Глава 16

Три дня прошло с того момента, как Михаил побывал в Кочках. Артефакты подлечили разбитое лицо, рука почти перестала ныть, и ребра больше не саднило при каждом вдохе. Да все заживет, слуга больше переживал за мальчишку, которого мерзавцы могли увезти в другое место — и тогда ищи-свищи.

Федор Боярышников ждал Михаила в мастерской. Правда, сначала они с Вовкой спустились в подвал, глянули на императорские артефакты. Вместе вздохнули и договорились, что завтра утром Михаил привезет заряженные от Горских.

—Они уже готовенькие лежат. Арсений Петрович оплатил зарядку перед отъездом, — сказал Михаил, а потом глянул на Федора, давая знак, что надо бы поговорить.

Подмастерье убежал наверх работать, а они с Боярышниковым расположились внизу. Федор угостил слугу крепким кофе и молча слушал, пока Михаил излагал историю про Парашу и Ванечку.

— … И теперь я знаю, где мальчонку держат. И как туда пройти, — заключил Михаил, а Боярышников не спорил: и так ясно, что могли место сменить, — лишь коротко бросил:

—Рассказывай.

Михаил обрисовал обстановку: дом, где держат мальчишку, в трущобах, на окраине, где селится самый бедный люд и те, кому лучше не попадаться на глаза городским властям. Дом старый, двухэтажный. Караулят по двое. Есть черный ход, через двор, где навалено барахло и можно подобраться незаметно.

— Повезло тебе, что остался живой, — констатировал Боярышников без лишних эмоций. — В такие места лучше одному не соваться.

И вдвоем опасно идти, — прикинул он, проведя ладонью по блестящей лысой голове. — Надо еще двоих в подмогу.

—Я потому и пришел к тебе, — Михаил поднял на охранника усталые, но решительные глаза. — Наверняка у тебя есть надежные знакомые. Заплатим, сколько скажут. Главное — пацана вытащить.

Федор задумался, барабаня пальцами по столешнице. В сторожке тихо гудела масляная лампа, по углам ворочались тени.

—Есть двое, — наконец сказал он. — Сыч и Кнут, бывшие сыскари. Сыч — тот тихий, на дело пойдет, если заплатишь. Кнут… — Боярышников усмехнулся. — Он сам из таких мест, знает все входы-выходы. В сыск пошел, потому что с детства привык за шкирку таскать тех, кто на дне живет. Ему за деньги не надо, ему бы подраться, да и с Косым у него давние счеты. А еще он детей в обиду не дает — сам из сирот.

—Договоришься? — Михаил подался вперед.

—Договорюсь, — пообещал Федор. — Они оба в Нижнем Кроме живут. Сейчас посыльного к ним отправим, если не к вечеру, то завтра утром они прибудут.

—Еще день в минусе, — вздохнул Михаил. Переживал он за Ваню, будто за родного сына.

К тому же лже-молочник больше не появлялся у дверей дома Горских. И это настораживало.В полдень Боярышников сам навестил Михаила. С ним было двое.

Первого — Сыча, Михаил разглядел не сразу. Маленький, юркий, с невыразительным лицом, он словно растворялся в полумраке, и только цепкий взгляд выдавал в нем проницательного человека, привыкшего видеть больше, чем говорят. Одет Сыч был в тёмный армяк, из-под которого выглядывал потертый мундир сыскного ведомства.

Второй — Кнут, оказался полной противоположностью. Высокий, широкоплечий, с грубым лицом в шрамах от оспы, и тяжелый взгляд человека, привыкшего решать вопросы кулаками. Огромные ручищи, покрытые цыпками и ссадинами, говорили о том, что владелец их не привык сидеть без дела. При этом двигался Кнут с неожиданной для его комплекции легкостью, видно, сказывалась привычка к облавам в трущобах.

—Знакомься, — Боярышников кивнул на спутников. — Сыч и Кнут. Лучшие в своем деле.

—Бывшие лучшие, — поправил Кнут, усаживаясь на лавку за кухонным столом. — Нас из сыска поперли, когда новый начальник пришёл. Своих хотел привести.

—А мы не гордые, — добавил Сыч, и в его тихом голосе послышалась усмешка. — За деньги и по старой памяти любую работу сделаем. Рассказывай, что за дело.

Михаил повторил все, что знал: про банду, про дом, про Ваню, про Косого и его подельника Штыря.

