Глава 19

Обеденный час в доме княгини Орловой был для прислуги время особым временем. Лебедев знал это, и потому, когда его без доклада провели в малую столовую, приготовился к гневу ее сиятельства.

Марина Алексеевна сидела во главе стола — одинокая фигура в кружевном пеньюаре перед нетронутым прибором. Белая скатерть, хрусталь, серебро — все было безупречно. На тарелке остывал не тронутый ложкой суп-пюре из цветной капусты, и тонкая струйка пара уже не поднималась над поверхностью. Пальцы княгини сжимали салфетку так, что ткань пошла складками.

—Вы не вовремя, советник, — произнесла она, не глядя на него. — Или, напротив, слишком вовремя, чтобы испортить мне аппетит.

Павел остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу. Горло пересохло, ладони сделались влажными, и он поспешно спрятал их за спину. Лебедев понимал, что новости, которые он принес, не обрадуют княгиню, но медлить было нельзя.

—Ваше сиятельство, час назад я получил донесение. Барон фон Риттер и купец Фролов арестованы.

Княгиня медленно подняла глаза. В их глубине вспыхнуло что-то опасное, но голос остался ровным:

—Арестованы? Кем?

—Следователем Морозовым, в банке «Столичный», при оформлении сделки с графом Чернышовым. Документы, свидетели — все чисто.

—Где они сейчас?

—В управлении, — Лебедев сглотнул. — Но есть еще кое-что, ваше сиятельство.

Она ждала. Молча. И это молчание давило сильнее, чем любые крики.

—По пути в управление… барон успел принять таблетку с отравой, — выпалил Лебедев, чувствуя, как воротник сюртука начинает душить. — Фролов… с ним сложнее. Его успели предупредить, и ему велели молчать. Но вы же знаете, что в управлении умеют развязывать языки.

На мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что Лебедев услышал, как потрескивают угли в камине. Княгиня смотрела на него, и он видел, как ее пальцы сжимаются в кулаки, как на скулах выступают желваки.

—Барон мертв? — спросила она, и в голосе ее прозвучало нечто, от чего Лебедев похолодел.

—Пока неизвестно. Если яд был сильным…

Марина Алексеевна поднялась. Стул с тихим скрипом отодвинулся назад. Она обошла стол, приблизилась к Лебедеву — и он невольно отступил, вцепившись пальцами в борт сюртука.

—Значит, так, — холодно произнесла княгиня. — Первое: Фролова освободить. Любой ценой. Свидетели, улики — неважно. Он должен выйти на свободу или… исчезнуть. Срочно подключайте князя Воронцова.

—Понял, ваше сиятельство, — выдавил Лебедев, хотя внутри все тряслось от ужаса. Освободить арестованного купца, когда следствие уже началось — это риск. Заставить его замолчать — тоже риск, правда меньший. Но княгиня смотрела на него так, что возражать не приходилось.

—Второе: что там с пьяницей-священником? Есть новости?

Лебедев покачал головой, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

—Пока нет, мои люди…

—Ваши люди, — перебила княгиня, — не могут сделать ничего. Я уже начинаю сомневаться, на своем ли вы месте, Павел Русланович.

—Я приму меры…

—Молчите! — отрезала Орлова и отошла к окну. — Кулон, который вчера показала мне Горская… он не тот, что описан в фолианте. Но от него веет древней силой. Слабой, словно прячущейся, но несомненной. Я ощутила ее, едва дотронулась. Это непростой артефакт и его надо проверить.

—Каким образом? — Лебедев сглотнул.

Княгиня посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

—Неужели вы хотите бросить Горскую в огонь? — вырвалось у Павла прежде, чем он успел подумать.

Марина Алексеевна усмехнулась, а у Лебедева мороз пошел по коже от этой усмешки.

—Нет, Павел Русланович. Огонь — слишком грубо и слишком очевидно. Есть способ лучше.

Княгиня отодвинула тяжелую портьеру. За стеклом разгорался ноябрьский день, и редкие экипажи катили по булыжной мостовой.

—Организуйте похищение девицы, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра же! Пришло время обсидиановой комнаты.

Лебедев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он открыл рот, чтобы возразить, но княгиня повернулась, и слова застряли в горле.

