Глава VI. Кароль и самозванцы
1
Любимчик послушно брел по прохладной черной воде, лишь изредка выражая недовольство легким фырканьем, хозяин ободряюще оглаживал его по мягкой гриве. Позади, шумно нарушая речную гладь, на вороной кобыле ехал Яшка Ступица.
- Тише ты! – шикнул на него Кароль.
- Да я бы рад, только эта скотина тише не умеет, - забасил Яков. – Эх, убили моего жеребчика, вот уж конек послушный был, вы, пан гетман, его за спиной и не приметили бы.
Кароль торопился в брод перейти Великую Ладу, пока луна не выкарабкалась из череды плотных облаков. Над ухом противно жужжали комары, лягушки, соревнуясь со сверчками, разрывали ночь мощным многоголосием, на том берегу в лесной чаще старательно выводили трели соловьи. Под эту какофонию майской ночи путники и хотели проскочить широкую реку и скрыться в лесу.
Бродов на Ладе не так уж много, все приметные. Именно там Кароль несколько раз попадал в засады, и если бы не опыт и выносливость серебряного коня, София и вправду осталась бы вдовой. В этот раз Яшка долго пешим шнырял по камышам, вынюхивая и высматривая чужаков, но так никого и не обнаружил. Дождавшись ночи, Кароль дал добро на переправу.
До другого берега оставалось рукой подать, когда порыв ветра ускорил бег облаков и луна показала сияющий бок.
- Быстрей! - махнул Яшке Кароль, пришпоривая Любимчика. Но конь и сам, увидев впереди притягательную сушу, живее стал перебирать копытами. Выскочив на берег, путники сразу же устремились в чащу, резко сворачивая на боковую тропинку. Лучше сделать крюк, чем столкнуться с кем-то в темноте.
«Благополучно прошло, зря я не взял Софийку с девчонками, - подкралось сожаление, - хотя кто мог угадать, как оно пойдет, все могло и по-другому обернуться».
Сразу навалилась тоска, вспомнилась улыбающаяся сквозь слезы жена, ее печальный взгляд, быстрый шепот: «Если ты погибнешь, мне будет очень плохо, я буду страдать, но я справлюсь ради девчонок, ради памяти о тебе, но если ты меня предашь, я не выдержу, я просто не смогу жить, наши дети останутся сиротами». «Я не предам тебя, я вернусь за вами. Обещаю». А дальше вкус ее губ, такой сладкий, дурманящий.
- Что, пан гетман, наследничка-то успели замесить? - вывел его из воспоминаний насмешливый голос Яшки. Этот большой, но верткий детинушка, с бритой головой и длинным казацким оселедцем, любил поддернуть всякого, а уж хозяина - так сам Бог велел.
- Нечего наследовать, - попробовал отмахнуться Кароль.
- Ах, пан гетман, был бы наследничек, а уж что наследовать завсегда найдется, - не унимался Яков.
- То ты путаешь: было бы наследство, а наследники завсегда набегут. Язык я отбил, Яков, тебе твердить, чтобы ты меня гетманом не величал. Какой я тебе гетман?
- А как же прикажите вас, пан гетман, величать? – притворно удивился насмешник.
- Пан полковник, - насупился Кароль.
- Тю, да уж извиняйте, пан гетман, да только до полковника вы недотягиваете. У полковника живот должен быть такой, чтобы три крынки пива в него залить, да еще жбаном бражки догнаться. А уж вы, пан гетман, не в обиду, живота полковничьего пока не отрастили.
- Ну, будет-то балагурить, - не оценил шутку Кароль. - Сам знаешь, что король Игнац нового гетмана назначил.
- Так нам тот кровопийца не указ, а наш господарик, как в Княженце засядет, так вам при нем гетманом и быть.
- Быть, Яша, быть когда-нибудь, а не сейчас, чуешь разницу?
- Я чую - в лагере мясо жарят, - в темноте блеснула белозубая улыбка.
Спорить с Яковом Ступицей было бесполезно.
Выплывший под утро из тумана лагерь встретил путников сонной тишиной. Воины спали вповалку вокруг догоревших костров, в воздухе стоял тяжелый запах перегара.
- Где караульные, мать твою?! – заорал Кароль, пиная одного из спящих.
- Знатно ребята погуляли, - перешагнул через бесчувственное тело Яков, – мяса нет, зато бражки через край.
- Есть кто трезвый?! Только налета Крушины или орлов Игнаца нам сейчас не хватало. Подъем, свиньи! Яшка, буди их!
Кароль нашел привалившегося к дереву сигнального, выхватил рог и яростно затрубил сбор. Началось какое-то легкое шевеление. Яшка бегал по лагерю, пиная и дергая спящих.
Вскоре на вытоптанной тысячей ног земляной площади выстроились те, кто в состоянии был стоять, а это меньшая часть войска.
- Что здесь происходит? – сдвинул брови Кароль.
- Так у господаря именины, - подали голос с задних рядов.
- Господарь Рыгор щедрый, вон за здоровье нам выкатил, и еще на опохмел осталось.
Возле костров были разбросаны приземистые бочонки.
- Вылить в овраг, - холодно приказал Кароль.
- Как в овраг? Зачем добро губить? – понеслось по рядам.
- Вылить - я сказал! - гаркнул Каменецкий.
- А ты кто такой?! – выскочил из-за спин собравшихся пузатый дядька в сильно мятом жупане. Это был полковник Марьян Желтов, по кличке Желудь, вот он как раз всем Яшкиным критериям настоящего полковника соответствовал в полной мере.
- Ты кто такой? - набычившись повторил Желудь, тыча в Кароля толстым пальцем. – По какому праву вонючий крул здесь ком…
Договорить Желтов не успел, кулак Каменецкого уложил его на землю.
- Бочки слить, - обвел собравшихся тяжелым взглядом Кароль, - или вы хотите, чтобы вас пьяных дурней враг, как хорек в курятнике, всех перерезал? Крушина в дне пути в Опушках стоит, очень рад будет куриной похлебке. Где господарь? – обратился он к трущему ушибленное ухо Желудю.
- В шатре спит, где ж ему еще быть, - проворчал тот, - здоров, Каменец, кулаками махать, так и убить можно.
- Ты за Рыгоркой приглядывать должен был, а сам ужрался как свинья.
- Раскомандовался, думаешь, если племянник господаря, так все дозволено? Я такой же полковник, как и ты, меня господарь вперед тебя поставил.
