Глава 14

Отец с Яковом после завтрака отправились на встречу с купцом Третьяковым в карете дядюшки, а мы с Григорием Львовичем, примерно через час, — за платьем. Параша попросилась ехать с Юркой, и я разрешила, тем более предстоял серьезный разговор с Григорием Львовичем. Служанка вспорхнула на козлы с такой радостью, словно на ярмарку едет, а не за платьем для барышни. «Ладно, — подумала я, — хоть не будет подслушивать».

Пятое ноября в Мирограде выдалось солнечным и безветренным. Словно последний месяц осени решил порадовать жителей перед грядущими на город холодами. Столица шумела, гудела, переливалась красками и звуками. Экипажи, извозчики, разносчики с лотками, дамы в теплых пальто, господа в цилиндрах — все это мелькало за окнами кареты, пока мы ехали по набережной. Но я ничего не замечала. Все мысли были о предстоящей беседе с помощником отца. С чего начать? И стоит ли упоминать о кулоне и о том, что я вернулась в прошлое на три года назад?

—Пусть у меня нет дочери, Алиса, но я знаю, где можно купить прекрасное платье для барышни, — заверил меня помощник отца и велел Юрке ехать на Морскую улицу. Ее так назвали, потому что раньше здесь жили моряки. Город постепенно разрастался, и теперь это место было полно различных дорогих магазинов.

—Григорий Львович, — сказала я, когда мы проехали набережную. — Я хочу с вами серьезно поговорить. Я знаю, вы всегда были другом нашей семьи, и если кому я могу довериться, то только вам.

Сахаров удивленно взглянул на меня, а я расстегнула верхнюю пуговицу платья и достала «Сердце Феникса». Камень на солнце вспыхнул темно-золотым огнем, и Григорий Львович даже прищурился.

—Откуда он… у тебя? — его голос дрогнул.

—Вы знаете, что это, — я не спрашивала, а утверждала. И все же мне трудно было признаться, что кулон вернул меня в прошлое.

—«Сердце Феникса», родовой амулет вашей семьи, — охрипшим от волнения голосом произнес Сахаров. — Но я не понимаю… Последний раз я видел кулон… еще до твоего рождения.

Он замолчал и отвел взгляд к окну, словно пытаясь совладать с собой. На скулах его заходили желваки. Мне показалось, что сейчас он откажется отвечать.

—У кого? — с надеждой спросила я, молясь, чтобы он не замкнулся.

Григорий Львович медленно перевел на меня глаза — и во взгляде его была такая мука, что я похолодела.

—Как ты похожа на Елену, — неожиданно выдал помощник отца. — Так же прямо смотришь, так же требуешь ответов. Елена… она была как огонь. Живая, теплая…

—Ответьте мне, — перебила я Сахарова. — У кого вы видели этот кулон?

Григорий Львович поднял на меня глаза — и я увидела в них слезы.

—Твоя мама носила «Сердце Феникса», — начал он тихо, почти шепотом. — А ей передал отец. Марку он не доверял, говорил, что сын слишком импульсивный и может наломать дров.

Я замерла, не веря своим ушам. Если кулон был у мамы, то как он попал в руки Того, Кто в Тени? И Григорий Львович… мог узнать о моем спасителе лишь перед казнью? Ему отдали «Сердце Феникса», чтобы он любым способом передал его мне в руки… для моего спасения. Ну, а кто говорил, что будет легко? И если огненные маги истреблены, то и Тот, Кто в Тени, вполне может быть человеком. Но зачем ему спасать меня? Даже если я предотвращу пожар в мастерской, не думаю, что Орден на этом остановится. А купеческая дочь Алиса Горская не способна уничтожить «Черного Феникса». Братство замешано? Вряд ли, они стремятся всеми способами стереть с лица земли семьи магов. Тогда кто?

—Кулон, — выдохнула я. — Что вы знаете о нем? Есть какие-то правила пользования?

—К сожалению, Алиса, я не могу тебе помочь, — покачал головой Сахаров. — Мне лишь известно, что родовой артефакт служит только роду Каравелла. В руках любого другого человека он будет просто красивым камнем.

Григорий Львович подался вперед и дотронулся до моей руки.

—Только не показывай кулон никому. Если его заметят, хм, те, кто разбирается в таких артефактах, ты окажешься в опасности.

—Что вы имеете в виду? — тихо спросила я.

—Начнут задавать вопросы, привлекут внимание к вашей семье. А это сейчас ни к чему, — Сахаров слегка сжал мои пальцы.