—Вы слышали меня, советник? Обсидиановая комната. Там мы узнаем всё: и про кулон, и про магию, если она есть у девицы.

—Но, ваше сиятельство… Воронцов? Он же будет с ними завтра, когда Горские поедут в Веретьево…

—И прекрасно, — Орлова взглянула с хитрой улыбкой. — Пусть князь ничего не знает, так он естественнее сыграет свою роль. Позже, если мои подозрения в отношении Горской не подтвердятся, сделаем Максима Сергеевича спасителем. Для его карьеры это будет полезно.

Лебедев молчал. Нехорошее предчувствие все сильнее давило на грудь от мысли, чтопридется сделать: похищение, обсидиановая комната. Воронцов, которого отправляют по ложному следу. Фролов, которого надо освободить. Если что-то пойдет не так…

—Все будет исполнено, ваше сиятельство, — поклонился Павел, чувствуя, как дрожат руки.

—И еще, — княгиня окликнула его уже у двери. — Я хочу, чтобы вы лично проследили за похищением и удостоверились, что девицу доставили в нужное место.

—Слушаюсь.

—Тогда ступайте.

Лебедев попятился к выходу. Когда он наконец вышел в коридор, руки его тряслись так сильно, что он едва смог застегнуть сюртук.

В голове билась одна мысль: если Фролов заговорит до того, как его успеют освободить или от него избавятся, то…

Советник прислонился к стене, пытаясь унять дрожь. Надо было действовать быстро. Итак, сначала — Воронцов, потом — Нюхач. И наконец — похищение. Необходимо все продумать, организовать…

Княгиня не прощает ошибок. Он знал это лучше, чем кто-либо.

Лебедев выпрямился, одернул сюртук и быстрым шагом направился к выходу. Работы было много, а времени в обрез.

* * *

Кабак «Разгуляй» располагался в Нижнем Кроме, там, где темная сторона города являла миру свое нутро — грязное, пропахшее дешевым табаком и еще более дешевой настойкой. Лохматый вошел внутрь, морщась от запахов перегара и кислой капусты. Низкий потолок, закопченные стены, масляные лампы, которые давали больше копоти, чем света. За стойкой мужик с бородой протирал грязные кружки, он взглянул на Лохматого исподлобья. Возле стены храпел посетитель, уронив голову на стол. Отец Никодим, священник с черной бородой, сидел в дальнем углу, перед ним стояла початая бутыль и пустая тарелка. Вот и весь народ. Это после шести вечера подтянутся рабочие с фабрик и начнется гудеж.

Никодим был пьян. Не в стельку, а именно настолько, чтобы язык развязался. Лохматый помедлил у порога, борясь с брезгливостью, а потом двинулся в сторону угла, стараясь ступать легко, по-свойски.

—Отец Никодим? — Он присел напротив, не дожидаясь приглашения. — Какая встреча! Вы ли это?

Никодим поднял мутные глаза, всмотрелся. Лохматый расплылся в улыбке, хлопнул себя по лбу:

—А, забыли, батюшка? Я ж дьякон Евлампий, из Покровского. Еще года три назад вы к нам приезжали, службу служили, а я у престола прислуживал. Помните?

Никодим поморщился, силясь вспомнить. Не вспомнил — но кивнул, потому что человек назвался своим, церковным, а в чужом приходе дьяконов много, всех и не упомнишь.

—Было, — выдохнул священник. — Было, мил человек. Присаживайся. Чай, не просто так пришел.

—Переводят меня к вам в Нижний Кром, — Лохматый пододвинул к себе кружку, налил из бутыли. — Вот и решил обстановку разведать. А тут вы. Судьба, видать.

Никодим хмыкнул.

—Судьба, говоришь. Судьба, она еще та злодейка.

—Я слышал, у вас тут недавно происшествие случилось. Техник, говорят, — Лохматый слегка подался вперед, стараясь сильно не вдыхать пары перегара, идущие от Никодима. — После ремонта портала.

Священник вздрогнул. Кружка в его руке дрогнула, самогон плеснул на стол.

—Не надо, — прошептал он. — Не надо об этом.

—Батюшка, да я ж из простого любопытства, — Лохматый наклонился еще ближе, заглядывая в мутные глаза. — Говорят, он к вам перед смертью прибегал. Исповедоваться хотел.