- Слушай, полковник, - угрожающе наклонился к нему Кароль, - еще раз на меня при всех тявкнешь – прибью. Понял? – серые глаза сверкнули сталью.
- Понял, - нехотя буркнул Желудь, пытаясь разгладить складки на полах жупана.
Кароль зашагал к шатру «господаря». У одного из костров он заметил Мирона Лугового. Позеленевший парень сидел, обхватив голову руками.
- Эй, Мироша, ты живой? – подсел к нему зять.
- Пан Каменецкий, я не хотел, но все пили. А как там София?
Но ответ ему пока был не нужен, Мирона стало выворачивать, он сконфуженно отвернулся, опустошая желудок.
- Простите, - прошептал он.
- Эй, Яшка, иди за паном пригляди! Не хворай, Мироша, сейчас тебе Ступица кваску нальет, а я господаря пойду полечу.
Господарик в контуше, надетом прямо на голое тело, лежал, раскинув руки, на дорогом южном ковре, выпуская из себя низкий гортанный храп. Это был мужчина на вид чуть за тридцать, среднего роста, по-крестьянски крепкий; светло-русые волосы, как и у Каменецкого пострижены «в кружок», по-детски пухлое щекастое лицо, белесые редкие брови, курносый нос, жидкие пшеничные усики.
- Рыгор, проснись, - тряхнул его Кароль.
- Племяшка, - пьяно заулыбался «господарь». – Налей за мое здоровье.
- Какое "налей", вы что здесь с ума посходили? – Каменецкий рывком поднял Рыгорку на ноги.
- Кароль, мне выпить нужно... Очень нужно! Не могу я, выпить мне. Эй, кто там, выпить несите! – заорал, вырываясь из рук «племянничка». В маленьких бегающих глазах засел страх, и Кароль сразу это приметил.
- Что случилось? – коротко спросил он.
- Выпить мне, выпить государю. Душа горит!
В шатер вбежал денщик с крынкой. Рыгор жадно потянулся к сосуду, но Кароль, выхватив крынку, со всего маху грохнул ею об стоявший в дверях щит. Полетели черепки, в нос ударил острый запах браги.
- Ты что, шкура, делаешь! – заорал Рыгор.
Кароль, не слушая воплей, схватил господарика за шиворот и несколько раз окунул в кадку с водой, что стояла под факелом для ловли искр.
- Вон пошел, – крикнул он остолбеневшему денщику, - не видишь – государь отдыхать изволит!
Мокрый, с жалобно свисающими усиками, господарь Рыгор был похож на побитую собаку.
- Кароль, у меня беда, - прошептал он.
- Это я уже понял, - Каменецкий усадил бедолагу на лавку.
- Мне страшно, Кароль, как мне страшно, а ты выпить не даешь. Смотри, - он рывком распахнул контуш.
- Свою корону мужикам показывай, - усмехнулся Каменецкий.
- Внимательней смотри, - прохрипел Рыгор.
На левой стороне груди, изукрашенной колотыми узорами, Кароль заметил небольшой кровавый волдырь.
- Твою ж мать! – выругался он. – Я же предупреждал тебя!
- Кароль, я погиб!
- Зачем ты ее трогал, я же тебе говорил – не надо? Что теперь делать-то? – Каменецкий тревожно заходил по комнате, стоять на одном месте не было сил. – Ведь как я просил!
- Тебе легко упрекать, все знают, что ты внук Старого Рыгора, а мне никто не верит, мне надо было доказать, что я его сын.
- Назар, но ты не его сын, - Кароль внимательно посмотрел в бегающие глазки.
- Не смей меня так называть, - воровато оглянулся самозванец, - я Рыгор - сын Рыгора!
- Моя мать родилась, когда дед уже был стар, и это считали чудом, если Рыгор твой отец, то он зачал тебя в девяносто, - Кароль иронично приподнял бровь.
- Я не так молод, как выгляжу, мне далеко за сорок, да и отец был не простым мужиком, он обладал колдовской силой ладских господарей, он, если бы дожил, так и в сто смог детей плодить.
- Ну-ну, - хмыкнул Кароль.
- Мне надо было им доказать, заткнуть глотку Крушине, - сжал кулаки Рыгорка. – И я это сделал. Помнишь, как меня на руках внесли в собор?! Это был час моего торжества! – от приятных воспоминаний он, на миг позабыв о своей беде, мечтательно улыбнулся.
В памяти Кароля тоже всплыл тот роковой день, день испытаний для потомков Старого Рыгора.
Желающих одеть корону Ладского господаря было предостаточно, в каждом роду лелеяли надежду основать новую династию, но наиболее влиятельными были кланы Мирослава Крушины и Рыгорки. Крушину поддерживала старая знать, вокруг Рыгорки собирались обиженные надменным Крушиной и младшие сынки шляхтичей, желающие быстро взлететь при дворе самозванца. После прихода в стан настоящего внука господаря, к Рыгору переметнулись и лады-перебежчики с того берега, воевавшие когда-то под рукой Каменецкого.
Вначале Крушина не рассматривал Рыгорку серьезным противником, презрительно именуя армию соперника толпой оборванцев. Да они и были толпой: нападали большой лавиной, числом пытаясь переломить ход сражения, и так же скопом бежали, сверкая пятками, спасаясь от умелых всадников Крушины или Игнаца. Но с появлением опытного воина Каменецкого, ситуация резко стала меняться. Кароль ограничил пьянство, ввел жесткую дисциплину, прекратил мародерство и грабежи местного населения, запретил добивать раненых врагов, разрешив родне забирать их на излечение. В бою действовал больше хитростью, редко вступал в открытые схватки, предпочитая засады. Крушина десять раз пожалел, что в тот злополучный день, когда Каменецкий появился на его пороге, не приказал прикончить бывшего крульского гетмана. Не считаться с Рыгоркой уже не получалось.
Старейшины предложили завершить спор мирно на Большом Ладском Кругу. В начале марта по талому почерневшему снегу в Княженец, самый крупный город Правобережной Ладии, стали съезжаться все претенденты и главы родов – решить, где и когда собирать Круг. Перед началом съезда был намечен совместный молебен в соборе Премудрости Божией.
