Глава 12

Когда часы показали половину четвертого, князь оторвался от чтения.

—Алиса Арсеньевна, к сожалению, я вынужден оставить вас. Дела, — Воронцов поднялся. — И вам бы посоветовал заканчивать.

—Я не задержусь, — пообещала я, стараясь не обращать внимания на слишком внимательный взгляд князя. — Даже если я останусь в библиотеке на всю ночь, то не успею прочитать все, что принес служащий. Ваше сиятельство, если у меня есть пропуск, могу я завтра утром посетить архив без вас? — осторожно поинтересовалась я, наблюдая, как Воронцов снимает с вешалки пальто.

—Конечно, если у меня получится, то завтра встретимся в библиотеке, — у двери Максим задержался, обернулся. — Алиса Арсеньевна, и прошу вас, будьте осторожны.

Голос его прозвучал с такой внезапной, неподдельной тревогой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Воронцов вышел, плотно притворив за собой дверь, а я сидела и слушала звук его шагов, чувствуя, как кулон на груди пульсирует сильнее обычного.

«Он догадывается, что „Сердце Феникса“ у меня, и, возможно, знает о кулоне даже больше, чем показывает. А еще предлагает помощь. Довериться? Что я теряю? А вдруг… Максим и правда поможет».

Кулон отозвался вибрацией, будто соглашался со мной.

Я вернулась к чтению, но мысли возвращались к Максиму.

«Если все пойдет не так, как нужно, то я могу ведь снова вернуться…» Сжала кулон, ощущая пальцами его жар. «Огонь моя сила, и с каждым днем я чувствую, как становлюсь сильнее. Но об этом князю говорить необязательно».

Сейчас главное — информация. Я осторожно, словно прикасаясь к раскаленному железу, открыла папку с грифом «Секретно». Бумаги внутри пожелтели от времени, некоторые осыпались по краям, и мне приходилось переворачивать листы с величайшей осторожностью, боясь повредить хрупкую бумагу. Казни, расследования, доносы — все это было описано сухим канцелярским языком, но за каждой строчкой вставала чья-то трагедия.

Первое, что бросилось в глаза, — даты. Сто пятьдесят лет назад, восемьдесят, сорок… Донесения шли неравномерно, словно кто-то фиксировал лишь те случаи, которые считал особо важными.

Я углубилась в чтение, и чем дальше, тем холоднее становилось у меня внутри. Дела о магах огня — так это называлось в документах. Сотни имен, многие из которых я встречала в генеалогиях угасших дворянских родов. Их обвиняли в ереси, в связях с темными силами, в попытках подорвать устои государства и церкви. Магов пытали, затем наносили удар клинком из обсидиана, после… сожжение.

Читать протоколы допросов оказалось тяжелее всего. Особенно те, которые вели инквизиторы:

«Вопрос: Признаете ли вы, что принадлежите к роду, издревле практикующему огненную магию, запрещенную церковью и государством?

Ответ: Я признаю, что во мне течет кровь моего рода. Но я не причинял вреда людям.

Вопрос: Лжете. Свидетели видели, как в вашем присутствии самовозгорались свечи, а пламя в камине плясало, повинуясь вашей воле.

Ответ: Это было непроизвольно. Я не управлял огнем, он сам откликался на мои эмоции.

Вопрос: Кровь ваша — проклятие, которое необходимо выжечь. Назовите имена других выживших членов вашего рода, и, возможно, Творец смягчит вашу участь.

Ответ: Моя семья погибла, я остался один.

Вопрос: Прекратите врать! Ваша сестра бежала и скрывается под чужим именем. Где она?

Ответ: Я не знаю. И даже если бы знал — не сказал бы вам, палач в рясе».

Я перечитала эти строки трижды, прежде чем осознала их смысл. Братство планомерно уничтожало магов огня. Не осталось никого… Мы, Каравеллы, выжили благодаря хитрости прадеда, и все равно нас нашли.

Дальше шли описания пыток. Сухие, протокольные строки, от которых у меня потемнело в глазах. «После третьего применения обсидианового артефакта допрашиваемый потерял сознание. Магический фон снизился до нуля». «После пятого применения допрашиваемый не реагирует на огонь свечи, поднесенной к коже. Магические способности, по-видимому, полностью подавлены. Теперь можно нанести удар обсидиановым ножом».

Я закрыла папку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Они пытали… обсидианом, выжигая магию. А потом… Я смотрела на пожелтевшие листы и не могла пошевелиться. Слезы текли по щекам, но я их не замечала. Так было жаль всех. И как же в этот момент я возненавидела Братство Пепла. Они сожгли магов без жалости, как и меня.

«Сердце Феникса» горело теперь почти нестерпимо, словно разделяло мою боль и ярость. Я положила ладонь на грудь, где под платьем прятался артефакт, и почувствовала, как жар разливается по телу, наполняя силой.Воздуха не хватало — стены кабинета давили, потолок нависал, а перед глазами все еще стояли сухие строчки протоколов. Оставаться здесь я больше не могла. Вскочила так резко, что стул едва не опрокинулся, и, хватая ртом воздух, почти выбежала в коридор. На улицу. Немедленно. Чтобы вдохнуть свежего воздуха и ощутить себя… живой.