Я не ответила, и так все было ясно. Орден пытался уничтожить мастера Горского, а кулон может стать рычагом давления в их руках. И тогда никакие полезные связи нас не спасут. Жаль, что Григорий Львович не помог мне, а я так надеялась хоть немного приоткрыть завесу тайн.

Когда карета остановилась, Юрка спрыгнул с козел, чтобы открыть мне дверцу. Я ступила на мостовую, слегка щурясь от яркого солнца. Прошлая Алиса обожала примерки и покупки новых нарядов, настоящая — мечтала поскорее закончить, чтобы успеть еще съездить в библиотеку.

Мы обошли с десяток магазинов, пока я наконец не выбрала платье — темно-синее, с серебряной вышивкой по корсажу и рукавам, строгое, но изысканное. Именно то, что нужно для визита к княгине: не вызывающее, но достойное. Григорий Львович одобрил мой выбор, сказал, что синий цвет подходит к моим глазам.

После всех примерок и хождений по магазинам голова шла кругом. Карета мерно покачивалась, увозя нас от блестящих витрин модных лавок в сторону гостиницы. Я смотрела в окно на проплывающие мимо особняки, на спешащих по своим делам горожан и вдруг заметила в просвете между домами золотые купола, уходящие высоко в серое небо, Собор Всемилостивого Творца, главный храм Мирограда.

—Григорий Львович, — окликнула я задумавшегося спутника. — Зайдем на минутку в собор. Давно там не была.

Помощник отца удивленно вскинул брови, но спорить не стал, только крикнул Юрке. Через минуту мы уже стояли перед массивными дубовыми дверями, украшенными искусной резьбой. Где-то высоко под куполом пел невидимый детский хор.

—Зачем тебе? — тихо спросил Григорий Львович, когда мы поднимались по каменным ступенькам.

Я и сама не знала. Просто ноги сами принесли меня сюда. Может быть, хотелось попросить у Творца сил для разговора с княгиней.

—Просто так, — ответила я. — Посмотрю и выйду.

Я на мгновение замерла, разглядывая золотые купола, которые взмывали в голубое небо, словно пытались пробить его насквозь, достать до самого Творца. Стены собора из белого камня, чуть тронутого въедливой столичной копотью, помнили не одно столетие. Узкие окна с витражами таинственно мерцали в солнечный день.

—Красиво, — выдохнула я.

—Величественно, — поправил Григорий Львович. — Красота здесь другого рода. Не та, что радует глаз, а та, что заставляет душу трепетать.

Он был прав. От этого здания веяло не уютом и покоем, а силой. Древней, суровой, непреклонной силой, которая не прощает слабости.

Мы вошли внутрь, и я замерла на пороге, пораженная величием. Высочайшие своды терялись в полумраке, колонны уходили ввысь, словно стволы каменных деревьев, а в приглушенном свете паникадил тускло поблескивали иконы. Где-то в глубине собора мерцали огоньки свечей. Тишина здесь была особенной, давящей на уши. Молчаливые люди смиренно молились у ликов святых, выпрашивая у Творца милость. Вот и я пришла просить… А кто-нибудь хоть раз приходил в храм, чтобы поделиться радостью, поблагодарить Отца нашего? Или мы вспоминаем о Нем, лишь когда нам требуется его помощь?

Я сделала несколько шагов вперед, вглядываясь в лики святых. Григорий Львович остался у входа, видимо, из уважения к моему желанию побыть одной. Подошла к подсвечнику. Он стоял у массивной колонны, покрытой фресками, которые почти стерлись от времени — только руки святых еще тянулись куда-то из темноты. Подсвечник был чугунный, кованый, с множеством ячеек, где догорали и теплились тонкие восковые свечи.

Служка, сухой старичок в темном подряснике, протянул мне свечу — тонкую, длинную, чуть желтоватую. Я взяла ее и поднесла к соседней, уже горящей, и огонь лизнул фитиль, разгораясь. Пламя отражалось в золоте окладов, играло бликами на темном дереве, и я вдруг почувствовала, как кулон на груди отозвался тихим теплом. Мы с огнем — одно целое. Даже здесь, в святом месте. Я поставила свечу в свободное гнездо и замерла, глядя, как пламя выравнивается, успокаивается, начинает гореть ровно и ясно. Кулон на груди пульсировал ровно, словно подбадривал: «Ты обязательно справишься».

