печенек для полного комфорта. Будто услышав ее мысли, в комнате появляется Дворецкий с подносом в руках.

— Я подумал, вы захотите подкрепиться, — приветственно кивает он и улыбается девушке. — Обед уже готов и, если вы…

— Не стоит, — момент слишком приятный, Куприянова не желает его портить. — Чая вполне будет достаточно.

Существо кивает и, расставив все на кофейном столике, уходит, прикрыв за собой дверь и одарив Сашу напоследок улыбкой. Девушка отвечает ему тем же, сама не осознавая этого.

Дети спешат поухаживать за родственницей и чуть ли не дерутся за право налить Куприяновой чай. Та смеется над ними и, прекратив спор, сама разливает чай по чашкам, передавая их маленьким аристократам, которые держат чашку, слегка оттопырив мизинец правой руки.

Девушка раскрывает книгу на середине и сразу же натыкается на иллюстрацию: нечто вроде черта с вилами в одной руке держит младенца за ногу и длинным языком касается маленькой пяточки. Куприянова сглатывает. Вроде картинка, по ее мнению, совсем не страшная, учитывая, что она видел раньше, но все равно неприятно. Кто мог догадаться нарисовать такое в детском издании?

Дети сидят тихо, вслушиваясь в каждое слово, доносящееся изо рта Саши. Девушка сама настолько сильно погружается в историю, что не замечает ничего вокруг.

История о семье фермера, которая была столь бедна, что отец решился принести в жертву последнего своего ребенка. Вот повествование доходит до места, когда фермер приносит младенца на проклятую гору, где, по слухам, любит бывать нечистая сила. Куприянова надеется на счастливый финал, ведь в ее сказках из детства добро всегда побеждало зло.

— Луна сверкала над головой мужчины, освещая идеально ровную поляну. Единственное дерево, как исполинская гора, нависало над человеком, заставляя его чувствовать себя крошечной блохой. Фермер ступал осторожно, ребенок в его руках не издавал ни звука. Это было…

Девушка переводит дыхание, моргает несколько раз, справляясь с усталостью глаз, а когда возвращается к прерванному рассказу, дыхание у нее перехватывает.

Вместо продолжения истории перед ее глазами — непонятный текст. Она вчитывается в слова, и сердце пропускает один удар. Она начинает листать книгу, ужасаясь увиденным иллюстрациям. Ее глаза скользят по строчкам, пугающим своим содержимым. Пальцы Саши немеют, но она как-то умудряется отбросить книгу в сторону.

Нет никаких сказок.

Она только что прочла инструкцию о том, как оживить мертвого.

Куприянова обращает взор на детей. Ей только что стало понятно, как они появились.

***

Паника. У меня самая настоящая паника. Я забиваюсь в кресло, рассматривая существ перед собой. Снова страх. Что я прочла? Кто додумался поместить подобное в детскую книжку?

— Что-то не так? — неуверенно интересуется Анабелль, смотря на меня с легким испугом.

Нет. Она не может бояться. Такие, как она, не имеют чувств, они ведь не живые. Их существование просто…

— Если ты не хочешь, то можешь не читать дальше, — подключается к беседе Пол, или лучше сказать — маленькое чудовище. — А давай я тебе почитаю, — на его лице расцветает улыбка. — Папа учил нас читать.

Он встает с места и подходит к книге, лежащей на полу. Поднимает ее — она уже открыта. Переворачивает. Я зажмуриваюсь. Тянусь к ушам, дабы закрыть их и ничего не слышать, но дальнейшие слова мальчика вынуждают меня взглянуть на него.

— Это было последней возможностью помочь семье. Конечно, отдавать ребенка нечистой силе не желал ни он, ни его жена, но их оставшимся семерым детям надо было что-то есть. Он взглянул в последний раз на своего мальчика и…

— Что ты читаешь? — мой голос похож на жалкое блеяние овцы. Он издевается надо мной?

— Сказку, — пожимает Пол плечами и смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Здесь он прав. Я, действительно, схожу с ума.

— Дай мне посмотреть.

Протягиваю руку и замечаю, как пальцы дрожат, сильно так дрожат, и унять эту дрожь одной силой мысли не получается. Анабелль глядит на меня слегка заинтересованно. Что, чудовище, подсчитываешь, когда сломаюсь окончательно?