—Кто говорит? — Никодим схватил его за рукав, пальцы вцепились мертвой хваткой. — Кто? Откуда знаешь?

—Слухами земля полнится. А вы, батюшка, не тряситесь так. Я ж свой.

Никодим отшатнулся, отодвинулся на лавке. Взгляд его стал тяжелым, подозрительным.

—Свой, говоришь. А какой такой свой? Из какого прихода? Кто тебя послал?

Лохматый понял: пьяная расслабленность прошла, священник взял себя в руки. Теперь надо было действовать осторожнее.

—Да никто не посылал, батюшка. Сам пришел, — он развел руками. — Услышал, что беда у вас стряслась, думал, может, помощь нужна. Я ж тоже при церкви, стало быть, мы братья.

Никодим долго смотрел на него, а потом с горькой усмешкой произнес:

—Много нынче братьев развелось. То один подойдет, то другой. Спрашивают, выпытывают. А мне потом… — он запнулся, допил остатки из кружки. — Нет, Евлампий, иди ты своей дорогой. Нечего тебе здесь знать.

—Батюшка, — Лохматый понизил голос до шепота, — я ж не со злом. Я ж помочь хочу. Сказывают, техник тот перед смертью к вам прибежал. Может, говорил чего? Может, врагов своих называл? Вы скажите, я тихо все разузнаю, никому ничего…

—Замолчи! — Никодим ударил ладонью по столу, так что кружки подпрыгнули. Мужик за стойкой замер, перестал протирать кружки, а еще один посетитель перестал храпеть и повернул голову на другой бок. Священник спохватился и зашептал: — Не смей об этом. Забудь. Слышишь? Забудь, как звали. Никого не было. Никто ни к кому не прибегал.

Он схватил бутыль, налил дрожащей рукой, выпил. Лохматый молчал, выжидал. Человек пьет, чтобы забыть только то, что помнишь слишком хорошо.

—Говорят, — начал Лохматый снова, — Братство Пепла к этому причастно…

Никодим побелел. Лицо его сделалось серым, восковым, и в глазах плеснулся такой ужас, что Лохматый невольно оглянулся — не стоит ли кто за спиной.

Священник вдруг схватил Лохматого за рукав, дернул к себе.

—Идем отсюда. Не место здесь для таких разговоров.

Лохматый не сопротивлялся. Они вышли на крыльцо, Никодим жадно вдохнул холодный воздух, огляделся — и двинулся прочь от кабака, вверх по улице.

Дом священника стоял при церкви — маленький, в три окна, с покосившимся крыльцом. Никодим отворил дверь дрожащей рукой, пропустил Лохматого внутрь и запер засов.

В горнице пахло сушеными травами, артефакты тихонько шумели, согревая дом. В красном углу мерцали образа, перед ними теплилась лампада, отбрасывая на стены тени. Никодим зажег еще одну свечу, поставил на стол. Прошелся по комнате, переставляя какие-то вещи, словно искал, чем занять руки.

—Садись, — сказал наконец, и голос его звучал глухо, словно из-под земли.

Лохматый опустился на лавку за столом. Его взгляд сразу упал на старый кованый сундук в углу, на плотную штору, за которой угадывалась ниша. Никодим достал из шкафа початую бутыль, плеснул в две кружки. Выпил залпом, поморщился. Но хмель, кажется, не брал — глаза оставались ясными и полными страха.

—Так кто тебя послал? — спросил он, не глядя.

—Никто, батюшка, — Лохматый развел руками. — Я никому не скажу. Мне только знать надо. Для себя.

Никодим долго смотрел на него. Взгляд его был тяжелым, испытующим, и под этим взглядом Лохматый почувствовал себя так, словно его раздели догола. Не прост был священник, ой как не прост.

—Ты не первый, кто приходит и спрашивает, — глухо сказал Никодим. — До тебя другие были. Тоже своими назывались. А потом я смотрел в глаза тем, кто приходил, и понимал… Для доноса они у меня выспрашивали.

—Ты не бойся, батюшка, — сказал Лохматый, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я не такой. Мне правда нужно знать. Для себя. Понимаете?

Никодим тяжело вздохнул, поставил перед Лохматым кружку с пойлом и сел напротив.