—Косого знаю, — Кнут хмыкнул. — Хитрый подлец, а Штырь, хоть и здоровенный, но туповатый. Если тихо взять, то не успеет и пикнуть.

—Тихо не получится, — возразил Сыч. — Если двое караулят внизу, еще двое-трое точно наверху. Шум поднимем, пока разберемся, мальчишку прирезать могут.

Дарья, тихо вошедшая и задержавшаяся у порога кухни, всплеснула руками, да и опустилась на лавку возле печки, когда Михаил бросил на нее грозный взгляд.

—А если через черный ход? — предложил Боярышников.

—Засов может быть, — предположил Михаил.

—Это не проблема, — Сыч достал из-за пазухи сверток, развернул — и на свет явились тонкие отмычки, крючки и прочий инструмент, от которого у Михаила глаза на лоб полезли. Мелькнул и тут же исчез в складках одежды какой-то темный браслет — видно, припасено было и кое-что посерьезнее.— Я такие штуки за минуту открываю.

—Дальше что? — спросил Кнут. — Заходим, вяжем караульных на первом этаже, а после идем на второй. Вот там труднее все будет, поэтому надо без шума.

—Наверху могут проснуться, слышимость в таких домах сам знаешь какая, — нахмурился Боярышников.

—Значит, надо, чтобы не проснулись, — в голосе Кнута прозвучала мрачная решимость.

Михаил понял, что они задумали, и внутри все похолодело.

—Без смертоубийства, — твердо сказал он. — Нам мальчишку спасать, а не трупы прятать. Если убьем кого — сыск на ноги поднимется, хозяев еще затаскают по допросам. Нельзя.

Кнут недовольно поморщился, но Сыч согласно кивнул.

—Дело говорит. Убивать ни к чему. Оглушить — и хватит. Спихнуть в подвал, запереть — пусть сами потом выпутываются.

—А еще лучше сыску сдать мерзавцев, — Кнут усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

Но операцию снова пришлось отложить. Кнут и Сыч сами решили отправиться в Кочки, чтобы выяснить, перевезли уже мальчишку или оставили на прежнем месте. Михаила с собой не взяли, объясняя, что они отлично знают трущобы и Михаил будет только мешать. Он не обиделся, понимал, что бывшие сыскари правы. Слуге ничего не оставалось, как молча скрипеть зубами и отсчитывать еще один день.

И лишь вечером друзья Боярышникова вместе с Федором явились в дом Горских.

—Не перевезли они мальчишку, — хмыкнул Кнут. — Видимо, считают, что никто к ним не сунется. Так уверены, что страх потеряли. Давайте составлять план. Косой к трем часам ночи обычно пьян, до утра будет дрыхнуть. Я этих шакалов знаю.

Они обсудили детали: кто заходит первым, кто страхует. Решили брать с собой веревки, кляпы и пару артефактных фонарей, свет которых легче всего было приглушить, если понадобится.

—В три часа ночи выступаем, — подвел итог Боярышников.

Михаил выдохнул. Он старался не думать, что может что-то не получиться. Велел Дарье все к приходу мальчишки обустроить в комнате Параши. Повариха, когда узнала про Ваню, долго еще охала и ахала, а служанку называла глупой девкой.

—Что ж мы, звери какие, или Арсений Петрович с Алисой Арсеньевной? — причитала Дарья, пока Михаил не выдержал и не гаркнул на надоедливую бабу. Та и замолчала.

Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и только редкие фонари на окраинах Веретьеворазгоняли мрак. Кочки встретили их отвратными ароматами. Это первое, что отметил Михаил, когда они ушли с основной дороги и углубились в лабиринт узких улочек, петлявших между покосившимися заборами и покореженными временем избами. Запахи здесь были тяжелыми и въедливыми: смесь кислой капусты, дешевого табака, нечистот и еще чего-то сладковато-гнилостного. От этой вони к горлу подступала тошнота.

Мужчины свернули в переулок, где дома стояли так тесно, что, протянув руку, можно было коснуться сразу двух стен. Кое-где между ними были натянуты веревки с тряпьем, и мокрые лохмотья хлестали по лицам, оставляя на коже липкий, холодный след. Где-то наверху плакал ребенок, и этот плач, казалось, разрывал ночную тишину на части.