В руках оказывается том. Перевожу взгляд с лиц детей на открытую страницу. Глаза пробегаются по строкам. Ничего нет. Точнее, есть, но всего-то текст сказки. Никаких советов по оживлению трупов. Пролистываю книгу дальше. Ни одной картинки с детально прорисованными человеческими останками. Все чисто. Ничего этого не было. Мне показалось. Возвращаюсь глазами к детям. Я, правда, сошла с ума.

Книга падает на пол во второй раз, и я следом за ней скатываюсь на ковер. Подтягиваю ноги к груди, закрываю голову руками. Этого не может быть. Я не сошла с ума. Я нормальная. Нормальная! Слезы собираются в глазах, но не проливаются, пока пара детских ладошек не опускается на мои плечи.

Убираю руки от головы. Анабелль и Пол стоят возле меня с неподдельным испугом на лице. Чего они испугались? Меня или за меня?

— Ты только не плачь, — жалобно просит девочка, приближаясь еще ближе, опускаясь на коленки и обвивая мои плечи руками.

— Все будет хорошо, — вторит ей братец и повторяет действия сестры. — Мы никому не дадим тебя в обиду.

Сердце сжимается. Пара слезинок все же скатывается по щекам. Утыкаюсь носом в светлую макушку Анабелль, потом целую Пола в лоб. Они, правда, переживают за меня. Те, у кого не должно быть никаких чувств, пытаются утешить меня — взрослую девушку, годящуюся им в матери.

Если все те слова в книге мне привиделись, просто разыгралось воображение, то происходящее сейчас — правда. Я ощущаю холод, исходящий от малышей. И мне хочется их согреть. Выпутываюсь из детских объятий и сама обнимаю ребят, даруя им собственное тепло. Пусть они прожили на этом свете так долго, благодаря безумию некроманта, они все равно дети. И они заслуживают немного тепла.

***

— Смертная!

Саша не ведает, какое количество времени просидела на полу, прижимая к себе парочку лабораторных существ. Самаэль стоит возле окна, перекрывая свет с улицы и сверкает глазами, глядя на девушку и двух монстров. Он уходил подумать. Он не ждал, что найдет девчонку в подобной компании, да еще и в такой ситуации.

— С возвращением, — выдает Куприянова первое, что приходит в голову.

Мужчина не реагирует на ее слова и подходит ближе, подавляя своей воинственной аурой не только девушку, но и созданий Манна. Они отступают назад от Саши, а Самаэль продолжает ступать вперед, не обращая внимание на широко распахнутые детские глаза. Для него они не люди. Не дети. Они творят нечто невообразимое с той, кого ему нужно защищать.

— Самаэль, оставь детей.

Куприянова оказывается перед мужчиной, загораживая от него малышей. Пол и Анабелль долго не задерживаются в комнате. Дверь за спиной Саши хлопает. Она осталась один на один с вечно недовольным воином-ангелом. Не самая приятная компания, учитывая все случившееся.

— Как провел время?

Девушка желает сгладить углы, слегка разрядить обстановку. Пусть мужчина не любит говорить по душам, но Куприянова уверена: он успокоится, если она начнет нести очередную, по его мнению, чушь.

— А я вот тут детям книжки читаю. Знаешь, иногда необходимо немного расслабиться. Хорошая книжка, кстати, очень рекомендую. Познавательная. Появится желание, я даже сама могу ее тебе почитать. Это бы нас сблизило, и вообще.

— Ты не должна сближаться с ними, — сухо произносит Самаэль, не ведясь на отвлеченную болтовню смертной. — Ты оказалась здесь не для того, чтобы подружиться с монстрами Манна. Ты обязана…

— Постой, — перебивает девушка, нахмурившись. — Скажи мне, для чего я здесь? Если не для дружбы с созданиями некроманта, то для чего? Твоя королева успела скинуть тебе сообщения на ангельский мобильный с инструкцией, как и что мне делать?

Ей не нравится тон воина. Она не считает, что совершила нечто противозаконное, за что он может разговаривать с ней подобным образом. Она не на допросе, а он не полицейский, заставший ее на месте преступления.

— Я делаю то, что делаю, и нечего отчитывать меня, как тупую секретаршу, неправильно сварившую кофе, — палец Куприяновой утыкается в крепкую грудь мужчины, скрытую металлическим доспехом. — И для особо одаренных, для тех, кто не торчит тут двадцать четыре часа в сутки, как я, поясняю: те, кого ты сейчас спугнул, — дети. Да, они были возвращены с того света, но они дети. Они живут, дышат, играют, познают мир и они боятся. Боятся тебя.