—Вроде, ты и правда свой. Ладно, только учти: что услышишь, то с тобой должно остаться. Понесешь это знание, как тяжелую ношу, и не сбросишь.

Руки Никодима тряслись, а глаза трезвые, будто и не пил вовсе.

—Тот техник, — начал он медленно, словно каждое слово давалось с болью, — прибежал ко мне за час до смерти. Весь в крови, глаза безумные. Кричал: «Отмоли, батюшка, отмоли! Не хотел я, заставили!» А потом упал на колени, зарыдал. Исповедоваться стал.

Лохматый затаил дыхание. Артефакт в кармане пульсировал, вбирая каждое слово.

—Сказал, что портал не сам испортил. Велели ему, — Никодим смотрел перед собой, будто снова видел несчастного техника. — Приходил к нему человек, говорил: так надо. Ослабь защиту, пусть портал встанет. Ненадолго. Чтобы люди увидели, что магия не всесильна и не надеялись на камни да артефакты, а на душу свою обратили внимание.

Лохматый нахмурился.

—Кто велел?

—А ты думаешь, он имя назвал? — Никодим горько усмехнулся. — Разве такие люди имена свои называют? Сказал: есть воля выше нас. Есть промысел. Магия — она ведь не для простых смертных придумана. Это дар. А дарами надо уметь пользоваться. А люди нынче — артефакты в карманы набили, порталами шастают, ровно трактиры сменяют. И не думают, не благодарят. Привыкли.

Священник встал, прошелся по комнате, и тень его металась по стенам, сплетаясь с тенями от икон.

—Техник тот, он сначала отказался. Испугался. А ему и говорят: посмотри вокруг. Люди магию за хлеб насущный принимают. В лавках артефакты продают, как баранки. А если такое могущество в недобрые руки попадет? Если им злые люди воспользуются? Портал остановить — это всего лишь предупреждение.

—И он согласился?

—А что ему оставалось? — Никодим остановился перед иконами. — Он и сам видел, что творится. Артефакты воруют, потом на черном рынке продают. Портал раз — и целая банда у границы, а там пока охрана спохватится… А если бы не портал — может, и поймали бы их. Так-то. Завьялов, он ведь не злой был, понимал, что магию надо в надежные руки отдать. Церкви. Тем, кто за душу отвечает, а не за прибыль.

Лохматый слушал, и внутри у него росло нехорошее чувство. Слишком складно и правильно говорил священник.

—А его часом не убили? — спросил он.

Никодим обернулся, нахмурил черные брови.

—Чего болтаешь. Сам помер. Так распереживался, что сердце и прихватило. Немудрено, тайну узнать.

—Какую тайну?

—А такую, — Никодим подошел к столу, оперся на руки, нависнув над Лохматым. — Что есть девка, в которой живой огонь горит. Древний. Такой, что и порталы ему не нужны. Если она силу обретет — ни один артефакт ее не удержит, а если не обретет… ее магией можно завладеть. И тогда тот, кто это сделает, сможет всем управлять: и порталами, и артефактами, и магией.

Лохматый почувствовал, как похолодели пальцы.

—Какую девку? О ком вы?

Никодим понял, будто понял, что сказал лишнее. Замер, глядя на Лохматого с ужасом.

—Ни о ком. Не слышал ты ничего. Ступай.

—Батюшка, — Лохматый схватил его за руку. — Вы про Горскую?

Никодим вырвался, отшатнулся.

—Откуда ты знаешь? — прошептал он.

—Я в усадьбе был. Видел ее. И свет видел, что от нее шел. Что с ней хотят сделать?

Священник долго смотрел на него, потом опустился на стул, закрыл лицо руками.

—Значит, правда. Не обманули. Живая Искра, — тихо сказал он.

Никодим поднял голову, и в глазах его Лохматый увидел то, чего не ожидал: не страх, не ненависть — сострадание.

—Ее надо спасти, — сказал Никодим. — Понимаешь? Не убить — спасти. Пока не поздно.

—Спасти? — глухо повторил Лохматый.

—Есть те, кто хочет ее силу забрать. Использовать. Сделать орудием. А есть те, кто хочет… — священник запнулся, вытер пот со лба. — Кто хочет погасить ее навсегда. Они боятся, что огонь вырвется и сожжет все. И в том, и в другом случае она погибнет. Только в первом — тело останется жить, а душу выжгут. Во втором — и тело, и душу. Вместе.

