Глава 10

Утро в Нижнем Кроме встретило нас промозглым туманом, что стелился по земле густыми молочными клубами, превращая окрестности в декорации к страшной сказке. Я проснулась рано — сказывалось нервное напряжение и неудобная кровать. Параша еще спала, свернувшись калачиком на краю широченной хозяйской постели, и даже во сне ее лицо оставалось напряженным, а пальцы судорожно сжимали край одеяла.

Я бесшумно оделась, накинула теплый плащ и выскользнула в коридор. Гостиница уже гудела утренней жизнью: где-то хлопала дверь, слышались грубые голоса постояльцев, требующих завтрак, звон посуды и запах свежего хлеба из трактирной пекарни.

Воронцов стоял у окна в общем зале, держа в руках дымящуюся кружку. Он обернулся на мои шаги, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли одобрение, то ли удивление, что я тоже поднялась ни свет ни заря.

— Доброе утро, Алиса Арсеньевна. — Он слегка склонил голову. — Выспались?

— Достаточно, ваше сиятельство. — Я подошла ближе, принимая из рук подскочившей служанки горячий травяной чай. — Как обстановка у портала?

— Журин уже там. — Князь указал подбородком в сторону окна, за которым угадывались очертания черной арки. — Техники работали всю ночь. К полудню обещают запустить.

— Хорошо, значит, до темноты будем в Мирограде. — Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ваше сиятельство, у меня к вам просьба.

Он вопросительно приподнял бровь.

— Расскажите мне все, что знаете о Волынских. Моя бабушка Анна принадлежала к этому роду. Помните? — Я поставила кружку на подоконник.

Воронцов помолчал, глядя в окно на клубящийся туман.

— Знаю немного, — наконец произнес он. — Древний род, почти угасший к началу века. Волынские всегда держались особняком — не участвовали в придворных интригах, не искали богатства. Их считали… странными. Хранителями старых знаний, которые никому не нужны в новом мире. — Он повернулся ко мне. — Ваш дед, Петр Лукич, получил усадьбу за заслуги перед императрицей. Брак с Анной Волынской, наверное, казался ему удачным способом придать роду древности. Но я подозреваю, что Волынские согласились на этот союз совсем по другим причинам.

— Каким? — Я затаила дыхание.

— Не знаю точно, — князь покачал головой. — В тех кругах, где мне доводилось вращаться, о Волынских говорили, что они умели… ощущать магию там, где другие видели лишь пустоту. И обсидиан — камень, который они хранили и изучали, — был для них не просто минералом.

— Спасибо, ваше сиятельство. — Я взяла кружку, чувствуя, как кулон под платьем снова пульсирует слабым теплом. — В архиве я бы хотела почитать о Волынских.

— Там есть специальный отдел об угасших родах, — кивнул князь.

А я вспомнила, как читала дома в пятом томе «Хроник Угасших Родов» о фениксе, несущем в когтях меч. Знак Ордена Черного Феникса. Невольно дотронулась до кулона, размышляя, как же мне необходима встреча с Тем, Кто в Тени. Я была уверена, что он знает обо мне все. Моя огненная магия для него вовсе не секрет, и он пытался меня спасти. И снова я слышала взволнованный голос Григория Львовича: «Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру. Поймешь. Потом все поймешь. Верь мне…»

«В свою сестру…» У меня было лишь одно предположение — это дядя Марк. Все сходилось. Сестра — моя мама, Григорий Львович близко знал семью Каравелла. Но имелась одна немаленькая нестыковка — мой дядя был… мертв.

Я сделала еще один глоток и взглянула на молчаливого князя. Он смотрел на мои пальцы, которые продолжали прикасаться к «Сердцу Феникса», и через плотную ткань платья я ощущала приятное тепло. Грудь сдавило от плохого предчувствия. Я убрала руку, ощутив невольный страх. «Не забывай, он работает на Орден. И пусть ведет свое расследование и подозревает Черный Феникс в убийстве брата, нет никаких гарантий, что Максим не предаст меня. Снова».