Лицо Самаэля не выдает ни грамма удивления. Лишь ярость клокочет внутри него, пока он выслушивает поток слов девчонки. Он ищет изменения в лице Саши, то, что убедит его во влиянии дома Манна на нее. Ничего. Ничего с ней не случилось. Она все та же глупая смертная.

— Они не люди

Мужчина нависает над девушкой, сдерживая свою злость. Она выводит его из себя. Заставляет его желать смерти живому человеку. Она ничего страшного не совершила, но он мечтает отправить ее на тот свет и, желательно, каким-нибудь мучительным способом.

— Ты под моей защитой, — он делает шаг вперед, тесня Сашу назад. — Ты будешь делать то, что я говорю, — еще шаг. — Ты станешь выполнять приказ — не приближаться к монстрам — пока не поступит другой, — снова шаг. — И я уничтожу тут все, как только мне это позволят.

Она замирает на месте. Упирается лопатками в стену. Дальше отступать некуда. Воин продолжает сверлить девчонку взглядом. Ждет ее реакции, любой реакции. Он стискивает зубы, когда она неожиданно подается вперед, приподнимается на носки, чтобы быть чуть выше. В другой день его бы это позабавило, но не сейчас.

— Ты не тронешь детей, — спокойным голосом произносит смертная. — Ты и представить себе не можешь, как ценны дети. Они как дар, как подарок. Детей нужно защищать. Их необходимо беречь, — губы Куприяновой растягиваются в гаденькой усмешке. — Хотя, кому это я рассказываю? Ангелу. Откуда вы можете знать, насколько ценны дети, у вас ведь своих нет, — она грубо хватается за пояс мужчины и дергает его на себя. Самаэль инстинктивно делает шаг. — Преподай мне урок биологии. Расскажи, как такие, как ты, появляются на свет? Размножаетесь почкованием? Или твоя королева — как матка в улье, а вы ее по очереди оплодотворяете? — она усмехается, ведя рукой от пояса ниже, останавливаясь у штанов из плотной ткани. – Ты как, полностью мужчина или только в верхней части, а внизу похож на Кена? — Саша облизывает губы, почти касаясь чужого рта. — Скажи мне, ты умеешь лишь злиться или другие человеческие чувства тебе не чужды?

Куприянова обжигает дыханием губы воина, улыбается в последний миг перед тем, как поцеловать его.

Самаэль не реагирует. Он зависает на долгое мгновение, не разбирая происходящего. Этого времени Саше хватает, чтобы проникнуть своим языком в рот мужчины. Она оплетает руками его шею, приближая его ближе к себе. Слабо прикусывает кончик чужого языка, вынуждая среагировать, и усмехается сквозь поцелуй, почувствовав руки на своем теле.

Самаэль с силой сжимает пальцы на талии смертной. Прикрывает глаза лишь на секунду, обдумывая, что делать дальше...

Он отвечает на поцелуй. Совсем неосознанно. Это за гранью его понимания. Ничего подобного никогда не было. Ангелы не испытывают влечения. Они не подвержены людским порокам. Они помнят о семи смертных грехах, один из которых — Похоть. Они выше всего этого. Но…

Он притискивает девушку к стене, повторяя движения ее языка в своем рту. Ярость внутри него перемешивается с чем-то противоестественным. Он разжимает руки, когда ее зубы впиваются в его губу. Привкус собственной крови он не чувствовал уже давно.

***

Как это произошло? Прижимаюсь к стене, сожалея, что не имею возможности хамелеона сливаться с окружающей обстановкой.

Я поцеловала Самаэля? Почему я сделала это? Почему не заткнулась и не пропустила мимо ушей все его слова? Что заставило меня полезть на рожон? С чего вдруг такая всепоглощающая любовь к детям и даже не своим? Это удел безумного некроманта и его жены — беспокоиться о безопасности своих отпрысков из могилы. Я же должна стоять и не рыпаться, пока ангел станет превращать их всех в фарш. Так почему я не сделала этого?

— Это сумасшествие, — от отчаяния ощутимо прикладываюсь затылком об стену и скатываюсь вниз по стене, не смотря на мужчину. — Это помешательство какое-то. Самое настоящее безумие, — поднимаю голову от колен.

Самаэль продолжает играть роль восковой, безжизненной фигуры.