Крушина и Рыгорка появились на Соборной площади одновременно. Мирослав Крушина важно шествовал впереди своего клана. Моложавый старик, стройный, подтянутый, с тонкими аристократичными чертами лица, горделиво вздернутым подбородком; седые волосы, вопреки местной традиции коротко стричься, развевались по плечи, пышные белые усы свисали до самой груди. Алый контуш слепил глаза обилием драгоценных камней и вышивки, обвивал его искусного шитья золотой пояс. «Я не такой как вы», - говорил весь облик Мирослава.
«Эх, зря я из дома свой пояс не захватил, - с сожалением подумал Кароль, - сейчас бы тоже его на Рыгорку нацепили». Господарик проигрывал Крушине и в стати, и в богатстве наряда.
За спиной Крушины, глупо улыбаясь и беспрестанно мотая головой, шел его сынок. Рядом семенила брюхатая невестка: молодая хорошенькая панночка, с добродушным детским личиком, занявшая место строптивой Софии. «Плачется ли она над своей судьбой? – Кароль внимательно разглядывал молодую женщину. – Смотрит наивно, с любопытством, ни тени печали. Наверное, ее статус любовницы тестя не тяготит».
Далее шествовали знатнейшие шляхтичи, поддерживающие Мирослава, их жены и старшие сыновья.
За спиной Рыгорки тоже была большая компания: полковники во главе с Каменецким, шляхтичи всех мастей, казачьи старшины.
Обе колонны приблизились к ступеням собора одновременно. Вот тут и возникла проблема: а кому входить первым? Никто не хотел уступать.
Толпы зевак теснились на крышах домов, деревьях, заборах. Ударить в грязь лицом перед народом – значит уменьшить свои шансы на Кругу. Началось противостояние, грозящее перерасти в резню.
«Вот и примирились, - раздраженно думал Кароль, - а этот баран Крушина не уводит брюхатую, здесь же сейчас жарко будет, затопчут!»
- Давайте жребий бросим! – громко выкрикнул он, пытаясь прекратить разлад.
- Я не унижусь до того, чтобы с этим мужиком жребий метать, - высокомерно бросил Мирослав, - я не прогибаюсь под каждым, как ты, Каменецкий.
В стане Крушины раздались смешки.
- Смотри, пан, не переломись, - громко выкрикнули из-за спины Кароля, - а то сынок без наследников останется!
Ну, конечно, это Яшка Ступица кинулся защищать своего «гетмана».
Крушина побагровел, оба лагеря схватились за рукояти сабель.
- Да уведи ты бабу! – не выдержал Кароль.
- Уводить баб, это ты у нас мастак, - пошутил Рыгорка.
Опять нервный смех. «Лучше б ты молчал, дурень!» Кароль никак не мог придумать, как остановить этих петухов. И тут на ступенях собора неизвестно откуда появились женщина и ребенок.
- Милосердные господари, помогите нам! - громко выкрикнула хрупкая незнакомка, и все взгляды сразу устремились на нее. Женщина была неопределенного возраста, сильно исхудавшая, в грязном рубище нищенки. Рядом стояла маленькая девочка, в отличие от женщины чистенько одетая. Вымытая белокурая головка, тоненькая косичка, длиннополая беленая рубаха, с вышивкой по краю - милый ангел, если бы не уродливые красные волдыри и язвы по всему лицу, шее и открытым по локоть рукам. Эти пятна и заставили толпу ахнуть и отпрянуть в испуге. «Кровавка, кровавка», - полетело по толпе.
- Кто ее пропустил?! – завизжал один из людей Крушины.
- Господарики, милые, в вас же течет кровь Старого Рыгора, - с завыванием продолжила женщина, - он умел исцелять от кровавки наложением рук. Если душа невинная, то истинный господарь сможет ее исцелить. Моя дочь мала, еще даже у исповеди не была, грехов на ней нет, исцелите ее, прошу вас! – мать упала на колени, попеременно глядя то на Крушину, то на Рыгорку. – Коснитесь моей дочери, умоляю!
- Пошла прочь! Выгоните ее! – прохрипел Мирослав.
Но никто не решался подойти к больной. Установилась давящая тишина, толпа ждала.
- Мне не надо ничего доказывать, - скрестил руки на груди Крушина. - Россказни про исцеления Старым Рыгором – враки. Я не помню такого.
- Врешь, было! – заорали откуда-то с крыши.
- Было, было! – забурлила толпа.
- Господарики, помогите! – продолжала тянуть руки несчастная мать.
- Может ты, Каменецкий? - поддел Кароля один из шляхтичей Мирослава. - Ты же внучок Рыгора.
- Я в господари не рвусь, мне еще пожить охота, - отозвался Кароль.
- Я подойду к ней, - шепнул ему Рыгорка.
- С ума сошел?! – зашипел Кароль. - Это обман, ловушка. Стой, где стоишь!
- Господарики, ну что же вы? Баська, на коленки становись, - дернула нищенка дочь за плечо, девочка послушно опустилась на колени. – Прошу вас!
- Я исцелю ее! – выскочил вперед Рыгор.
«Что он делает?!» Каролю хотелось рвать на себе волосы от чужой глупости. Господарик медленно подошел к девочке, картинно повернулся к толпе, вскинув голову.
- Если этот ребенок действительно невинен, он исцелится. Я сын Старого Рыгора. Слышали? Я его сын!
Тяжелая крестьянская рука легла на белокурую головку.
- Целуй господарю ручку, - подсказала женщина.
Девочка хищной птицей вцепилась в руку Рыгорки. Он побледнел, но продолжал улыбаться.
Толпа восторженно заревела, самозванного господаря подняли на руки и внесли в собор. Крушине ничего не оставалось, как пройти следом. Все шумели, обсуждали произошедшее. «А где тетка с девчонкой?» - Кароль крутил головой, но никак не мог разглядеть их среди ликующих зевак. «Словно в воду канули, как и не было». Легкий холодок пробежал по спине, грудь теснило предчувствие беды.
- Кароль, да ты меня слышишь? – голос самозванца вырвал его из воспоминаний. – Ты должен мне помочь, одна надежда на тебя!
- Руку на тебя наложить, - усмехнулся Каменецкий, - так на тебе грехов, что репейника на дурной собаке.
- Как ты можешь сейчас шутить? – Рыгорка обижено надул пухлые щечки. – Кароль у твоей тещи мать ведунья. Старая Иванка - сильная целительница, она должна мне помочь. Поезжай к тестю, попроси у старухи какого зелья.
- Не думаю, что тесть мне рад будет, - пожал плечами Кароль. - Он от Софии отрекся, за то, что она со мной спуталась, и на порог не пустит.