Выйдя из библиотеки, я увидела Журина. Он стоял у входа, осматривая прохожих, а при моем появлении оживился.

—Алиса Арсеньевна! Едем в гостиницу?

Я кивнула и позволила усадить себя в карету. Всю дорогу до «Трактира Ветра» я молчала, глядя в окно на кутавшихся прохожих. Ветер стих, но ощущалось приближение зимы. Тринадцать дней осталось до пожара в мастерской отца. Я смогу его спасти. Никто мне не помешает.

* * *

Трактир к четырем часам дня заполнялся народом — купцы, приказчики, мелкие чиновники спешили перекусить и обсудить дела за кружкой горячего сбитня. Гул голосов, звон посуды, стук ножей и чей-то приглушенный смех смешивались в привычный шум, который Лебедев любил — в таком шуме удобно было оставаться незаметным. Павел плотно отобедал, и сейчас перед ним на столе дымилась кружка чая и стояла тарелка с ватрушками. Однако к еде он не притрагивался, лишь машинально крошил румяный бочок калача, превращая его в груду мякиша.

Советник не торопился, скоро должен был появиться князь.

«Легок на помине». — мелькнула мысль у советника, когда Воронцов вошел в общий зал, окинул взглядом присутствующих и направился в дальний угол, где заметил советника.

—Ваше сиятельство, — Лебедев поднялся. — Рад видеть. Прошу, присаживайтесь.

Максим сел напротив, снял цилиндр, положил на край стола. Слуга, возникший из ниоткуда, бесшумно налил чаю и исчез, также неслышно.

—Что такого срочного, что вы выдернули меня из библиотеки? — Воронцов не стал тратить время на любезности.

Лебедев поморщился, будто от зубной боли, но сдержался. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о его подчиненном положении, особенно таким тоном.

—Княгиня интересуется, как продвигается ваше… знакомство с Горской. Есть ли результат?

—Я привез ее в столицу. Какой еще вам нужен результат? — Максим приподнял бровь. — Сегодня вот возил в библиотеку. Горская хочет побольше узнать о роде Каравелла.

«Скорее, она ищет важную информацию. Девица вовсе не глупа», — хмыкнул про себя советник.

—Кулон, ваше сиятельство, — напомнил Лебедев, понизив голос до шепота. — Княгиня желает знать, носит ли девица тот самый артефакт.

Воронцов откинулся на спинку стула, затем сделал глоток чая. Не торопясь, словно обдумывал свой ответ. Секунды тянулись, и Лебедев уже начал нервничать, приписывая паузу симпатии князя к девице.

«Вот сейчас и проверим, насколько можно вам доверять, ваше сиятельство». — подумал Павел.

—Видел я кулон, — наконец произнес Максим. Голос его прозвучал ровно, без тени эмоций. — Когда она поправляла воротник. Только вряд ли это то, что вы ищете. Камень там темный, почти черный. Оправка серебряная, старинной работы.

Лебедев слегка подался вперед, прищурился.

—Темный? Вы уверены? Княгиня говорила о желтоватом камне, о золоте.

—Возможно, у нее их несколько, — пожал плечами Воронцов. — Или вы ищете не то. Я передал то, что видел. А дальше решайте сами.

Советник откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу. Новость была неприятной. Если кулон не тот, весь план летит к чертям. Но Лебедев привык проверять.

—Что ж… благодарю за сведения, ваше сиятельство. Княгиня будет разочарована, но это уже детали. — Он изобразил любезную улыбку. — И тем не менее она намерена пригласить Алису Арсеньевну на чай. Завтра в шесть. Вы окажете нам любезность, если доставите девицу? Скажете, что княгиня желает познакомиться с дочерью талантливого изобретателя.

Воронцов допил чай, поставил кружку на стол.

—Хорошо. Завтра после обеда я привезу ее к Марине Алексеевне.

—Вот и славно. — Лебедев потер руки. — И, ваше сиятельство… будьте готовы к тому, что после этого визита девица Горская может несколько изменить свои планы.

Максим кивнул, поднялся, надел цилиндр.

—Я вас понял. Если это все, позвольте откланяться.

—Ступайте, ваше сиятельство. И помните: княгиня умеет быть благодарной.

Лебедев смотрел вслед удаляющейся фигуре Воронцова, и улыбка сползала с его лица, сменяясь задумчивым прищуром. Врал князь или говорил правду? Это предстояло выяснить.

Несколько часов спустя, когда на Мироград опустились сумерки, за окнами кареты поплыли редкие огоньки окраин, где дома бедняков жались друг к другу, а фонари горели через один. Карета советника мерно покачивалась на дорожных ухабах. Откинувшись на бархатную спинку сиденья, Лебедев скользнул взглядом по своему спутнику. Тот сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и только ноздри его длинного, острого носа хищно раздувались, втягивая воздух, пропахший плесенью, прелыми листьями и чем-то еще, неуловимо горьким, что тянуло с улицы.

