Глава 9

Собор Всемилостивого Творца в Мирограде возвышался над площадью тяжелой каменной громадой. Стены, сложенные из темно-серого гранита, казались мокрыми от вечерней сырости, а узкие стрельчатые окна горели изнутри теплым светом артефактов, превращая стекла в расплавленное золото. Тяжелые дубовые двери, окованные бронзой, бесшумно отворились перед высоким гостем.

Архиерей Валериан вошел в собор, когда вечерняя служба уже закончилась и редкие прихожане расходились по домам, пряча лица от промозглого ветра в воротники плащей. Он ступал по каменным плитам пола, и каждый его шаг отдавался глухим эхом под высокими сводами, теряясь в полумраке боковых приделов.

Собор жил своей особой, вечерней жизнью. Внутри пахло ладаном и воском, с еле уловимым ароматом озона. В центральном нефе горело лишь несколько светильников, и их пламя колебалось от невидимых сквозняков, отбрасывая причудливые тени на древние фрески. Лики святых на стенах, казалось, следили за движением архиерея с укором и скорбью.

Валериан прошел мимо иконы Творца, не остановившись. Он вообще редко молился в центральном нефе, предпочитая уединение северного придела, где хранились самые древние рукописи и стоял его личный аналой. Там, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, он мог остаться наедине со своими мыслями и с Тем, Кого давно уже перестал просить о прощении.

Архиерей отворил тяжелую, обитую железом дверь и шагнул в темноту. Тотчас же вспыхнули артефактные свечи в тяжелом бронзовом паникадиле, осветив небольшое помещение с низким сводчатым потолком. Стены здесь были сплошь уставлены стеллажами с фолиантами в кожаных переплетах. В углу, на массивной подставке, покоился раскрытый манускрипт, тот самый, что читал архиерей днем ранее.

Валериан скинул на лавку тяжелый, подбитый мехом плащ и остался в простой черной рясе, перетянутой кожаным поясом. Он подошел к аналою, опустился на колени на холодный каменный пол, не чувствуя холода, и устремил взгляд на икону, висевшую над небольшим алтарем в глубине придела.

— Творец Всемилостивый, — прошептал он, и слова его падали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Ты видишь мое сердце. Ты знаешь, что я творю не для себя, но для сохранения мира, который Ты создал. Для защиты людей, которые слепы и не ведают, какую опасность может нести даже малое пламя.

Он замолчал, вслушиваясь в тишину. Ответа не было. Творец молчал, как молчал всегда. Но Валериану не нужны были слова. Он находил их в древних книгах, в пророчествах о Пламени Гордыни, которое едва не уничтожило мир. Творец вел Валериана по этому пути, иначе и не могло быть.

— Софья, — имя сорвалось с губ почти беззвучно, и архиерей вздрогнул, словно от удара. Он не произносил его вслух много лет. Но сегодня, после размышлений об Искре, которая может тлеть в крови Алисы Горской, образ женщины с зелеными глазами встал перед ним так явственно, будто она была здесь, рядом.

Он видел ее — молодую, прекрасную, с младенцем на руках, умоляющую пощадить ее сына, так похожую на матерь Творца… Марк Каравелла был убит, как и все огненные маги до него. Алиса Горская — последняя. И тогда архиерей завершит свою миссию, уйдет в монастырь и будет молиться за души исполнителей и их жертв. О себе Валериан не думал. Он считал, что его направляет сам Творец. И Его волю он выполнит, чего бы это ни стоило.

— Прости, — прошептал архиерей, не зная, к кому обращена эта мольба — к Творцу, к Софье или к самому себе. — Но иначе было нельзя.

Молитва не шла. Валериан обдумывал, что сегодня должен был сделать инок Ираклий. Оставить ларец в мастерской Горских под предлогом поломки. Осмотреть мастерскую и окропить углы и стены специальной водой, которая вспыхнет от огня. Следующей задачей инока будет заманить в здание девицу и нанести ей удар обсидиановым ножом. Огонь скроет все следы. Труды мастера, которому император поручил создать замену артефакту, сгорят. А значит, кто станет первым подозреваемым? Те, кто недоволен распоряжением императора. И одна из них — княгиня Орлова. Можно и еще парочку подобных мастерских спалить дотла, для еще большего императорского гнева.