Портал запустили ровно в полдень. Очередь, изрядно поредевшая за ночь, оживилась, люди хватали узлы и детей, стремясь занять места. Но Воронцов, как и обещал, воспользовался правом дворянства — и нас пропустили вперед, под недоумевающие и недовольные взгляды остальных.

Переход через портал всегда вызывал у меня странные ощущения — смесь щекотки и легкого головокружения, словно тело на миг становилось невесомым, а потом снова обретало вес. Синие искры вспыхивали перед глазами, и вот мы уже стояли на другой стороне, в просторном зале Мироградского портала, где суетились чиновники, носильщики и встречающие.

Столица встретила нас серым небом и мелкой моросью. Но даже сквозь эту пелену угадывалось величие города: широкие проспекты, уходящие вдаль, трехэтажные здания с затейливыми фасадами, артефактные фонари, которые днем не горели, но казались изящными украшениями.

Князь отправил Журина нанять экипаж, а сам держал под уздцы коня и ласково гладил его морду. Параша стояла рядом. Испуганно озираясь по сторонам, она неосознанно жалась ко мне, прижимая к себе сумку. Нескончаемый поток людей, в котором можно было легко затеряться, пугал служанку. Сзади стояли двое грузчиков с моим сундуком и тихо переговаривались, что в дождь надо было у господ запросить плату побольше.

Наконец появился охранник.

— Ваше сиятельство, Алиса Арсеньевна, — Журин подошел к нам. — Я нанял экипаж до «Трактира Ветра».

— Отлично. — Воронцов помог мне забраться в карету, Параша устроилась напротив. Потом я услышала голос князя: он командовал грузчиками, а после мы тронулись в путь по мокрым мостовым Мирограда.

Я смотрела в окно, стараясь запомнить дорогу. Город жил своей обычной жизнью: важные господа в цилиндрах спешили по делам, дамы под зонтиками прогуливались по бульварам, мальчишки-газетчики выкрикивали свежие новости. Экипажей здесь было намного больше, чем в Нижнем Кроме.

«Трактир Ветра» оказался солидным, респектабельным заведением для людей с достатком. Когда я вышла из экипажа и ждала, пока Воронцов и Журин передадут слуге коней, дверь распахнулась и на крыльце появился Григорий Львович. Лицо его выражало такую бурю чувств — облегчение, тревогу, радость, — что я невольно улыбнулась. За спиной папиного друга маячил Юрка.

— Алиса! — Сахаров бросился ко мне, схватил за руки, сжал до боли. — Жива, здорова… Слава Творцу! А мы тут с Арсением места себе не находим. Этот портал… эти новости… — Он осекся, взглянув на Воронцова, и его лицо мгновенно приняло настороженное выражение. — Ваше сиятельство.

— Григорий Львович. — Князь кивнул с достоинством. — Я обещал доставить Алису Арсеньевну в целости. А где Арсений Петрович?

— Он наверху. Идемте, — спохватился Сахаров. — Проходите, ваше сиятельство. Арсений будет рад вас видеть.

«Будет ли?» — мелькнуло у меня в голове. Я помнила, как папа отзывался о князе — сдержанно, но без особого тепла.

Внутри трактира было тепло и уютно. Зал со столиками оказался почти пуст. Юрка взял у Параши сумку и повел ее куда-то вглубь трактира, скорее всего к комнатам, где располагались слуги. Нас сопроводили на второй этаж, в небольшую гостиную, где за накрытым столом сидел отец. Увидев меня, он вскочил, и через мгновение я уже была в его объятиях.

— Алиса… Алисонька… — бормотал папенька, гладя меня по голове. — Что ж ты наделала? Зачем приехала? Здесь опасно!

— Тише, папа. — Я высвободилась из его рук, заглянула в усталое, осунувшееся лицо. — Я не могла оставаться в Веретьево, когда ты здесь. И потом… — Я оглянулась на Воронцова, который стоял у двери, деликатно отведя взгляд. — У меня есть дело в столице. Важное дело.

— Какое дело может быть важнее твоей безопасности? — начал было отец, но я жестом остановила его.

— Потом, папа. Сначала — вы. Как ваши дела? Генерал Борисов помог?