—Редко кто ставит свечи с такой задумчивостью, — раздался за спиной тихий голос. — Обычно люди или торопятся, или плачут. А ты смотришь на огонь, будто разговариваешь с ним.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял пожилой священник в простой рясе с худым аскетичным лицом и внимательными темными глазами, в глубине которых горел какой-то странный, почти болезненный огонь. Седые волосы выбивались из-под клобука, длинная борода касалась груди. Он смотрел не на меня — на свечу, которую я поставила. Но я явно ощутила исходящую от священника опасность. Кулон предупреждающе завибрировал, и я еле сдержалась, чтобы не прикоснуться к нему.

—Вы наблюдательны, отче, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Я просила огонь помочь мне, чтобы Творец услышал меня.

Священник перевел взгляд на меня, и я ощутила, как этот взгляд проникает куда-то глубоко, в самое нутро, будто пытается прочитать мои сокровенные мысли.

—Творец не дает испытаний сверх сил, — он говорил тихо, но чем дольше он говорил, тем сильнее становилось мое желание покинуть храм. Но я заставила себя стоять на месте. — В старых записях говорится, что огонь — это образ Творца, дарующий жизнь и забирающий ее… Мир сложнее, чем кажется, дочь моя, — священник улыбнулся. — Иногда то, что мы считаем испытанием, на самом деле — дар. Но не все способны это понять, оттого многие падают еще в начале пути. И потом не могут различить разницу между благословением и проклятием. Огонь способен уничтожить наш мир. Поэтому нам не стоит забывать о «Молчаливой Пустоши» и «Пламени Гордыни».

Отчего-то стало нехорошо от этих слов. Словно священник меня предупреждал или… Угрожал? Тут к нам подошел служка, и я услышала его шепот:

—Архиерей Валериан, вас ожидают.

У меня внутри все похолодело. Архиерей. Один из высших церковных иерархов. И от него исходит такая явная, почти осязаемая угроза. Мог ли он состоять в Братстве? Вполне. Архиерей взглянул на икону Творца, осенил себя знамением и ушел, даже не посмотрев в мою сторону, а я бросилась прочь из собора. Григорий Львович, увидев мое лицо, встревоженно подался вперед.

—Алиса? Что случилось? Ты белая как мел.

—Едем, — только и сказала я, хватая его под руку и увлекая к карете. — Быстрее. Пожалуйста, быстрее.

Только в карете, когда лошади тронулись и собор остался позади, я позволила себе перевести дух. Кулон на груди все еще горел — нестерпимо, предупреждающе. Руки дрожали, и я никак не могла их успокоить.

—Алиса, ради Творца, что там произошло? Тебе что-то сказал священник? — Григорий Львович смотрел на меня, нахмурив брови.

—Там… — я сглотнула, пытаясь справиться с дрожью в голосе. — Ничего. Священник дал мне… напутствие, а я не ожидала и… испугалась.

До гостиницы мы ехали молча. Каждый думал о своем. Я — о том, как холодно смотрели глаза архиерея, когда он говорил со мной. Кулон пульсировал ровно, успокаивающе. Но впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.

Вернувшись в гостиницу, мы застали отца и дядю Якова в приподнятом настроении. Встреча с Третьяковым прошла на удивление удачно — купец предложил несколько вариантов поставок по ценам даже ниже, чем у Фролова, и обещал уладить все формальности в кратчайший срок.

—Алиса, еще пара дней — и домой! — радостно объявил отец, обнимая меня. — Ты только представь: все налаживается!

—Да, папенька, — улыбнулась я, пряча тревогу за улыбкой. — Все налаживается.

Отобедав, мы разбрелись по комнатам отдохнуть перед предстоящим ужином у княгини.

* * *

В «Трактире Ветра» царило оживление: постояльцы возвращались после деловых встреч, в общем зале звенела посуда, пахло жареным мясом и сдобой. Воронцов после напряженного рабочего дня поднимался на второй этаж. Мысли об Алисе и ее кулоне не отпускали его. Он постучал в дверь апартаментов Горских, все еще раздумывая, как предупредить ее.Открыл Журин — .хмурый, настороженный, но при виде князя он посторонился.

—Ваше сиятельство, — козырнул он и пропустил гостя внутрь.

В гостиной тихонько шумели артефакты и горели лампы, мягко освещая комнату. Алиса стояла у окна и повернулась, когда князь вошел. Девушка была уже готова: в новом тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, волосы убраны в изящную причёску, на шее нитка жемчуга искусно отвлекала от тонкой золотой цепочки, на которой, видимо, висел кулон, прятавшийся под корсажем.

—Князь, — Алиса присела в легком реверансе, и в глазах ее мелькнуло то особенное выражение, которое Максим уже научился различать: настороженность, ожидание и ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. — Вы немного раньше.