А пока что… Поломка портала в Нижнем Кроме лишь подстегнет Его Императорское Величество к мысли, как ненадежны древние артефакты. А там появится мысль вообще отказаться от магии, а ее источник передать Церкви. Архиереи присмотрят за ним, и Пламя Гордыни больше никогда не случится.

Валериан взглянул на раскрытый манускрипт и прочитал строки, которые знал уже наизусть:

«И когда возгорится Искра вновь, то или станет она спасением мира, ибо только огонь способен возродить ушедшую благодать, или же обратится Пламенем Гордыни, ибо грех человеческий неистребим. И только чистый сердцем сможет пройти меж двух огней, не сгорев и не сжегши других».

Он взглянул на икону Творца, но молитва не шла. Перед глазами стоял образ Софьи Каравелла… Внезапно свечи дрогнули и погасли, словно кто-то невидимый затушил их, погружая придел в полную, непроницаемую тьму. Только в глубине, у иконы, теплился слабый, едва заметный огонек — неугасимая лампада, горящая перед ликом Творца. И в этом крошечном пламени, как в зеркале, отражалась душа архиерея — темная, холодная и бесконечно одинокая.

* * *

Княгиня Орлова не повышала голоса. Она вообще крайне редко позволяла себе эту вульгарную слабость — кричать на прислугу или приближенных. Воспитание въелось в плоть и кровь куда глубже, чем любая магия. Марина Алексеевна говорила тихо, но так, что каждый вынужден был затаить дыхание, чтобы расслышать. Именно такая тишина и воцарилась сейчас в её кабинете. Княгиня была в гневе. Нет, внешне это определить было почти невозможно, только в глубине глаз сверкали искры ярости.

«Проклятый Валериан!»

Ее сиятельству уже доложили: портал в Нижнем Кроме сломался, а техник, дежуривший в ту ночь, скончался от сердечной недостаточности. Марина Алексеевна знала, чего добивалось Братство. Император так загорелся идеей замены артефактов на приборы с более низким содержанием магии, что вполне мог решить отказаться от силы Творца полностью. И тогда… Княгиня услышала, как скрипнула дверь, и взглянула на посетителя.

— Ваше сиятельство, — голос Лебедева прозвучал мягко, почти заискивающе. — Я знаю, что портал в Нижнем Кроме до завтрашнего полудня не запустят. Но я пришел не только с плохими новостями.

Советник приблизился, встал у края стола и низко поклонился. «Нервничает», — невольно мелькнула мысль у княгини.

— Я уже распорядился провести тайное расследование, ваше сиятельство. Мои люди…

—Твои люди, — перебила княгиня, и в ее голосе впервые мелькнуло раздражение, — расслабились и проморгали лазутчика.

Лебедев склонил голову, принимая удар.

— Ваше сиятельство, позвольте заметить: у этой катастрофы есть и вторая сторона. Следы, которые оставило Братство, слишком явные. Настолько явные, что грех не воспользоваться.

— Ты хочешь сказать, Павел Русланович, что в поломке портала есть что-то хорошее? — язвительно произнесла княгиня.

— Есть возможность, ваше сиятельство, — добавил Лебедев, осторожно подбирая слова. — Сейчас ведется официальное расследование. Мы подключим к нему своего человека. Его задача — направить внимание императора на архиерея Валериана.

Княгиня прищурилась. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены, обитые шелком цвета слоновой кости.

— Говори, — коротко приказала она.

— Техник официально погиб от сердечного приступа, вскрытие ещё не проводилось. — Лебедев сделал шаг вперед, понижая голос. — Однако по словам очевидцев, за день до смерти он ходил в местную церковь исповедоваться. Священник, принимавший исповедь, — отец Никодим.

Княгиня чуть приподняла бровь — единственный жест, выдававший её интерес.