Григорий Львович пригласил князя и Журина за стол и мне стул отдвинул. А затем всем налил чаю и придвинул поближе к гостям широкую тарелку с ватрушками. Папа тяжело вздохнул и тоже рухнул на стул, словно силы разом покинули его.

— Борисов помог, — нехотя признал отец. — Свел с купцом Вахрушиным. Тот согласился поставлять детали, но цена… — Он махнул рукой. — Вдвое выше, чем у Фролова. А качество — проверять надо. И потом, это только начало. Нужны еще поставщики, нужны гарантии, а их никто не дает. Фролов, видишь ли, успел везде пустить слух, что я ненадежный партнер, что долги имею… и могу отказаться от заказа без предупреждения. При этом, конечно, забыл упомянуть, что сам нарушал контракт, и не раз.

— Это ложь! — возмутилась я. И все же… здесь не только Фролов постарался, но и Орден. В этом сомнений не было.

— Конечно, ложь. — Отец устало потер переносицу. — Но кто будет проверять? Купцам проще поверить и не связываться. А те, кто готов рискнуть, дерут втридорога. Яков скоро прибудет в Мироград, с братом будет попроще. Я давно от купеческих дел отошел, а он свой в этих кругах. — Папенька замолчал и только сейчас по-настоящему посмотрел на Воронцова, который пил чай с ватрушками, не вмешиваясь в семейный разговор. — Ваше сиятельство. Простите, не поблагодарил сразу. Спасибо, что привезли дочь.

— Слово чести, Арсений Петрович. — Воронцов кивнул. — К тому же я обещал Алисе Арсеньевне содействие в одном деле. Если позволите, я завтра заеду за ней, чтобы отвезти в Императорскую Публичную библиотеку.

— В библиотеку? — Отец перевел удивленный взгляд на меня. — Зачем?

— Папа, я потом все объясню. — Я коснулась его руки. — Поверь, это важно.

В комнате повисла напряженная тишина. Григорий Львович переводил взгляд с меня на отца и обратно. Воронцов ждал, сохраняя бесстрастное выражение лица. Один Журин уплетал ватрушки за обе щеки.

— Хорошо, — наконец произнес отец, и в его голосе мне послышалась обреченность. — Делай как знаешь, Алиса. Ты уже не та маленькая девочка, которую можно запереть в башне.

— Спасибо, папенька. — Я сжала его руку. — Я обещаю быть осторожной, к тому же со мной будет господин Журин и… его сиятельство.

Я взглянула на Воронцова, мысленно прося поддержки. И он понял. Без всяких сомнений произнес:

— Алиса Арсеньевна будет со мной в полной безопасности. Слово чести.

Будущее изменилось. Вот и один из моих врагов прошлого поклялся меня защищать. И я верила слову князя. Дворянская честь — это не пустой звук.

Поздно вечером, когда отец с Григорием Львовичем ушли обсуждать какие-то дела, связанные с купцом Вахрушиным, я отправилась в небольшую комнатку, которую выделили нам с Парашей. Служанка хлопотала, раскладывая вещи, но я чувствовала ее напряжение.

— Параша, — позвала я тихо. — Подойди.

Она послушно приблизилась, опустив глаза.

— Завтра я пойду в библиотеку. Ты останешься здесь. — Я смотрела на ее бледное лицо. — Возможно, с тобой свяжутся…

Служанка нервно сжала руки перед собой. Я прямо ощущала волны страха, которые она испытывала.

— Если дадут записку — ничего не прячь, покажи мне. Если будут спрашивать — отвечай, что я весь день читаю книги, ничего интересного не рассказываю. Тяни время. Поняла?

— Да, барышня. — Голос Параши дрожал, но в глазах появилась решимость. — А если… если они спросят про кулон?

— Скажи, что я ношу его постоянно, под платьем. Что видела его только мельком, когда я переодевалась. Камень желтоватый, в золотой оправе. — Я чуть помедлила. — Пусть думают, что я простая дурочка, которая носит семейную реликвию, не понимая ее ценности.