— Я больше не буду, — начинаю оправдываться, стараясь незаметно коснуться своих губ. — Это не повторится, — произношу тверже, проводя языком по зубам в поисках оставшегося привкуса от поцелуя. — Если захочешь меня за это казнить, то давай не сегодня, хорошо? — закрываю лицо ладонями и бубню себе под нос. — Плохой день, плохой день.

Шаги, а затем неясный шум. Вечерний воздух касается кожи. Оглядываю комнату. Я осталась одна. Выдыхаю с облегчением. Он ушел. Ушел и не убил. А за такое вообще убивают? В какой части Уголовного кодекса России указано — какое наказание следует за развратный поцелуй с воином света? Я же ему в рот языком залезла.

Черт! Черт! Черт! Кто просил? Кто дергал? Где обещанный с утра контроль? Почему я снова отдаюсь воле судьбы и лезу целоваться к мужчине, чьи мысли обо мне идут рука об руку со смертью и членовредительством? Никогда не замечала за собой склонности к мазохизму.

Встаю на ноги. Отряхиваю несуществующую грязь со штанов. И что теперь делать? Надолго Самаэль ушел? Я таки добила его своим поведением и осталась в доме один на один со своими кошмарами. Как быть дальше?

— Все хорошо?

Подпрыгиваю на месте от заданного вопроса. Поворачиваю голову: Дворецкий стоит в метре от меня. Совсем близко. Еще немного — и будет так же близко, как покинувший меня мужчина. Ком поднимается к горлу. Не думать об этом. Просто не представлять этого.

— Все нормально, — отвечаю как можно спокойнее.

— Будете ужинать?

Он слегка склоняет голову набок в ожидании моего решения. Его единственный глаз внимательно рассматривает меня.

Я ведь еще не ела. Пила лишь чай. Обычный чай. Сглатываю. Тогда почему во рту горький привкус полыни? Не знала, что Ангелы травоядные.

***

Идти домой нельзя. Клаудия забирается на старую продавленную постель и обхватывает руками ноги. Мадлен оставила ее одну, пообещав вернуться.

Тодд разглядывает место своего вынужденного пребывания и вздрагивает от каждого шороха. Девушка старается не думать о том, кто может производить такой шум. Крыс и мышей в подобных местах достаточно.

Заброшенное здание: всюду разбросаны чужие вещи, куски обоев свисают со стен, штукатурка сыплется с потолка. В пустое от стекла окно пробирается ночной ветер, холодя обнаженную кожу рук. Тонкий халат не согревает Тодд. Она дрожит и молится, чтобы ее неожиданная знакомая вернулась побыстрее.

Их, наверняка, ищут. Не могут не искать. Клаудия вспоминает о том падении из окна на крышу автомобиля. Сколько прохожих могли видеть их? Сколько из них запомнили ее и сумеют показать направление, в котором ушли странная девушка и полуобнаженная женщина? Имеется ли у демонов острый нюх, по которому они определяют местоположение своих жертв?

Тодд усмехается. Демоны. Она так просто рассуждает об их способностях, словно всегда с такими общалась. Будто не отрицала еще неделю назад их существование. Не доказывала этого своему коллеге.

Оттис. Они убили его. Она спаслась, а он нет. Она ведь самолично все это затеяла. Мадлен, конечно, ее подталкивала, но она могла отказаться, и тогда Оттис остался бы жив. Она в ответе за его смерть. Не смогла уберечь. Не помогла.

— Здесь есть кое-какие вещи, — женщина входит в комнату и бросает на постель рядом с девушкой кучу тряпья. — Можешь подобрать себе что-нибудь. Сейчас ночью уже не так тепло.

Девушка переводит взгляд на монстра Манна. Вновь жалкая усмешка проскальзывает на ее лице.

Монстр Манна. Сказка. Не живой и не мертвый. Она сбежала не с человеком. Она сбежала с монстром. Позволила женщине стать вершителем ее судьбы. Ведь она могла бросить ее там на растерзание этим чудовищам. Могла оставить как приманку, но не сделала этого. Почему?

— Нужно осмотреть раны, — подает голос Клаудия, спуская ноги с кровати на пол, поправляя платье.

— Не нужно, — отвергает ее помощь Мадлен, отворачивается и морщится от боли.

Она, конечно, не человек в классическом смысле этого слова, но боль чувствует, и это не дает ей покоя.

— Я принесла немного поест, —отходит женщина от темы, оставляя на старом облупившемся стуле бумажный пакет. — Все, что удалось найти.