—Решил не заставлять вас ждать, — Воронцов поклонился, окинул взглядом комнату. — А где Арсений Петрович?

—Папенька с дядей Яковом и Григорием Львовичем в кабинете, — Алиса чуть заметно поморщилась. — Еще обсуждают дела с купцом Третьяковым. Отец все-таки нашел нового поставщика.

—Я рад за вас, — совершенно искренне произнес Максим.

Девушка шагнула к двери, ведущей в коридор, где обычно дежурила прислуга.

—Параша!

Служанка появилась мгновенно, будто только и ждала зова.

—Сбегай, позови папеньку. Скажи, что князь уже здесь и пора ехать.

—Слушаюсь, барышня. — Параша исчезла за дверью.

В гостиной повисла тишина. Журин, понятливый мужик, вышел следом за служанкой, прикрыв за собой дверь. Они остались одни.

Воронцов шагнул ближе, понизив голос:

—Алиса Арсеньевна, у нас есть минута. Нужно поговорить.

Она подняла на него глаза — спокойные, но в глубине их таилась тревога.

—Я слушаю, — тихо ответила девушка.

—У вас есть кулон, который необходим княгине, — сразу огорошил Горскую Максим. Времени не было ходить вокруг да около. — Мне уже задавали вопросы о нем.

Алиса побледнела, рука метнулась к груди, но голос ее остался ровным:

—И что вы ответили?

—Рассказал, что видел у вас темный камень в серебряной оправе, — Воронцов внимательно наблюдал за Алисой, замечая, как она побледнела, как сжала губы. — Я уверен, княгиня хочет увидеть ваш кулон. Возможно, будет провоцировать вас, просить показать украшение, может, даже предложит обменять или купить. Будьте готовы к чему угодно.

Алиса молчала, глядя куда-то в сторону, на огонь в камине. Пламя отражалось в ее глазах, делая их почти золотыми.

—Спасибо, что предупредили, — наконец сказала Горская. — Я придумаю, что делать.

—Алиса Арсеньевна, — князь шагнул ещё ближе, почти касаясь её руки, но не решаясь взять за пальцы. — Будьте осторожны. Я не знаю, зачем Орловой понадобилось ваше украшение, знаю только: она не отступит.

Алиса помедлила, словно решаясь, но, встретив взгляд Максима, все же ответила:

—Это родовой артефакт, — Алиса подняла на князя глаза, а он затаил дыхание, слушая девушку. — Он полезен только для нашей семьи, для остальных окажется всего лишь красивым украшением. И я не совсем понимаю, для чего он понадобился княгине. Вы знаете?

—Нет, — Максим покачал головой. Он смотрел на Горскую и думал о том, как же ему хочется защитить эту странную девушку. — Я постараюсь не оставлять вас надолго наедине с княгиней.

—Я ее не боюсь… — начала было говорить Алиса, но за дверью послышались шаги, и Воронцов отступил на шаг, принимая светский вид.

—…я тебе говорю, Арсений, этот Третьяков — золото, а не человек! — дядя Яков ввалился в комнату, сияя улыбкой. — Такие условия, такие цены — в жизни не видывал!

—Яков, потом, — осадил его отец, увидев Воронцова. — Ваше сиятельство, простите, что задержали. Дела.

—Ничего страшного, Арсений Петрович, — Воронцов поклонился. — Я понимаю. Время еще есть.

Григорий Львович прошел в комнату, бросил быстрый взгляд на Алису и Максима, а затем кивнул князю.

—Ну что, едем? — Арсений Петрович поправил сюртук, оглядел дочь. — Алиса, ты чудесно выглядишь. Княгиня оценит.

—Благодарю, папенька, — Алиса улыбнулась, и только Воронцов заметил, как дрогнули ее губы.

Они вышли в коридор, где уже ждал Журин, спустились по лестнице в общий зал. Параша семенила следом, неся небольшую сумочку хозяйки.

У крыльца ждала карета Воронцова — удобная, вместительная, с гербами на дверцах. Кучер, завидев господ, подтянул вожжи. Максим помог Алисе сесть, задержав ее руку в своей чуть дольше, чем позволяли приличия. Её пальцы дрогнули, но она не отняла руки, только взглянула на него вопросительно.

—Держитесь, — тихо сказал он так, чтобы слышала только она. — Что бы ни случилось, держитесь. Я с вами.

Она кивнула, и в этом кивке было больше, чем просто согласие. Была благодарность. И… надежда?

Карета тронулась, увозя их в вечерний Мироград с его зажженными фонарями и сырой прохладой, к княгине Орловой.