Параша кивнула и вернулась к вещам. А я подошла к окну и отодвинула штору. Мироград сиял огнями — тысячи артефактных фонарей создавали иллюзию вечного дня. Где-то там, в этом море света, скрывались мои враги. Орден Черного Феникса, Братство Пепла, княгиня Орлова со своими интригами… и Воронцов. Я до сих пор не разобралась, кто он мне — друг или враг.

Кулон на груди пульсировал ровным, успокаивающим теплом.

«Завтра, — подумала я, глядя на столицу. — Завтра я начну искать ответы».

* * *

Осенний ветер гнал по булыжной мостовой пожухлые листья, бросал их под копыта лошадей и кружил в мокром воздухе. Михаил сидел в дешевом трактире на окраине Веретьева, у окна, откуда был виден въезд на площадь Мастеров, и медленно тянул остывший травяной взвар. Перед ним на столе лежал ломоть черного хлеба и миска пустых щей — для отвода глаз, чтобы хозяин не гнал.

Параша уехала с барышней. Правильно сделал, что заставил ее ехать. Там, в столице, она под присмотром Алисы Арсеньевны и князя — уж этот не даст в обиду, если что. Его сиятельству Михаил доверял, сразу распознав в нем по выправке военного командира. Смотрел он прямо, и пусть выглядел строго, за таким в бой смело можно идти.

Михаил допил взвар, бросил на стол медяки и вышел под серое небо. Нужно было начинать с того самого «молочника», но действовать осторожно, чтобы не спугнуть раньше времени. Он знал, что тот профессионал: вчерашняя слежка показала — «молочник» дважды петлял по переулкам, чистил хвосты. Такого просто так не возьмешь.

Он устроился в подворотне дома, выходившего задворками на конюшни, где «молочник» держал лошадь. Ждать пришлось недолго. Около полудня знакомая крепкая фигура в тулупчике выскользнула из ворот и быстрым шагом направилась в сторону, где начинались трущобы, называемые в народе «Кочки».

Михаил насторожился. Это меняло дело.

Он скользнул следом, держась на расстоянии, прячась за спинами редких прохожих и углами домов. Мерзавец вел себя осторожно — останавливался, оглядывался, поправлял штаны, заправленные в сапоги. Михаил понимал: главное — не маячить за спиной, а идти параллельно, угадывая маршрут, и не смотреть на «молочника» подолгу.

Так они углубились в район, где даже днем было сумрачно от тесноты домов, где воняло помойками и кислой капустой, а мостовые превращались в грязное месиво. Здесь городовые появлялись редко, только если кто-то кричал «караул», да и то не всегда спешили.

Мерзавец свернул в узкий переулок, заставленный телегами и бочками. Михаил прижался к стене, выглянул из-за угла. Молочник стоял у покосившегося забора и переговаривался с невысоким коренастым мужиком с перебитым носом и цепким взглядом, какие бывают у тюремных надзирателей или охотников за беглыми. Они говорили недолго, мужик кивнул, сунул руки в карманы и двинулся в глубину квартала. Молочник развернулся и пошел обратно.

Михаил принял решение мгновенно. Этот подлец никуда не денется, а вот от перебитого носа, возможно, тянулась нить к Ванечке. Он двинулся за коренастым.

Тот шел уверенно, сворачивал в такие подворотни, где и днем было темно, лавировал между лужами, полными помоев, и явно чувствовал себя здесь как рыба в воде. Михаил не отставал, хотя сердце колотилось где-то у горла. Район был опасный, и надо было быть начеку.

Коренастый остановился у покосившегося двухэтажного дома с выбитыми и заколоченными досками окнами на первом этаже. Он оглянулся, Михаил прижался к стене сарая, едва дыша. Мужик скрылся в подъезде, откуда пахло кошачьей мочой.

Михаил выждал, считая про себя до ста, потом скользнул к подъезду. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Он нащупал ногой ступени и стал подниматься, стараясь ступать бесшумно. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, послышались голоса.

Он замер на лестничной площадке. Голоса доносились из-за двери в конце коридора. Михаил подобрался ближе, прижался ухом к щели между косяком и дверью. Сквозь гул крови в ушах пробились обрывки фраз:

— …пацан не рыпается?

— Куда ему, щенку… Сидит тихо.