Лохматый сжал кулаки.

—Что же делать?

—Есть третий путь, — Никодим поднялся и скрылся за шторой. Что-то там брякнуло, раздался глухой стук, а когда священник вернулся, то в руках он держал небольшой кованый ларец, который поставил на стол. Затем он вынул из-под рясы ключ на длинной цепи, замок щелкнул, и ларец открылся. Внутри, на черном бархате, лежал нож. Длинный клинок с рукоятью из темного дерева и лезвием из обсидиана — черного, словно сама ночь застыла в камне. На рукояти была выгравирована птица — феникс, расправляющий крылья.

Никодим взял нож, и в свете лампады черное лезвие блеснуло, вбирая в себя огонь.

—Это обсидиан, — сказал он. — Древний камень, он гасит магию. Если коснуться им той, в ком Искра, огонь замрет. На время. А потом… она сама сможет решить — принять дар или отказаться. Не по принуждению, а по своей воле.

—Вы хотите, чтобы я… — сердце бешено застучало в груди Лохматого. Вспомнились чувства, которые он ощутил, когда увидел золотистое сияние, исходящее от девицы.

—Ты узрел ее свет, — Никодим вложил нож в его руку.

Пальцы сомкнулись на рукояти сами собой, и Лохматый почувствовал, как холод обсидиана проникает в самую глубину сердца.

—Значит, избран, — продолжал священник. — Она вернется в усадьбу. Огненные маги всегда возвращаются к своему алтарю. Это их природа. Ты должен встретить ее в усадьбе. Там подойдешь к ней и коснешься этим клинком. Не убивая, а чтобы унять огонь.

Лохматый смотрел на нож, и в голове все смешалось.А как же Нюхач? Как же задание? В ушах вдруг отчетливо прозвучал голос наставника: «Орден выше чувств». Но перед глазами все еще стоял тот золотистый свет, от которого замирало сердце.

—А если я ошибаюсь? — спросил он. — Если она… если свет был не от Творца?

Никодим покачал головой, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

—Не дай обмануть себя, сын мой. — Он положил руку на плечо Лохматого. — Ты видел ее, почувствовал душой, и ты знаешь ответ лучше меня. Со своей стороны, я сделаю все, чтобы никто не узнал ее имени. Попрошу брата Мефодия, он служит в Веретьевском храме, чтобы убедил девицу поехать в усадьбу.

Лохматый сунул нож за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце.

—Я сделаю это, — сказал он и опрокинул в себя кружку с горячительным пойлом.

Никодим сжал его плечи, одобряя решение. Потом подошел к дверям, отворил их.

—Ступай, — сказал священник. — И да благословит тебя Творец на это дело. Ты спасешь не только ее, но и всех нас.

Лохматый вышел за ворота, перевел дух. Рука сама собой потянулась к карману, где лежал артефакт — темный кристалл с серебряной нитью, запечатавший в себе исповедь Никодима. Он мог бы отдать его Нюхачу, и Орден получил бы оружие против Братства. Мог бы, но… Лохматый вынул кристалл, а тот мерцал слабым светом, и в груди растекалось тревожное чувство. Лохматый спрятал артефакт обратно и вытащил обсидиановый нож. Феникс, выгравированный на черном камне, казалось, смотрел на Лохматого немигающим глазом.

Он мог бы не ехать. Сделать вид, что ничего не было, вернуться к Нюхачу, отдать артефакт и забыть этот разговор, как дурной сон. Но он видел свет и чувствовал тепло. А значит, Никодим не врал. Да и зачем священнику лгать. И он понял, что уже сделал выбор.

Лохматый сунул нож за пазуху, поправил одежду и двинулся к постоялому двору, где его ждала лошадь. До усадьбы «Каменная Роза» — несколько часов пути. Он устроится и будет ждать. Сколько? Никодим не сказал, когда именно Горская вернется в усадьбу.

«Огненные маги всегда возвращаются к своему алтарю».

Может, через день или через неделю, или через месяц. Лохматый не думал об этом. Он будет ждать столько, сколько понадобится. Он знал только одно: она придет. А потом — будь что будет.