- Так исхитрись, прощения попроси, ты ж их сына спас. Кароль, поезжай, да живее!
- Я уеду, а вы пьянствовать станете на радость Крушине.
- Да не будем, все! Слово даю, - Рыгорка перекрестился.
- Я Мирошку возьму, родителей проведать.
- Э нет, - пухлое детское лицо самозванца сразу стало жестким, даже жестоким, - Мирошка у меня останется, чтобы ты не забыл вернуться.
- Обижаешь, разве я когда повод давал? - наградил Каменецкий господарика укоризненным взглядом.
- Не то время сейчас обижаться, поезжай - привези что прошу.
Кароль вышел из удушливого шатра, свежий майский ветер обдул разгоряченное лицо. Снова в дорогу…
В сопровождении десятка всадников полковник Каменецкий въехал на земли Луговых. Крульских войск он здесь не опасался, королевские отряды увязли на том берегу при Пшёничах. Новый гетман Коломан Гринецкий сидел под домашним арестом, а полковники, рассчитывая занять его место, из кожи лезли вон, чтобы овладеть крепостью. Они слали бодрые письма королю Игнацу, что вот-вот возьмут город, не догадываясь - лады таскают еду и оружие через подземные ходы, и, если не сменить тактику, Пшёничи могут продержаться еще пару лет. Неудачи крульской армии были на руку Каменецкому, он со своим скромным отрядом без всяких преград переправился через реку. Но въевшаяся уже в кожу предосторожность заставила Кароля все же сделать крюк и выехать к замку со стороны леса.
Как все изменилось: осенью лес казался мрачным, серым, неприветливо-тоскливым; теперь он ласкал взор мягкой зеленью и пробуждал жажду жизни. Вот только тревога осталась неизменной, видно Каролю не суждено в спокойно-благостном расположении духа проехать мимо этой чащи. Тогда, требуя кровавой дани, за спиной клацали зубами болотники, ныне покоя не давала встреча с тестем. И неизвестно, что было хуже.
Деревья расступились, взгляд полетел мимо бирюзовых полей молодой пшеницы к седым камням замка.
- Я вот тоже, пан гетман, как к тёще еду, что заячий хвост дрожу, - с серьезным лицом начал балагурить Яшка, - думаю – превратит меня на этот раз в козла, как все время обещает, али нет, опять Бог сбережет. Верите, без крепкой молитвы и ладана за пазухой ее стряпню не хлебаю, опасаюсь…
- Не совестно так-то про мать жены своей? – перебил его Каменецкий.
- Так если ее сам тесть ведьмачкой кличет.
- И с чего ты взял, что я дрожу? Спокойно я еду себе и еду, – Каролю показалось, что надетый по случаю нарядный жупан стал теснее, противно режет шею и трет в подмышках. Пан Каменецкий торопливо расстегнул верхнюю пуговицу.
- Ну, тогда вы, пан гетман, кремень, вот если бы я так напакостил…
- Яков, заткнись, покуда зубы не пересчитал.
- А чего их считать, все пока целы, - продемонстрировал зубастую улыбку Ступица.
- Пока целы, - мрачно ухмыльнулся Кароль, но стало как-то легче.
«Впустит на порог, или тетку-Иванку через стену вызывать?»
Сам замок мало изменился: по-прежнему одна из сторожевых башен подлатана деревом, все та же ржавая решетка на воротах. «А ведь София немало средств передала в отеческий дом, - размышлял Кароль, пока Яков пытался докричаться до караульных. – Куда ж они все дели? Не жалко денег, как родным не помочь, да и богатства мои скоро кому-то другому отойдут, так пусть лучше к Луговым в карман, чем к Коломану или тетке Дороте. Но все же, Мирошке доспех и коня не купили, замок не поновили. Софийка бы расстаралась, и из меньшего выкроила бы». Он поднял голову туда, где впервые увидел жену. От нахлынувших воспоминаний сладко потянуло в груди.
- Чего надо?! – наконец окликнули с надвратной стены.
- Скажите пану Луговому, зять приехал, поговорить с ним желает, - громко выкрикнул Кароль, напряженно глядя на закрытые ворота.
За стенами послышались какие-то резкие голоса, словно кто-то ругался.
- У меня нет дочери! – на стене появился сам Азар Луговой. – А если бы и была, так она вдова. Убирайтесь!
- Дочери значит у вас нет, не достойна прощения, а деньги от нее брать не брезгуете! – сразу разозлился Кароль.
- Я у нее ничего не просил! – тоже впал в ярость Азар. – С протянутой рукой под ее окнами не стоял! А на твоем месте, Каменец, я бы постыдился упреки бросать, если бы не ты, прохвост, так дочь моя господарькой ладской могла бы стать, на троне золоченом бы сидела.
- Крушина пока не господарь, - насупился Кароль.
- Твой что ли малахольный Рыгорка сядет? Не будет этого, мы за самозванцем не пойдем! – нервно махнул рукой Азар. - Сынок мой как? – не удержался он от вопроса.
- Знаешь, и что сын у меня?
- Я все знаю, Азар Луговой не такой простак, как некоторым кажется.
- Может все же впустишь, и поговорим, чем всю округу потешать, - разговор через стену казался Каролю комичным.
- Я тебя уже раз пустил: ночлег предоставил, поил, кормил, а ты как меня отблагодарил? Дочь мою совратил.
- Она моя жена!
- Ну-ну, - хмыкнул Луговой, - я в Броничах приходскую книгу-то полистал, искусная работа, ничего не скажешь.
«Он действительно все знает», - разговор не клеился, щеки Кароля горели от досады, он чувствовал любопытные взгляды своих людей.
- Не хочешь впускать, не надо. Я тебе не пес подзаборный, чтобы под дверью твоей тявкать, - Кароль рванул повод, поднимая Любимчика на дыбы. – Письмо от сына забери, а мне Иванка нужна, пусть выйдет.
- Весточку прислал, значит, живой, - пробубнил Луговой. - Письма мне от этого недостойного сына не надобно! – заорал он вниз.
- Детьми разбрасываешься, словно у тебя их с десяток. Иванку позови, у меня к ней дело.
- Лучше никаких, чем такие дети, вскормил на свою голову! А тебе, сукину сыну, сказали – прочь ступай. Все! – Азар скрылся за стеной.
- Вот и поговорили, - Кароль потер пылающие уши. «Ну, от кого Софийка браниться научилась - теперь понятно».