Михаил шел за Кнутом, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри все колотилось в каком-то диком, первобытном ритме. Боярышников замыкал шествие, Сыч растворился впереди — его не было видно, но Михаил знал: тот уже на месте, оценивает обстановку и следит, чтобы никто не застал их врасплох.

—Стой, — Кнут поднял руку, и все замерли.

Дом возник из темноты неожиданно — двухэтажная развалюха с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Только на втором этаже тускло мерцал свет, пробиваясь сквозь грязные стекла. Где-то внутри слышались голоса — грубые, пьяные, сдобренные матом. Какие-то бочки и груды хлама темнели во дворе, создавая узкий проход к двери, возле которой замер Сыч.

—А теперь слушайте сюда, — прошептал Кнут, принюхиваясь, словно зверь. — Это черный ход. Как только Сыч снимет засов, заходим мы с Федором. Михаил — ты за нами.

—А если кто с верхнего этажа спустится? — прошептал слуга.

—Не спустятся, — в голосе Кнута прозвучала такая уверенность, что Михаил невольно поверил. — Главное, шум не поднимать. Внизу дежурят двое. Как только их положим, двинемся наверх.

Они ждали. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в минуты, минуты — в часы. Михаил сжимал в руке артефактный фонарь, чувствуя, как от напряжения свело пальцы. Где-то вдалеке завыла собака, кто-то выругался, грохнула дверь.

А потом раздался тихий, едва слышный скрип — Сыч открыл черный ход.

Кнут двинулся первым — широко, размашисто, но без единого звука. Боярышников за ним. Михаил перевел дыхание и двинулся следом.

В подъезде воняло чем-то тяжелым, затхлым, как воняют места, где люди давно забыли, что такое чистота и совесть. Михаил прижался к стене, когда раздался глухой удар, всхлип, и снова тишина.

—Посвети немного, — услышал слуга и повернул артефакт. Фонарь слабо осветил грязную лестницу, площадку и раскрытую дверь квартиры, где на полу лежал первый караульный, скрученный веревкой, с кляпом во рту. Второй замер у стены, глядя на Кнута белыми от ужаса глазами, пока Федор ловко заламывал ему руки за спину. Рядом с ними уже возился Сыч, помогая связывать пленника.

Осмотрев две комнаты, мужчины не обнаружили Ваню. Неудивительно, что пришлось подниматься на второй этаж, где Сыч уже замер у двери. Михаил слышал, как поскрипывали ступени под их тяжестью, а кулаки сами собой сжимались в ожидании драки.

Наверху их ждали.

Кнут знаком велел прижаться всем к стене, пока Сыч возился с замком. Затем все сделали шаг назад, прислушиваясь. Тихо. Даже слишком. Кнут резко распахнул дверь, и тут же на него набросился здоровенный детина с обломком трубы в руках. За ним маячили еще двое с ножами наголо.

Михаил не успел увидеть, кто ударил первым. В следующий миг все смешалось: крики, шум. Штырь с трубой бросился на Кнута, но тот ловко ушел в сторону, поднырнул под руку и с такой силой саданул бандита в челюсть, что тот отлетел к стене, с грохотом обрушив полку с посудой. Они вдруг все ввалились в темную комнату.

Двое с ножами кинулись на Боярышникова, но Федор встретил их артефактным фонарем — яркая вспышка на секунду ослепила нападающих, и охранник с легкостью выбил оружие из их рук, скрутил одного, а второго сбил с ног подсечкой. Михаил тут же прижал мерзавца к полу, а Сыч связывал его руки веревкой. В это время Федор справился со своим, а Кнут вырубил Штыря, и тот рухнул с таким грохотом, что стены вздрогнули.

Тяжело дыша, мужчины оглядывали комнату, которую Михаил осветил фонарем. Возле окна— стол, на котором грязные тарелки с остатками еды и четыре кружки, сломанный стул в углу, облезлый диван у стены, кушетка и… закрытая дверь. Сыч указал на нее, и Кнут кивнул. Стало ясно, что Косой, пока была драка, затаился в комнате вместе с Ваней.

—Что теперь? — выдохнул Михаил. Он боялся даже представить, что в этот момент испытывает пацаненок.

—Только не вмешивайтесь, я сам буду говорить с мерзавцем, — жестко произнес Кнут, наблюдая, как Сыч ловко вскрывает замок. Наконец тот щелкнул, дверь распахнулась, и Михаил увидел Ваню.