Девушка переводит взгляд на принесенный пакет. Потом на женщину. Её спина чуть сгорблена. Профессия Тодд не заключается в лечении людей напрямую, она занимается исследованиями, но общий медицинский курс проходил каждый в их университете. И она знает, когда человеку плохо.

— Я все же хочу посмотреть на твои раны, — они пережили вдвоем такое, после чего грех не перейти на «ты».

Не слушая никаких возражений, девушка поднимается с постели и приближается к женщине. Касается её руки, скрытой чужой кофтой. Мадлен отдергивает руку и оглядывается на девушку.

Клаудия страшится, что она откажет ей в какой-нибудь грубой форме, но пытается скрыть это. Ее хороший знакомый практикующий хирург учил: нельзя показывать свои эмоции пациентам, они должны видеть, что ты уверен в себе и в своих действиях, только так они смогут довериться тебе. Если монстр Манна и увидела в ее глазах сомнение, то не показала этого.

Мадлен бредет к кровати и усаживается на самый край. Снимает кофту и замирает в ожидании. Никто еще не помогал ей. Она всегда была сама за себя после того, как вернулась из мёртвых. И поэтому ей непривычно принимать чужую помощь. Показывать свою уязвимость.

Пока девушка возится с найденной аптечкой, женщина рассматривает ее исподлобья. Она не ошиблась в ней. Учённая оказалась сильнее, чем Мадлен предполагала. Была ли такой же сильной та, кого она видела в последний раз перед боем? Сумела ли наследница Альфреда выжить, или Мадлен вновь осталась одна, лишившись последнего носителя крови Манн?

Клаудия присаживается за спиной Мадлен. Зажигает несколько свечей, про себя сетуя на отсутствие электричества. Засохшая кровь покрывает тело женщины, как пленка. Самые глубокие раны продолжают кровоточить, но не так обильно. Она возвращается к раковине в углу комнаты, загадывает желание и открывает кран. Что-то в глубине труб шумит, кран начинает плеваться ржавчиной и через минуту Тодд подставляет небольшую пластиковую посудину под тонкую струйку не самой чистой воды.

Влажная ткань смывает кровь с тела. Клаудия действует осторожно, дабы не причинить боли. Мадлен никак не реагирует на ее прикосновения, не издает ни звука, но девушка замечает мелкую дрожь. Аптечка скудная, большинство оставшихся препаратов давно просрочены, и Тодд радуется, что ей не придется ничего зашивать.

Женщина терпеливо дожидается конца всех медицинских процедур, прикрыв глаза от усталости. Она ошиблась. Она не настолько хорошо отдохнул в стенах лаборатории, как ей казалось. Или это схватка с демонами и побег её так вымотали? Чужая рука ложится на плечо Мадлен, выдергивая из засасывающего омута.

— Я закончила со спиной, — проговаривает Клаудия шепотом. — Теперь необходимо осмотреть грудь и живот, я видела, как…

Мадлен не дает ей договорить, а просто выполняет просьбу. Встает на ноги, поворачивается к девушке и замирает. Не смотрит на нее. Выглядывает на улицу через не застекленное окно. Она привыкла к подобным местам, хотя и помнит о том, каково было жить в большом, красивом доме.

Бывало, Мадлен заносило в края и похуже этих. В горах и лесах не встретишь дорогих пятизвездочных отелей, так что заброшенный дом для неё почти курорт. Да и зачем монстру удобства, она борется с демонами, стараясь оправдать своё противоестественное существование и ей некогда расслабляться.

— Что будет дальше? — задает Тодд интересующий ее вопрос, убирая в сторону емкость с водой.

— Нас ищут, — подтверждает женщина догадки девушки. — Ты останешься здесь, пока я не найду способ выйти на ангелов и не поговорю с их королевой, это…

— Ангелов?

Клаудия удивлена, хотя с чего бы это. Она с монстром Манна скрывается от демонов, так отчего же во всем этом безумном уравнении не появится и ангелам?

— Они сражаются с демонами, — коротко отделывается от вопроса ученой Мадлен, не вдаваясь в подробности. — Они помогут тебе скрыться, и ты будешь в безопасности. Приспешники Андраса тебя не найдут.

— А как же ты? — неосознанно для самой себя девушка подается вперед к собеседнице.

— У меня есть дело, — Мадлен приближается к окну. — Мне необходимо найти одного человека. Важного человека.