- Добрый тестюшка у вас, пан гетман, тещу мою таки за пояс заткнул, - Яшка надвинул шапку на озорные глаза.
– В лесу лагерем станем, мне с Иванкой встретиться нужно, может удастся ей весточку передать.
Кароль был готов именно к такой встрече, но все равно на душе скребли кошки. Отряд ушел в лес.
Каша бурлила в котле, поднимая к ночному небу облачко сизого пара. Воины раскладывали на траве попоны, готовясь ко сну. Кароль подсел к костру, спасаясь от докучливых комаров. «И обижаться мне на него нельзя. Если бы мою дочь соблазнил такой вот охальник, обрюхатил и не повел в церковь, как бы я такого зятька принял? То-то же». Он задумчиво пошевелил палкой золу. Где-то в глубине чащи ухнула сова.
- Кашкой угостите? – в трех шагах от Каменецкого, подперев плечом старый вяз, в пестром деревенском платке стояла старая Иванка.
Кароль поспешно вскочил, кланяясь старухе. Воины следом стянули шапки, удивленно рассматривая, как из-под земли, появившуюся гостью.
- Щеря, поросячий хвост, ты на карауле спишь что ли?! – крикнул Яков в чащу.
- Не сплю я! – прилетело из-за кустов.
- Не бранись, ему меня не учуять, - улыбнулась Иванка, усаживаясь к костру на расстеленную Каролем попону. – Кашка доспела уж, снимайте. Целый день травки собирала, проголодалась.
Костровой кинулся снимать котелок с вертела.
- Не боязно вам, ясновельможная пани, по лесу одной ходить? – Яков протянул старухе ложку.
- Страхи портят жизнь, - пожала плечами Иванка. – Что зятек, лютовал? – подмигнула она Каролю.
- Да так по-родственному полаялись, - кисло улыбнулся Каменецкий.
Воины поднесли хозяину и гостье отдельные мисочки с ароматной кашей, а сами уселись в сторонке, есть из общего котла. Теперь никто не мешал разговору.
- Гляжу, дома был? – подмигнула Иванка. – За сыночком ездил?
- Ничего от вас, пани, не скроешь, - повеселел Кароль.
- А слушался бы бабку, так давно бы под боком у женушки грелся.
- Каюсь, дурак был, - легко признал Каменецкий.
- А с собой чего не забрал? – Иванка бережно подула на наполненную кашей ложку.
- Везти пока некуда, и больно неспокойно на том берегу, перед Кругом глотки готовы друг другу рвать. Господаря выберут, потом за девчонками моими поеду.
- Смотри, с пауком мотыльков своих оставил, - пронзительный взгляд острых глаз заставил Кароля вздрогнуть.
- Ты про Игнаца или про Зарунского? - хрипло спросил он.
- То ты уж сам решай.
- Не трави душу, и так места себе не нахожу, - Кароль задумчиво смотрел на трепещущие языки костра. – Я Софийке наказал в столицу больше не ездить, даже если король требовать станет. А Юраське велел, если люди Игнаца на пороге появятся, через ход подземный Софию с детьми уводить. В лесу избушка есть с припасами, переждут. Думаю, король уже знает, что я жив, он на простака не похож. Что скажешь?
Кароль напряженно ждал слов ведуньи.
- Скажу… То, что в руки протягивать станут, бери, не отказывайся, в том воля Бога, многих этим от бед сбережешь. Запомни мои слова, - старуха подняла палец вверх к горящему крупными звездами небу.
- Загадками говоришь.
- В загадках игра ума, а ты, пан Каменецкий, вовсе не дурак, сам разберешься.
- Устал я, тетка Иванка, - Кароль провел ладонями по лицу, - хочу жизни простой: государю служить, жену любить, детей растить, а больше мне ничего не нужно. Отчего ж не получается?
- Я старуха, и то не устала, а он устал, - покачала головой ведунья, - ишь, народец изнеженный-то пошел.
Оба надолго замолчали, думая о своем.
- У нас тут случилось кое-что, я потому к тебе и приехал, - наконец решился Кароль, но продолжить он не успел, в отдалении раздался свист тревоги. Воины, на ходу выхватывая сабли, ощетинились в сторону неведомой угрозы. Кароль, заслоняя Иванку, выставил вперед любимый палаш.
- Рассвистелись, что соловьи, - услышал он ворчание тестя.
Азар Луговой в сопровождении пары холопов вышел на поляну, щурясь на яркое пламя костра.
- Пожара тут мне не устройте, гляди ты, палят они - дров чужих не жалеют.
- Я за дрова заплачу, - оскорбленно вздернув подбородок, полез к кошельку Кароль.
- Заплатит он, - пробурчал Азар, - спать в замок пошли, нечего меня перед соседями позорить. А вас, матушка, - с укором посмотрел он на тещу, - третий день дожидаемся, Ядвига все глаза выплакала.
- Одним ты хорош, зятек, - врать не умеешь, - хитро прищурилась Иванка.
Утро пощекотало Кароля настырным солнечным лучом, пан Каменецкий довольно потянулся на широкой кровати. Теперь он порадует Софию, что помирился с тестем, уж больно она переживала из-за размолвки с семьей. Странное существо человек, ведь вроде ничего и не изменилось – на том берегу по-прежнему бушует война, Рыгорка опасно болен, София далеко, а все равно будущее уже рисовалось светлым и полным надежд.
Шустрая маленькая служанка, сильно смущаясь, позвала гостя к столу.
Пан Луговой, задумчиво подперев голову, читал письмо от Мирона. Вокруг суетилась Ядвига, пытаясь заглядывать мужу через плечо. Впервые она выглядела не напыщенной пани, а просто обеспокоенной матерью:
- Ну, что он пишет? Здоров ли? Как он там, наш мальчик? – роняла она слезы.
- Пишет, что зять наш жизнь ему спас. Неразумное дитя, что я делал не так, что дети мои отцовское слово ни во что не ставят… Все у него хорошо, служит, не тому только государю.
- А кому служить, выбор невелик? - подал голос Кароль, чтобы его заметили.
- То-то и оно, оскудела земля на великих правителей, - покачал головой Азар. – Садись, зятек, выпьем.
Младший Луговой Василь, открыв рот, из которого уже торчали два крупных коренных зуба, крутился рядом с гостем, разглядывая палаш и небольшой охотничий кинжал.
