Глава 6 · Перспективы

Утро случилось.

Ольга стояла на пятачке у садовой стены, босиком по росистой траве, и ждала, когда Воля соизволит объяснить, зачем они здесь.

— А теперь резко наклонись и при этом выдохни. Лучше с голосом. Так, как будто кидаешь верхнюю половину тела оземь. Руками касаешься щиколоток.

— ХА!

— Ты сдурела? Зачем так орать? Чайки в шоке.

— Я чувствую себя городской сумасшедшей.

— Ты повторяешься. Руки вверх, выпрямляешься, вдох. Глубже, глубже, до самых печёнок! Вот так. Десять раз.

— Голова уже кружится!

— Это от пустоты. Вдох, тянемся, тянемся, выше. И на носочки! Красава.

— Зачем это всё?

— Прекрати ныть. Я же не ною, когда ты меня будишь ни свет ни заря.

— В восемь утра!

— В жизни так рано не вставала. Четыре! Ещё шесть, и пробежка.

— Бежать? Мне⁈

— Вот этими самыми ножками. Кстати, обувь, княгиня, у вас отвратительная. Только это вас избавляет от кросса по всему саду. Бежать отсюда и до двери.

— Откуда в тебе столько злости?

— Я просто прямолинейна и справедлива. Шесть.

Добежала она до сарая, спотыкаясь, путаясь в Гариковых сапогах и тяжело дыша. Остановилась у «сторожевого» куста, из-за него осторожно выглянула и замерла.

На крыльце стоял незнакомец. Длинное чёрное и порядком поношенное одеяние, подпоясано самой обычной верёвкой. Светлые волосы забраны в хвост. Словно почувствовав её взгляд, незнакомец медленно обернулся, и Воля мысленно присвистнула.

— Ничего себе у нас гость. Это что за красавчик?

— Воля, ты меня снова пугаешь. Это наш отец Герман, он монах и…

— Можешь не продолжать. Закатываю губу и готовлюсь испытывать сугубо эстетическое удовольствие.

Святой отец действительно был удивительно красив: светловолосый и темноглазый, с аристократичными чертами лица. Короткая и ухоженная борода их лишь подчеркивала. Фигура священника была лишена степенной округлости, характерной для всей его братии. Даже ряса сидела на нём как доспех.

Встретившись с Ольгой глазами, он сдержанно и по-отечески улыбнулся и коротко кивнул. Это тоже совсем не вязалось у Воли с образом святых отцов.

— А зачем он пожаловал?

— Сейчас узнаем.

Ольга подошла, на ходу поправляя растрёпанные волосы, и, сложив ладони крестообразно (правая поверх левой), произнесла:

— Благословите, отец Герман.

Он перекрестил её — широко, неторопливо:

— Бог с тобой, Ольга.

Ольга поцеловала его руку. Воля мысленно фыркнула, но смолчала, вовремя вспомнив поговорку про чужой монастырь. Голос у Германа был под стать его облику: низкий, мягкий, с приятной хрипотцой.

— Простите за беспорядок… и за то, что принимаю вас в сарае.

— Господь простит, — ответил он, переступая порог. У самого входа остановился, глянул на стены и, не найдя на них ни одной иконы, размашисто перекрестился на окно, выходившее на восток, и, вздохнув, тихо произнёс: — Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

— Аминь, — ещё тише ответила Ольга, нервно теребя край рубашки.

— Держись, козочка, — мысленно подбодрила её Воля. — Я их тоже боюсь.

— Простите, — сказала Ольга, заметив его взгляд. — Это даже не дом, а так… сарай. В доме жить негде, а здесь вешать лики как-то… И собаки вот прямо здесь.

Отец Герман перевёл взгляд на Пустоту, лежавшую на старом соломенном матрасе. Та настороженно подняла голову и навострила уши.

— Божьи твари прекрасны, — спокойно сказал он, приседая на корточки. — Здравствуй, красавица.

Пустота напряглась, но вела себя на удивление спокойно: при виде незнакомого человека она не рычала и даже не оскалилась. Только голову опустила, шеей загораживая щенков, словно давая понять, что их трогать не стоит. Герман всё правильно понял, он пальцами осторожно погладил собаку по узкому лбу и похвалил:

— Чад своих бережёшь. Ты отличная мать.

Пустота в ответ громко вздохнула и пошевелила хвостом.

— Заметь, козочка, — задумчиво произнесла Воля. — Он ведь с первого взгляда узнал в тебе Ольгу Волынскую. И ничего не сказал про твой… назовём это новым образом. И про мужскую одежду даже не заикнулся. Не просто красивый, но ещё и умный мужик. Очень опасное сочетание.

Ольга закашлялась.

— Что привело вас ко мне, отец Герман?

Он медленно встал, выпрямился, отряхнул колени.

— Да так… шёл мимо, дай, думаю, загляну, посмотрю, как дела.

Мимо? — мысленно фыркнула Воля. — Десять вёрст для бешеной собаки не крюк?