Мальчик стоял у стены рядом с окном, бледный, в одной рубахе, босой. За спиной у него нависал Косой, приставив к горлу ребенка длинный, узкий нож.

—Стоять! — крикнул бандит, и все замерли. — Шаг вперед — и я его порешу.

—Не смей, ублюдок, — Михаил чувствовал, как голос срывается на хрип.

Косой перевел на него цепкий черный взгляд. Так смотрят те, для кого чужая жизнь ничего не стоит.

—А, это ты, — протянул бандит. — Жив, значит.

А потом впился глазами в Кнута с такой ненавистью, что Михаил невольно повел плечом.

—Кнут, — голос Косого прозвучал сипло. — А я слышал, тебя из сыска поперли. Думал, ты теперь в стороне.

Кнут усмехнулся, поигрывая тяжелыми кулаками:

—Поперли. А я вот решил старые долги собрать.

Ваня смотрел на Михаила широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас. Он не плакал, только губы дрожали, и весь он трясся мелкой дрожью.

—Не бойся, Ваня, — Михаил шагнул вперед, и Косой тут же сильнее прижал нож к горлу ребенка. Из-под лезвия потекла тонкая струйка крови.

—Стоять! — заорал бандит. — Следующий шаг — последний.

—Косой, одумайся, — голос Кнута прозвучал неожиданно спокойно. — Убивать пацана — это петля. А мы можем договориться.

—О чем? — Косой осклабился. — А что мне терять? Вы ж меня все равно в сыск сдадите. Или сами прикончите. Так почему бы и мне не забрать кого-то с собой?

—Отпусти мальчишку, и мы уйдем.

—Врешь, — глаза Косого сузились. — Ты всегда врешь, Кнут.

—Клянусь, — Кнут поднял руку. — Мы пришли только за пацаном.

И за спиной едва заметно шевельнул пальцами — знак, понятный лишь Сычу.

Косой замер, сверля его недоверчивым взглядом. Нож в его руке чуть ослаб, и Ваня судорожно вздохнул, чувствуя, как лезвие отходит от шеи. Мальчик дернулся было, но бандит тут же снова прижал его к себе, зажав другой рукой по-звериному крепко.

—Не дергайся, щенок! — прошипел Косой и снова перевел глаза на Кнута. — А ты что же, Кнут, прямо так и уйдешь? С пустыми руками? Забыл, сколько лет пытался ко мне подобраться?

—Забыть такое невозможно, — Кнут сплюнул на пол. — Но сейчас у меня другой интерес. Мальчишка мне нужен живым. А ты свое все равно получишь, но не от меня.

Косой оскалился в кривой усмешке.

—Сыск уже не тот. Ищейки нюх потеряли.

—Ошибаешься, — тихо сказал Сыч.

И тут же что-то мелькнуло в полумраке. Тот самый браслет сорвался с руки Сыча и, описав короткую дугу, впился Косому в запястье. Бандит взвыл, пальцы его разжались, нож со звоном упал на пол. В ту же секунду Ваня рванулся вперед, и Михаил, не помня себя, подхватил ребенка, откатываясь к стене, закрывая его собой.

Косой забился, пытаясь стряхнуть с руки артефактный браслет, но опасное украшение сжималось, впиваясь в плоть, и из-под него потянулись тонкие, похожие на паутину нити, оплетая пальцы, запястье, предплечье. Кнут шагнул к бандиту, схватил его за шиворот и с силой приложил о стену.

—Лежать! — рыкнул он, заламывая Косому руки за спину. — Сыч, веревку!

Сыч уже был тут как тут — тонкая бечева туго врезалась в запястья бандита, поверх артефакта, что продолжал мерцать зловещим синим светом. Косой дернулся еще раз, но Кнут придавил его коленом к полу, и тот затих, только дыхание со свистом вырывалось из груди.

—Отпусти… отпусти, Кнут, — прохрипел бандит. — По-свойски же…

—По-свойски я с тобой еще в сыске поговорю, — Кнут выпрямился, вытирая руки о штаны. — Попался, с поличным, при оружии, с похищенным ребенком.

Михаил тем временем осматривал Ваню. Тот прижимался к нему, мелко дрожа, но рана на шее оказалась неглубокой — так, царапина. Мальчишка молчал, только смотрел широко открытыми глазами, в которых понемногу угасал страх.