- Нравится? – улыбнулся Кароль, - бери, дарю, - протянул он нож мальчику.
- А вон тот большой? - указал Василь на палаш.
- Э нет, этот пока и мне пригодится, - рассмеялся Каменецкий, оглаживая эфес любимого оружия.
За столом не было старой Иванки.
- А где же почтенная пани Иванна? – полюбопытствовал гость.
- Зелья свои ведьмакские варит, - махнул кружкой Азар, - перед соседями срамно, скоро поп броницкий со мной здороваться перестанет.
- Ничего матушка плохого не делает, - вспыхнула Ядвига, - в траве какой вред? И что вы дальше думаете делать, пан Каменецкий? – увела она разговор от матери.
- Грех исправлять-то думаете, венчаться когда будете? - пошел в атаку на зятя и пан Луговой.
- По осени Софию и дочек в Княженец увезу, там и повенчаемся, - спокойно ответил Кароль.
- Как в Княженец?! – округлила глаза Ядвига. – А как же земли, замок, Ивлица?
- Король кому-нибудь отдаст, без хозяина не останутся, - пожал плечами зять.
- И что София больше не будет княгиней? – Ядвига нервно скомкала кружевной платок.
- Нет.
- Но так нельзя! – взвилась теща. – Только жизнь наладилась. Зачем? Встречайтесь как раньше - тайком, и замок ваш, и девочки пристроены. Азар, чего ты молчишь?
- Как тайком? – Кароль уперся руками в стол. – А если еще ребенок родится, его тоже скрывать?
- Ну, это же ненадолго, все еще изменится. Азар, ну скажи же ты свое отеческое слово, ведь нельзя же от княжества вот так отказываться! – Ядвига вскочила, не в силах удержаться на месте, тонкие губы превратились в узкую щель.
- Софию спрашивал? – пан Луговой хлебнул прямо из пузатой крынки.
- Она со мной желает ехать, ей ничего не нужно.
- Вся в мать, - в пьяных глазах Азара нежность сплеталась с отчаянной тоской. – Вот мое отеческое слово - жена подле мужа должна быть.
Ядвига с громкими рыданиями вылетела из комнаты, ее маленький мир роскошной сытой жизни рухнул в одночасье, погребая под обломками воздушные замки, полные балов и восхищенных мужских взглядов. Теперь ее ждал стареющий пьяница-муж и опостылевшие убогие стены родового жилища. Но Кароля беды несчастной тещи не трогали, он встал из-за стола и, откланявшись хозяину, пошел искать Иванку.
В комнате ведуньи приятно пахло свежим сеном и медом. Старуха, склонившись над очагом, помешивала золотистую жидкость.
- Зря пришел, ничего не дам, - не оборачиваясь, проронила она, отставляя черпак.
- Но мне для господаря Рыгора…
- Я проходимцам не помогаю.
- Но от него зависит наша с Софией судьба, - попытался переломить упрямство старухи Кароль.
- Судьба только от Бога зависит, - отрезала Иванка.
- Дай хоть что-нибудь, не могу я с пустыми руками вернуться.
- Нет.
Вот и весь разговор.
Распростившись с тестем, Кароль заехал на торг в Броничи и купил горшок незрелого меда из первоцветов. «Если сильно поверить, так и от стакана воды исцелиться можно. И обман во благо бывает».
Переправившись через Ладу, отряд встал отдохнуть на вершине холма у развилки дорог.
- Там кто-то едет, - сообщил караульный, указывая вниз. Кароль отдал приказ не высовываться.
По широкому княженецкому пути в окружении двух десятков всадников во весь опор мчалась открытая карета. Расстояние было довольно большим, но зоркий взгляд Каменецкого выхватил резкий вороний профиль. Зарунский?! Старик ехал из Княженца в направлении переправы. «Что же ты делал, старый хрен, в Ладии?»
- Никак пана Зарунского черти не приберут, брезгуют, должно, - Яшка тоже признал ворона.
- Как думаешь, не по нашу душу приезжал? – Кароль мрачно следил за каретой.
- Кто ж его знает? Не вяжитесь вы с ним, пан гетман, путного из этого ничего не выйдет.
- Рад бы, да как-то не выходит.
Дурные предчувствия острыми коготками царапали грудь.
Лагерь умиротворенно спал, лишь в шатре господарика слышались сдавленные смешки: Рыгорка с Желудем договаривали остатки браги. Кароль лично проверил караулы и уселся у большого полкового костра рядом с Мироном.
- Чего, Мироша, спать не идешь? – Кароль с трудом стащил опостылевшие за день сапоги, блаженно пошевелил освободившимися пальцами. А дома, не подпуская слуг, как смиренная жена, три дня ему снимала обувку сама София, а потом садилась к нему на колени, ласкала игривым взглядом, как кошечка выгибала спину, он не выдерживал, заваливал ее на широкую постель, и они... Кароль улыбнулся языкам пламени.
- Пан Каменецкий, - робко окликнул его Мирон.
- Да зови ты уже меня по имени, чего ты паном-то все припечатываешь. Никто тебя без меня не обижал? – Кароль вынырнул из сладких воспоминаний.
- Нет, только мне поговорить с вами…
- С тобой.
- С тобой нужно. Хорошо, что ты так скоро вернулся, Ка-роль, - мальчишка подержал имя зятя на языке, примерился. - Пока ты, Кароль, при лагере, мы – армия, ладное войско, - Мирон понизил голос до тихого шепота, - а как ты за порог – в шайку разбойников превращаемся, ей Богу, - он торопливо перекрестился.
- Бражничали без меня? – нахмурил брови Каменецкий.
- Да не только это, я даже объяснить не могу. И еще, вы… ты только не обижайся, но я… но мне кажется, что он, - Мирон посмотрел в сторону шатра господарика, - он – не сын Старого Рыгора. Кароль, он обманывает нас, он самозванец. Доказательств у меня нет, но я чувствую, что он проходимец.
Каролю стало так стыдно, как не было стыдно даже перед Софией. Он видел эти большие наивные глаза и не знал, что ответить. Почему ему тогда в первый день знакомства показалось, что Мирон похож на мать, он смотрит, машет рукой, поворачивает голову как сестра, и он отчаянно смел, как и она: в мороз уйти в никуда.
- Послушай, Мироша, тебе нужно вернуться домой…
- Вы обиделись! Я не хотел, - парень попытался вскочить на ноги, но Кароль удержал его за рукав.