В дорогой карете советника Нюхач смотрелся так же уместно, как дворняга в великосветской гостиной, но Лебедев умел не замечать неудобного, когда дело касалось работы.

—Согрейся, — Павел кивнул на фляжку в боковом кармане кареты. — Промерз небось, пока ждал.

Нюхач отрицательно качнул головой, не сводя с советника взгляда. Этот человек умел сохранять выдержку и не тратил слов попусту. За что Лебедев его и ценил.

—Хорошо, тогда к делу. — Павел сунул руку во внутренний карман пальто, извлек бархатный черный мешочек, стянутый серебряным шнурком, и достал из него небольшую вещицу. На ладони лежал темный кристалл, размером с крупную сливу, опутанный тончайшей серебряной нитью, которая слабо светилась даже в полумраке кареты.

Нюхач подался вперед, разглядывая артефакт. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — смесь восхищения и опаски, исходящих от человека, понимающего, какая сила лежит на этой ладони, — и советник понял: тот оценил вещицу по достоинству.

—Узнаешь? — усмехнулся Лебедев и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Таких во всей империи штук пять, не больше.

Советник убрал кристалл в мешочек и отдал Нюхачу. Тот взял его с осторожностью, которую проявляют люди, привыкшие иметь дело с дорогими вещами, способными убить при неправильном обращении, и быстро, почти незаметным движением, спрятал во внутренний карман сюртука.

—Своему человеку объясни, как пользоваться. — Павел говорил ровно, словно диктовал меню на званом обеде. — Активируется касанием, и так же, касанием, артефакт прекратит запись. Как будет готово, отправишь записку с посыльным в трактир «Золотой орел». Я там обедаю каждый день, мне передадут. А вечером встретимся на этом же месте, как и сегодня.

—Объект? — коротко спросил Нюхач.

—Священник Никодим. Служит в церкви при Нижнем Кроме. — Лебедев поправил манжету, выглянул в окно на проплывающие мимо огни вечернего Мирограда. — Тот самый, у которого техник из Нижнего Крома исповедовался перед смертью.

Нюхач кивнул — он уже знал эту историю, Лебедев позаботился, чтобы до него дошли нужные сведения.

—Завтра вечером Никодим будет в кабаке «Разгуляй». Это в Нижнем Кроме, на окраине, место дрянное, но он там каждый четверг бывает. — Лебедев поморщился — сама мысль о подобных заведениях вызывала у Павла брезгливость. — Твой человек пусть подсядет к нему, сыграет старого знакомого, который тоже при церкви состоит. Пусть назовется дьяконом из другого прихода, скажет, что переводят его в Нижний Кром, вот и пришел разведать обстановку. Лесть все любят, даже священники.

Карету резко тряхнуло на очередной колдобине, но Лебедев даже бровью не повел.

—Задача такова: раскрутить священника на разговор о смерти техника. О том, что тот рассказал на исповеди. О приказах архиерея Валериана. Всё, что удастся вытянуть, — записать. Понял?

—Понял, — голос Нюхача прозвучал глухо, но твердо. — А если священник упрется?

Советник усмехнулся — холодно, одними уголками губ.

—Тогда пусть давит на жалость. Или на страх. Есть же в твоей команде люди с подвешенным языком. Если же совсем ничего не выйдет… — Павел выразительно взглянул на собеседника. — Пусть пригрозит, что церковное начальство узнает о его слабости к выпивке. Никодим этого боится пуще смерти.

Нюхач снова кивнул, принимая информацию к сведению.

—Предупреди своего человека, — добавил Лебедев, когда карета остановилась на темной улице, где Нюхачу полагалось выйти. — Если мы получим признание Никодима… — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику. — Орден не поскупится.

Нюхач уже взялся за ручку двери, но замер.

—А если сорвется? — спросил он.

Лебедев откинулся на спинку сиденья, поправил бобровый воротник.

—Тогда ты лично проследишь, чтобы твой поверенный больше никому ничего не рассказывал. — В его голосе не было угрозы — только констатация факта.

Нюхач резко обернулся, и в его глазах мелькнуло понимание — не страх, нет, а именно осознание правил игры, которые он принял в тот момент, когда впервые согласился работать на советника.

—Доложу, если что. Но сорваться не должно.

—Доложи. — Лебедев кивнул на прощание. — Ступай.

Дверца кареты захлопнулась, и экипаж тронулся, увозя советника в ночь. Лебедев, оставшись один, позволил себе наконец расслабиться. Усталость тяжелым грузом осела в плечах, он на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как мерное покачивание кареты убаюкивает, усыпляет бдительность. Но мозг продолжал работать, перебирая варианты, прокручивая в голове возможные развития событий. Операция входила в решающую фазу. Если всё получится, Валериан получит неожиданный удар оттуда, откуда не ждет. Лебедев усмехнулся своим мыслям. Архиерей слишком долго чувствовал себя в безопасности, слишком уверовал в свою неуязвимость. Пора напомнить ему, что даже у Братства есть слабые места. Воронцов завтра доставит Горскую к княгине, а там… уже выяснится, что за кулон у девицы.