—Уводите пацана, — приказал Кнут, поднимая Косого на ноги. — А мы тут закончим.

—Закончим? — переспросил Михаил, поднимаясь с Ваней на руках.

—Внизу еще двое связанных, — пояснил Сыч, подбирая с пола нож. — Плюс эти трое и Косой. Всех до единого в управление доставим. Пусть там начальство думает, что с ними делать.

Михаил спускался по лестнице осторожно, чувствуя, как Ваня прижимается к нему, цепляется за плечи, и в этом детском доверии было что-то такое, от чего перехватывало дыхание.

На улице их встретил холодный ветер. Кнут подтащил Косого к крыльцу, где уже лежали двое связанных караульных. Сыч и Боярышников выволокли Штыря и остальных, и вскоре вся банда оказалась на земле, скрученная и притихшая.

—Что с ними делать-то? — спросил Михаил, глядя на эту жалкую кучу.

—А вот сейчас, — Кнут полез за пазуху, достал свисток — не простой, а сыскной, с начищенным медным ободком. — Услышат — прибегут.

Свист разорвал ночную тишину — резкий, пронзительный, тот, что в трущобах узнают все, от мала до велика. Где-то залаяли собаки, захлопали двери, и через несколько минут со стороны большой дороги послышался топот и бряцание оружия.

—Сюда! — крикнул Боярышников, и вскоре из темноты вынырнули трое в сыскных мундирах, при фонарях и дубинках.

—Взяли, значит, — произнес старший, оглядывая картину: связанные бандиты, вооруженные мужики, ребенок на руках.

—Добрые люди, — усмехнулся Кнут. — Забирайте, оформляйте как полагается. Только ребенка не трогайте пока. Он у Горских будет.

—Да уж понятно, — старший крякнул, махнул своим. — Вяжите их покрепче, всех в управление. А вы, — он снова посмотрел на Кнута, — будьте готовы, что вызовут. Показания дать надо будет.

—Придем, — пообещал Сыч.

—Все, — Кнут подошел к слуге, хлопнул по плечу. — Вези пацана домой. Дальше наша забота.

—Спасибо, — Михаил выдохнул, чувствуя, как наконец отпускает напряжение, как перестают дрожать колени. — Спасибо вам, мужики.

—Давно хотел этому уроду морду начистить. А тут еще и за дело, — Кнут махнул рукой.

—Сыск скажет спасибо, — добавил Сыч, пряча в карман свой браслет. — Им такое раскрытое дело — плюс в карьеру.

Михаил и Федор двинулись прочь из Кочек, оставляя позади вонь, страх и эту долгую ночь. Ваня скоро уснул, доверчиво привалившись к плечу слуги, и Михаил шел, стараясь не потревожить его сон, и думал о том, что, наверное, теперь все будет хорошо. Косой в сыске, Ваня дома, а там и хозяева вернутся — и жизнь войдет в свою колею.

Боярышников проводил их до дома Горских, но входить отказался.

—Светает, и мне надо в мастерскую, Вовка к восьми подойдет. Ничего, крепкое кофе поможет выстоять смену.

Мужчины крепко пожали друг другу руки и распрощались. Михаил тихо вошел в дом, поднялся наверх, уложил Ваню в приготовленную постель. Мальчик даже не проснулся, только вздохнул во сне и прижался щекой к подушке.

Слуга сел рядом на стул и долго смотрел на него, на этот тонкий порезна шее, на впалые щеки, на темные круги под глазами. Потом вышел в коридор, спустился в кухню, налил себе холодной воды.

—Живой? — раздался шепот из темноты. Дарья стояла у печи, кутаясь в платок.

—Живой, — ответил Михаил. — И Косого взяли. В сыск увезли.

—Слава тебе, Творец, — Дарья подняла руки к небу. — А малец-то как?

—Спит. Как проснется, артефактами подлечим.

—Ты бы тоже прилег, Михаил. На тебе лица нет, — с беспокойством в голосе сказала повариха.

—Прилягу, — пообещал слуга, но остался сидеть за столом, глядя на первые лучи солнца, что пробивались сквозь стекла.

За окном просыпалось Веретьево. И Михаил позволил себе наконец улыбнуться. Дело сделано. Мальчишка спасен, а мерзавцы свое получат.