— Нюхач велел не трогать пока, живым держать, на всякий случай. Девка может пригодиться.

— А если скиснет?

— Нюхач сказал — не скиснет. У нее там, в столице, дел теперь много. Как припрет, так и запляшет как миленькая. А пацан — гарантия.

Михаил почувствовал, как кулаки сами сжались до хруста в костяшках. Ваня. Живой. Здесь, в этом проклятом доме.

— …Слышь, Косой, а Нюхач не боится, что Горские хватятся? Все-таки приютский сирота, а пропал.

— А кто хватится? В приюте бумагу подмахнули, что усыновлен благодетелями. Ищи ветра в поле. Да кому он нужен, этот малец? Никто и не вспомнит через месяц.

За дверью засмеялись, звякнула посуда. Михаил понял, что больше ничего не узнает, и надо уходить, пока не застукали. Он бесшумно спустился по лестнице. Сердце колотилось, но не от страха — от ярости и облегчения. Мальчишка жив. И он, Михаил, знает, где его искать. Оставалось одно: понять, сколько там этих «нянек» и как вытащить мальца, не подставив под удар Парашу и не сорвав планы Алисы Арсеньевны.

Михаил выскользнул из подъезда так же бесшумно, как и вошел. Он сделал шаг от двери, втягивая голову в плечи, чтобы слиться с темнотой, и тут же боковым зрением уловил движение справа. Рванулся было в сторону, но не успел. И тут же его словно оглоблей огрели по спине, между лопаток. Михаила швырнуло лицом в грязь, перед глазами вспыхнули искры, а в легких не осталось воздуха.

— А вот хрен тебе, а не побегал, — прохрипели над ухом.

Слуга попытался перевернуться, но тяжелый сапог придавил ему поясницу, вдавливая в жидкую грязь. Кто-то грубо схватил его за волосы, рванул голову вверх. Перед глазами, в темноте, мелькнуло знакомое лицо — тот самый коренастый с перебитым носом.

— Ты кто такой, падла? — дыхнул тот перегаром и гнилыми зубами. — Что тут высматриваешь? А ну, говори, пока кишки не выпустил.

Второй, тот, что ударил со спины, навалился коленом на ноги Михаила, выкручивая руки. Боль прострелила плечи, но Михаил сдержал крик. Знал: закричишь — прирежут сразу, чтобы шума не было.

— Да я местный, — просипел он, сплевывая кровь и грязь. — Извозчик я. Лошадь ищу, убегла проклятая. Забрел сюда, думал, может, во дворе стоит…

— Врешь, сука, — коренастый ударил его по лицу наотмашь. В глазах потемнело, рот наполнился кровью. — Лошадь он ищет. По подъездам шастает, у дверей слушает. Я тебя еще когда с Крепышом терся, засек. Ты за ним шел, думал, не вижу?

Михаил похолодел. Значит, все-таки заметили. Этот, коренастый, оказался не так прост.

— Обыщи его, Штырь, — приказал коренастый.

Тот, второй, грубо обшарил Михаила, вытащил из-за пазухи старый армейский кинжал, из кармана — горсть медяков и засаленный платок.

— Ножик при нем, больше ничего, — доложил Штырь. — Денег кот наплакал. Не похож на сыскаря.

— Сыскари разные бывают, — коренастый наклонился ближе, вглядываясь в лицо Михаила. — Ты откуда сам? Чей будешь?

Михаил молчал, лихорадочно соображая. Если скажет правду — убьют сразу. Если соврет — проверят и тоже убьют. Надо тянуть время, говорить то, что они захотят услышать.

— Да от Губина я, — выдохнул он, вспомнив подрядчика. — Молочник, Крепыш, задолжал хозяину. Губин послал проследить, где он деньги прячет. А я… ну, полез куда не надо. Дурак.

Коренастый хмыкнул. Поверил или нет — непонятно, но руку с волос убрал.

— Губин, значит, — протянул он задумчиво. — Знаю я этого жирного борова. Своих людей за должниками посылает. Ладно… Штырь, вяжи его. Отведем к Нюхачу, пусть решает. Если врет — сам и прикопает.