— В каморке погибшего нашли остатки обсидианового порошка. — Лебедев выдержал паузу, давая информации улечься. — Сам порошок — дело рук Братства, это их почерк. Но вот обвинить их напрямую… сложно. Нет свидетелей, нет прямых улик.

— Однако если слухи об исповеди дойдут до нужных ушей… — задумчиво протянула княгиня, барабаня пальцем по полированной столешнице.

— Именно, ваше сиятельство. Представьте: техник приходит на исповедь, терзаемый грехами, а через день умирает при странных обстоятельствах. И в его вещах находят то, что прямо указывает на диверсию. Имперские следователи не дураки, им и намекать не придется, чтобы они переговорили со священником.

— Но он — человек Валериана, — возразила Марина Алексеевна. — Он ничего не скажет официальным лицам.

— В том-то и дело, — в усмешке Лебедева мелькнуло нечто хищное. — Если давить на Никодима прямо, он упрется, ссылаясь на тайну исповеди. Значит, нужно сделать так, чтобы он сам захотел говорить. Я предлагаю создать для него безвыходное положение. У него есть слабость — к выпивке. Я подошлю к нему человека под видом старого знакомого. В ходе доверительной беседы тот выведает подробности исповеди и зафиксирует разговор артефактом. Это даст нам доказательство того, что Никодим разгласил тайну исповеди, — а за это ему грозит лишение сана.

— И ты думаешь, пьяный священник поделится тайной с первым встречным?

— С первым встречным — нет. А с бывшим однокашником, который случайно объявился в городе и тоже служит в бедном приходе, — вполне. Легенда готова, человек надежный.

— Допустим, ты получил запись. Что дальше? Ты не можешь предъявить ее светскому суду — это незаконно.

— А дальше, — Лебедев понизил голос до доверительного шепота, так что княгине пришлось чуть податься вперед, — я передам эту запись викарию, который точит зуб на Валериана. Викарий инициирует церковный суд над Никодимом — за пьянство, за разглашение тайны исповеди. И вот прямо в зале суда, до оглашения приговора, Никодиму предложат выбор: или лишение сана и ссылка в отдаленный монастырь, или чистосердечное сотрудничество со следствием по делу о государственном преступлении. В обмен на показания против Валериана ему сохранят сан и даже помогут с переводом в столицу.

— Он выберет сотрудничество, — понимающе кивнула княгиня. В этом мире все имели свою цену.

— Обязательно. Люди слабы, ваше сиятельство. А страх потерять все, ради чего жил, — сильнейший мотиватор.

В камине громко треснуло полено, рассыпав сноп искр. Княгиня проводила их задумчивым взглядом.

— Хорошо, Павел Русланович. Действуй. Но помни: все должно быть чисто. Если император заподозрит, что мы разыгрываем свою партию…

— Не заподозрит. Я позабочусь, чтобы все нити вели к Братству. А мы останемся в тени — заботливые благодетели, помогающие следствию.

Княгиня кивнула, продолжая смотреть на огонь.

— Что с Горской?

— Они с Воронцовым застряли в Нижнем Кроме. Как только портал заработает, их пропустят в первых рядах. Уже отдано распоряжение.

— Я хочу, чтобы вы устроили мне встречу с девицей, — Марина Алексеевна усмехнулась. — Пора нам с ней пообщаться один на один.

— Вы хотите пригласить ее? — тихо поинтересовался Лебедев.

— А почему нет? — княгиня грациозно повела плечом, словно поправляя несуществующую шаль. — Я — светская львица, покровительница искусств и благотворительница. Дочь провинциального изобретателя, оказавшаяся в столице одна, без матери, без подруг… Почему бы влиятельной княгине не проявить к ней участие? Это будет… по-светски. Да и показательно: я вовсе не выступаю против изобретателей, а наоборот… всячески их поддерживаю.

Когда Лебедев вышел, бесшумно притворив за собой дверь, в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров. Княгиня думала о том, что впервые за долгие годы игра пошла по-настоящему крупная. И цена проигрыша была слишком высока. Но и выигрыш… Княгиня перевела взгляд на свое отражение в темном оконном стекле — холодное и прекрасное, — стоил того, чтобы рискнуть.