— Шесть вёрст от нас до Храма, — Ольга тоже умела так фыркать. А вслух тихо произнесла:

— Как обычно, отец. В хлопотах.

— Давно вы не бывали на службе.

Ольга потупилась.

— Говорю же… в трудах.

Герман опять улыбнулся, и Ольга буквально почувствовала, как Воля гулко сглотнула и с огромным трудом не хихикнула.

— Через два дня будет Радоница и служба поминовения усопших.

Сказанное прозвучало не назидательно, а как бы между прочим. Мол, май, птички поют, будет праздник, и служба. Но Ольга намёк поняла.

— Я обязательно приду. И на кладбище тоже зайду.

— Вот и славно.

Он ещё раз долгим взглядом обвёл их сарай, нахмурился и вздохнул. Ну да. Смотреть было не на что: княгиня Волынская прозябала. Всей мебели — только старый дощатый стол да железная кровать. Даже отхожее место и то было выкопано за домом.

— Ну, прощайте. Храни вас Господь.

— Простите, отец Герман, и благословите.

Он перекрестил её снова, и она снова поцеловала руку.

Воля больше не фыркала.

— С Богом.

Отец Герман вышел за дверь, легко сбежал с крыльца и скоро скрылся за поворотом тропы.

Воля молчала, пока шаги его не затихли. Потом глубоко вздохнула.

— Мама дорогая, какой мужик. Я аж кончила. Мысленно, разумеется. А голос у него какой… Ты, кстати, влюблялась когда-нибудь?

Ольга хмыкнула и, закрыв дверь, задвинула засов.

— Это зачем ещё мне?

— Ну… все нормальные девушки хотят замуж. Мечтают, влюбляются, пишут сопливые дневники…

— Ага. Гарик всё время влюблялся. В кухарку, в прекрасную булочницу, в горничных… всех, кроме Марьи. Та была страшной, как вся моя жизнь.

— А ты, значит, кремень.

— А я ненавижу мужчин. От них одни беды.

Воля долго молчала.

— Какая ты всё-таки… Ребёнок, в свои девятнадцать лет совсем ещё ребёнок. С другой стороны… Если незачем, то и ладно. Кобыле легче. Кстати, ты поняла, зачем приходил отец Герман?

— Проведать меня?

— И часто он раньше захаживал?

— Я и не помню, — призналась Ольга. — Мы с Гариком как повзрослели, то редко бывали на острове, жили больше в столице.

— Сдаётся мне, что священник пришёл поглядеть на залётного мага. Который не то твой любовник, не то столичный шпион. И правильно сделал. Кстати, на кладбище там у вас кто?

— Родители… — Ольга произнесла это вслух, и её голос дрогнул.

— И ты…

— Нет, ни разу там не была. И не звала тебя в исповедники.

— Прости, козочка, я просто пытаюсь создать в голове объективную картину окружающего меня мира… — примирительным тоном произнесла невидимка.

Пустота вдруг медленно поднялась и медленно похромала к двери.

— Смотри, — вскинулась Воля. — Задняя левая лапа. Не нравится это мне.

Сука ткнулась носом в дверь и жалобно заскулила — выпусти.

Ольга открыла ей дверь. Борзая вышла на улицу, тяжело припадая на лапу, и направилась в высокую траву. Щенки сползлись в кучку. Бес и Бездна, два светлых комочка.

— Укрой их, — велела Воля. — Если сползлись, то им холодно.

Ольга накинула на щенков свой жилет. Больше согреть было нечем. Бес завозился, поднял горбоносую мордочку и приоткрыл сапфировые глаза.

— Ну и взгляд у него. Я никак не привыкну.

— Ага, — Ольга присела на корточки и рассматривала щенков. — Отец говорил, что в глазах наших собак искра хаоса.

— Кстати, об этом. Где там наша тетрадь? Открывай, поработаем.

Вздохнув, Ольга устроилась на кровати, придвинутой к столу, и открыла толстый кожаный переплёт. Остро пахнуло старой бумагой. Пожелтевшие страницы кое-где были оборваны с краю. Записи были сделаны разными людьми и в разное время, магическим карандашом и чернилами. На некоторых страницах виднелись рисунки: красивая голова борзой, верх спины, формы хвостов, лап… Пролистала с конца до первых страниц, где красовался выведенный большими и толстыми буквами заголовок «Стандарт».

— О! Счастье какое, стандарт! — Воля так обрадовалась этому слову, как будто они нашли клад. — Читай вслух, я дальнозоркая.

— Общий вид. Русская псовая борзая — собака аристократической внешности, крупного роста, сухая и крепкая, гармонично сложенная, высоконогая и довольно узкотелая. Узкая, длинная голова, пропорциональная общему сложению собаки. Под тонкой кожей отчётливо проступают крупные вены. Морда сухая и длинная, с лёгкой горбинкой. Глаза крупные, с овальным разрезом век, в щенячестве цвета, присущего драгоценным камням и металлам, у взрослых собак глаз темнеет, становясь прежним только в поле. Псовина длинная, шелковистая на ощупь, волнистая или в крупном завитке. Масти белой, половой разных оттенков, бурматной, муругой и серой, чубарой и других, кроме шоколадной. В полнолуние можно увидеть на псовине яркие искры.