- Ты выслушай вначале, вот твоя сестра умеет слушать. Я не обиделся, ты прав, во всем прав, но не в этом дело. Дома у тебя неладно.
- Но ты же сказал, что все здоровы, не сердятся на меня, приветы шлют, - мальчишка непонимающе захлопал ресницами.
- Послушай, ты уже взрослый мужчина, я сейчас не заигрываю с тобой, это действительно так, ты доказал в бою. Ты должен защитить семью. Сейчас не перебивай, отец спивается, ему нет дела до хозяйства, мать тратит все средства, которые передает София, но скоро этот источник иссякнет. Я не смогу им помогать, ты видишь – у меня ничего нет. И что будет дальше? Они разорятся, потеряют замок и земли. Ты стянул саблю отца, а Василю уже нечего будет даже украсть. Мирон, там нужен хозяин, - Кароль старался быть убедительным, мальчику не место в этой грязи.
- Но я хочу служить своему народу, - голос Мирона дрогнул.
- Пожертвовать своей семьей ради народа?
Парень молчал.
- Если человек предает свою семью ради народа, он предаст и народ. Я не гоню тебя, для меня честь, что брат жены под моей рукой, я говорю искренне, но ты нужен им – и как хозяин, и как воин. Может так случится, что мне придется спрятать Софию с девчонками в имении Луговых. Если подступятся враги, кто сумеет организовать оборону, послать весточку мне?
- Я понял, я уеду, - Мирон отвернулся.
«Все-таки обиделся».
- Я поутру людей тебе дам в провожатые, поезжай Мироша.
- Не надо, я сам, - буркнул парень.
- Сам, сам, - передразнил Кароль. – Ты не сам, мы семья.
Он по-отечески потрепал мальчишку по белесым волосам.
В шатре господарика наконец угомонились, ночь накрыла сонный стан полотном тишины.
В молочном утреннем тумане Кароль проводил Мирона, дав ему в придачу отряд верных людей. «Так лучше».
- Ты чего это пацана выпроводил? – за спиной с помятым лицом стоял Рыгорка.
- Дома отцу надобен.
- А-а. А мы в Княженец на торг едем, собирайся.
Княженецкий торг разметался внутри города вдоль крепостной стены. Каждый воскресный день сотни людей стекались со всей Ладии - поглазеть на диковинные вещицы, прикупить то, что нельзя изготовить своими руками. Зазывалы на все лады приманивали покупателей, расхваливая товар, под визгливые дудки скоморохов танцевали медведи, горланили песни подвыпившие праздные гуляки. Туда в водоворот бурлящей жизни и тянул Кароля господарик Рыгорка.
- Не помогает твое снадобье, уж я и мажу, и тру, все без толку. Вчера новый волдырь вскочил, - Рыгор жалобно шмыгнул носом.
- Ну, не так-то скоро, и трех дней не прошло, - Кароль отвел глаза. – С молитвой горячей надо, с покаянием, а ты, господарюшка, опять вчера надрался, вон перегарищем разит.
- Подумаешь, выпил крыночку, - пробурчал Рыгор.
- И опять же, веселиться на торг приехал, тратиться станешь, а деньги-то на дело нужны, войско укреплять, жалованье платить. За сильным народ пойдет, слабого затопчут, - Кароль недовольно раздувал ноздри. - Вот что мы в Княженце забыли?
- У народа перед глазами нужно мелькать, пусть к государю своему привыкают. Смотри, как меня встречают, - Рыгорка упивался вниманием простолюдинов, приветливо помахивая рукой зевакам. Особо восторженные старухи подбегали целовать «господарю» ручку. Он благословлял их, как священник паству, широко осеняя крестным знамением.
Мирослав Крушина всегда нес себя гордо и отстраненно брезгливо, не желая даже голову повернуть в сторону толпы, и за эту спесь Каменецкий его осуждал, но и Рыгорка с его желанием понравиться, с постоянным заигрыванием с чернью, щедрыми подарками, показными широкими жестами, обещаниями, которые неизвестно как потом выполнять, тоже выводил Кароля из себя. То шубу со своего плеча пьянчужке кинет, то велит выкатить несколько бочек дорогучего вина за упокой батюшки «Рыгора» и до утра поит весь подол[3], то пообещает, став государем, отменить все подати, и ликующая толпа несет его на руках. Господарик наслаждался этой сиюминутной славой, не думая о завтрашнем дне. А о будущем приходилось думать Каролю: где в мороз достать «господарю» новую шубу, как выкроить средства на еду для войска, где расположить на постой армию, чтобы не разгневать измученных бесконечной войной крестьян. От каждодневных проблем у Каменецкого лопалась голова. Для Рыгорки жизнь – вечный праздник, для Кароля – чреда преград, которые нужно преодолевать.
- Чего надутый-то такой? – подтолкнул его Рыгор. – Будто это ты болен, а не я. А знаешь, я себе невесту присмотрел. Да, старина, как только на трон отца сяду, сразу женюсь. Хочу наследника, династию, ну и все такое, как положено… Чего молчишь, не полюбопытствуешь - кто такая?
- Кто такая? – кисло спросил Кароль.
- Олеська, вдова Божена Кучки, дочка старейшины Елисея Черного. Чудо как хороша, кожа – бархат, и подержаться есть за что, - Рыгорка мечтательно выкатил губу.
- Эк ты куда метишь, - прищурился Каменецкий. - Елисей - правая рука Крушины, если ты запамятовал, не из нашего стана.
- Пока не из нашего, сейчас-то он мной, ясное дело, побрезгует, но как государем стану, уж ему не отвертеться. Еще сам прибежит – дочь мне предлагать, - Рыгорка отрывисто рассмеялся. - Вот хочу Олеське подарочек прикупить, чего там бабы любят?
- Откуда мне знать, - отмахнулся Кароль.
- Как откуда, ты ж женат. Чего жене своей даришь?
- Себя покуда, - устало улыбнулся Кароль.
- Ишь ты, орел какой! А просит чего?
- Чтоб приезжал чаще.
- Умеешь баб обхаживать. Ну, да я пока подарочками обойдусь – бусы куплю, через холопку передам. Пошли, у златаря[4] глянем.
В той другой жизни Кароль задарил бы Софийку подарками, он скупил бы все бусы и серьги, чтобы побаловать женушку, но теперь он лишь с тоской смотрел, как Рыгорка перебирал блестящие безделицы, поднимая то одну, то другую к слепящему солнцу.