Михаилу связали руки за спиной рваной веревкой, больно стянув запястья. Подняли, толкнули в спину. Он еле устоял на ногах — ребра, похоже, треснули, каждый вдох отдавал острой болью.

— Шагай, извозчик, — коренастый ткнул его кулаком между лопаток. — И не дергайся. Дернешься — кишки выпущу прямо здесь и собакам скормлю.

Повели не к выходу из «Кочек», а глубже, в самую чащу трущоб. Михаил шел, спотыкаясь в темноте, чувствуя, как кровь из разбитой губы стекает по подбородку. Мысли лихорадочно метались. Если приведут к Нюхачу — все. Там Крепыш, который знает его в лицо, он же приходил к Параше. Тогда — смерть. И Ваню тогда никто не спасет.

Надо бежать. Сейчас или никогда.

Они свернули в особо темный проулок. Ни фонарей, ни окон, только черные стены сараев по бокам да кучи мусора. Ноги скользили по грязи. Впереди шагал коренастый, за ним Михаил, сзади подталкивал Штырь. Идти было трудно — связанные руки мешали сохранять равновесие, сапоги то и дело соскальзывали с размокших кочек.

Вдруг Михаил оступился, нога поехала в сторону, он инстинктивно попытался удержаться, но потерял равновесие и рухнул на колено прямо в ледяную жижу. Штырь, шедший сзади вплотную, по инерции налетел на него, выругался, взмахнул руками, пытаясь удержаться, и с тяжелым шлепком растянулся рядом, заехав головой в кучу мусора.

— Твою мать! — заорал он.

Коренастый обернулся, но в темноте не сразу понял, что произошло. Секунда — и Михаил, собрав остатки сил, рванул в черный провал между двумя сараями. Он не знал, что там, но выбора не было. Веревка на запястьях впивалась в кожу, мешая, но страх и решимость придавали сил. Он кинулся в темноту, слыша за спиной мат и топот.

— Стоять, гад! Убью! — заорал коренастый.

Михаил петлял, как заяц, перепрыгивал через кучи мусора, проваливался в ямы, но бежал, не чуя ног. Сзади матюгались, но топот стихал. Бандиты быстро отстали — в темноте, среди нагромождений хлама, они боялись свернуть шею, а беглец, подстегиваемый страхом смерти, несся как одержимый. Он свернул за угол, перемахнул через покосившийся забор, пролез в дыру и замер, прижавшись спиной к холодной стене какого-то сарая. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно за версту. Слуга затаил дыхание. Шаги приближались, и Михаил понял, что бандиты остановились у забора.

— Куда он делся? — сипел Штырь.

— Да кто его знает, тут ходы как в крысиной норе. — Это коренастый. — Ладно, утром поищем. Если жив, далеко не уйдет — руки связаны.

— А Нюхач?

— Ничего ему не скажем. Пошли, здесь делать нечего.

Шаги затихли. Михаил еще долго стоял, боясь пошевелиться, прислушиваясь к тишине. Наконец, убедившись, что погони нет, он осторожно двинулся дальше, петляя по темным закоулкам, пока не выбрался на окраину Кочек.

Руки затекли, веревка въелась в запястья до крови. Он нашел острый край разбитой бутылки и, изрезав пальцы, перетер веревку. Освободившись, побрел прочь, шатаясь от усталости.

Вернулся в дом Горских, когда уже вовсю светило солнце. Дарья, увидев его, ахнула, всплеснула руками:

— Батюшки, Михаил! Кто ж тебя так?! Весь в кровище, рожа разбита…

— Воды дай, Дарья, — прохрипел он, опускаясь на лавку в кухне. — И не шуми. Барышне ни слова. Потом сама все узнает.

Он сидел, сжимая кружку дрожащими руками, и смотрел в одну точку. Побег удался. Но теперь они знают, что за ними следят. Могут убрать мальца, могут сменить место. А он, старый дурак, допустил ошибку, слишком поверил в удачу, когда с Крепышом все прошло легко.

И все же теперь он знал, где Ванечка. И это знание стоило того, чтобы рискнуть еще раз.

Только теперь он будет умнее. И помощь ему понадобится настоящая.