— Восторг! — Воля действительно была рада. — Что там дальше?

Ольга пожала плечами и перевернула страницу.

— «Главное качество теневой борзой — способность воззрить швы мира. В работе собака либо замирает и указывает носом на место разрыва, либо, при возбуждении, начинает беспокоиться и коротко лаять. Ещё одна породная способность: работа по самым наивреднейшим из аберрантов. Самые выдающиеся собаки способны угнать даже снежных крыс — главных разносчиков смертельной лихорадки. И самая главная способность, присущая единицам борзых: своей скачкой такая собака способна „зашить края“ малых прорывов. Последняя такая собака, сука Холера, была рождена в 1961 году от Рождества Христова. С её первых потомков и начинается эта тетрадь».

— Какая чудесная кличка… А что с породным характером? Есть пометки?

Ольга полистала дальше. Пошли записи о конкретных собаках.

— «Князь Борис Волынский, 1963 год». Это мой дед, — пояснила зачем-то Ольга, хотя Воля не спрашивала. — «Кобель Кошмар, от Холеры и Демона. Окрас вороний с проседью. Крупный, тяжёлый. Вязок, нестомчив, но в охоте на красного зверя недостаточно резв. В теневой же охоте поимист. Потомства не оставил по причине врождённого порока семенников. Был продан княгине Хитровой, оплата золотом по живому весу».

— ЗОЛОТОМ⁈ — от мысленного вопля Ольга едва не свалилась под стол.

— Прекрати так орать. Я же заикой останусь! Золотом — это ещё очень дёшево, сук продавали дороже.

— Лысые ежики, ЗОЛОТОМ! А-бал-деть!

— «Сука Пропасть, от Холеры и ХХХ. Белая, мелкая. Злобная и недоверчивая, в работе резвая, швы чует за версту. Вязалась легко, получено три помёта. Лучший щенок — Апокалипсис, продан семье Императора, золотом».

— Так ему, самодержавию, — хмыкнула Воля.

— «Ведьма, сука, пепельная с белым галстуком. Рослая, широкогрудая, в кобелиных ладах с грубой головой. Вязкая, запечатала малый прорыв у Мельничной балки. Награждена серебряным ошейником на выводке псовых Императорского двора. Оставлена в разведении». Дальше читать?

— Каждый день теперь будешь мне на ночь. Вот что, козочка, надеюсь, ты понимаешь, что если мы восстановим поголовье теневых, то мы возродим ваше княжество. Ни пристань, ни люди, ни даже торговля не дадут такого дохода. Не знаю я, как так случилось, что вы всё проср… Не важно. Судить смысла нет, нужно быстренько всё исправлять.

— Понимаю. Только вот как это восстанавливать?

— В принципе, у нас уже есть молодая сука — Бездна. Когда подрастёт, её можно вязать с аберрантами. Но тут есть проблема: а вдруг не получится? К тому же меня напрягают невидимые производители. Можно покрыть её братом. Худший из вариантов инбридинга, но на безрыбьи и сибсы пойдут. В общем… как говорил мой любимый мужчина: «В эту щель тоже можно пролезть, но без особого удовольствия». Что скажешь, княгиня?

Ольга молчала.

Воля минуту терпела и, мысленно посчитав до десяти, спросила прямо:

— Скажи, а откуда вообще взялись эти собаки? Они так уникальны? С виду простые борзые. Судя по тому, что их поколениями вязали с этими вашими… аберрантами, а внешних отличий от псовых практически нет, дело не в крови ведь, верно?

Ольга долго молчала. Воле пришлось считать до ста.

— Да… ты права. Дело совсем не в собаках, — наконец выдавила молодая княгиня. — А в нас. Наша магия… магия жизни Волынских позволяет соединять неживое с живым. И не только в собаках.

— Оба-на! — Воля страшно возбудилась. — А чего ты молчишь? Это же в корне всё меняет!

— Потому что магия передаётся от родителей к детям. Наша сила стала проклятием рода. Волынских растащили, как цыплят стая коршунов. Всем была нужна такая сила. И никого из нас больше не осталось. Официально мы с Гариком не унаследовали способности Волынских. Нас этому никто не учил.

— А на деле?

Ольга перевела взгляд на щенков и загадочно улыбнулась.

— Ах ты ж… коза ты! — радостно сообщила ей Воля.

— Может быть, — тихо ответила Ольга.

В дверь тихонечко поскреблись. Пустота вернулась. Прихрамывая, она забралась на матрас, носом безжалостно раскидала щенков, облизала, легла. Толстые маленькие кабачки, гребя лапами и толкаясь, резво поползли к ней под впалое брюхо.

— Гребём дальше, козочка, — произнесла Воля весело. — Ты — молодец. Я начинаю тебя уважать. Давай кашу что ли варить. Гречневую!

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