- Ну, какие? – мурлыкал господарик. – Настоящей королеве смарагд под стать. Беру!
- Слушай, это ж дорого, - опомнился Кароль, - нам нельзя сейчас деньгами сорить.
- Нам нельзя, а мне можно, - нагло улыбнулся господарик. – Беру.
Золотая цепь с искрящимися изумрудами перекочевала в кошель к Рыгорке.
- Послушай, - Кароль едва сдерживал злость, - мне воинам нечем платить, у них жены, дети голодают; в глаза стыдно смотреть, а ты…
- Так не смотри, кто заставляет… Хочешь добреньким прослыть, так продай мне своего коня, и выдай им жалованье, как раз хватит. Негоже, чтобы у полковника конь был лучше, чем у господаря.
- Я, князь, в услужение к тебе пошел, голову перед тобой самозванцем согнул, - Кароль сжал кулаки, - а ты последнее у меня норовишь отобрать.
- Так ты изгой, Крулик, никто. Все тебе кажется, что ты князь, а ты – никто! И запомни, Каменец, - самозванец капризно вздернул подбородок, тыча в своего полковника пальцем, - господарь, сын Старого Рыгора, здесь я, а ты - племяшка мой, пока я этого желаю. Не смей меня упрекать или советы давать на людях. И деньгами я буду сорить, коли мне хочется, а ты женке себя дари, раз больше нечего.
Ядовитый смех, слова, как пощечина.
- Да пошел ты, Назар, - плюнул под ноги Рыгорке Кароль, развернулся и быстро полетел прочь.
«Хватит, сил нет с дураком этим вязаться. Я за спасение свое уже отслужил». Все внутри кипело.
- Иди, иди! Под забором без меня сдохнешь! – полетело ему в след.
Заборы, заборы, заборы. Кароль брел, не разбирая дороги, по узкой улочке. Надо пройтись, надо успокоиться и подумать – что дальше.
Камня на этом берегу Лады не было: и крепости, и дома, и заборы – все рубили из дерева. Посеревшие от времени бревна срубов наводили тоску. «Здесь все не как дома, все чужое, и я здесь чужой». Кароль пнул валявшуюся на пути палку, поднимая облачко земляной пыли. Хотелось драться, махать кулаками, набить кому-нибудь морду. «Зря я ему не врезал!»
Из-за угла на Каменецкого вышли женщина и девочка. Внезапно, резко перегородили ему дорогу. Кароль вздрогнул, он мгновенно узнал их, попятился.
- Господарик, - слащаво запела нищенка, - помоги моей дочери.
- Никакой я не господарик, пошла прочь, - Кароль демонстративно положил руку на эфес палаша.
- Господарик, помоги, исцели мою доченьку, не дай ей погибнуть. Баська, проси, - толкнула она ребенка к Каменецкому.
- Не подходи! – Кароль выставил вперед обнаженный клинок. – Не доводи до греха.
- Но ты же наш господарь, внук Рыгора, ты можешь нам помочь! - женщина не просила, как тогда на площади, она требовала, тараном толкая перед собой ребенка.
- Я сын простого крульского хорунжего, я не ваш господарь. Отстаньте по-хорошему, - Кароль продолжал держать оружие перед собой. – Мне жаль твою дочку, но я не смогу вам помочь, я не умею исцелять. У меня тоже дочки и им нужен отец.
- Помоги, ты моя последняя надежда. Помоги! - женщина не слышала его. – Баська, целуй ему ручку.
- Нет! – Кароль уперся острием в грудь ребенку. – Отойди!
Девочка осторожно пальчиками отстранила клинок, шагнула к побелевшему мужчине, коснулась губами руки, сжимающей эфес. Губы были холодными как лед.
- Спасибо, - пискнула девочка. И они с матерью пропали, Каменецкий мог бы поклясться, что они растворились в воздухе.
Кароль стоял, не двигаясь, затравленно глядя на свою руку, как на чужую. «Я не твой внук! – закричал он куда-то в голубое небо. – Я не хочу быть твоим внуком! Все беды у меня от того, что я твой внук!» Небо отвечало ему безмолвием.
- Пан гетман, вы надрались что ли? – из подворотни вынырнул Яшка Ступица. – А я вас ищу везде, говорят, вы с господариком полаялись.
- Яков, трут запали, живей! – очнулся Кароль.
Яшка, присев, начал высекать из кресала искры.
- Здесь все деревянное, увидит кто - по головке не погладит, - боязливо оглянулся он.
Трут занялся, на конце заплясало пугливое пламя.
- У тебя свеча была, поджигай! – приказал Каменецкий. Он выхватил из рук Яшки пылающую свечу и начал опаливать себе кожу в том месте, где его коснулись губы прокаженной.
- Пан гетман, я чего-то не понял, вы зачем себя палите? Бесов выгоняете? Так то вам лучше к попу, у него уже рука на этом набита.
- Яков, заткнись, - Кароль подул на обожженную кожу, - может пронесет, - прошептал он себе под нос. – Выпить нет?
- Да вам уже не надо, - покачал головой Яшка.
- Я теперь не с Рыгоркой. Сам по себе, - Кароль поднял на Якова серый взгляд, - если вы с ребятами за мной не пойдете, я пойму.
- Конечно не пойдем… на конях поедем, сподручней так, - показал белозубую улыбку Ступица.
- Тогда пошли вещи собирать.
Но дойти до городских ворот Каменецкому не удалось. С высокого теремного крыльца одного из богатых домов его окликнул седовласый старец в дорогих одеждах.
- Эй, пан Каменецкий, зайти в гости не желаешь?
Тонкий не похожий на ладский нос, острый ломанной крышей изгиб бровей, изрезанные морщинами уголки прищуренных глаз – да это же сам Елисей Черный. Был когда-то черным, теперь убеленный сединой старик. Этот горделивый старейшина одного из самых влиятельных в Ладии родов раньше в строну Кароля даже взгляда не бросал, а тут вдруг на двор к себе зазывает.
- С чего это ты меня вдруг привечать решил? – прищурился и Каменецкий.
- Как внука Старого Рыгора не приветить? Заходи, не бойся, - Елисей радушным жестом указал на дверь.
- Я и не боюсь! Яша, предупреди наших на всякий случай – где я, - шепнул Кароль Ступице.
- Пан гетман, может не ходить. Не доверяю я этим.
- Да нет, схожу - полюбопытствую.
Кароль шагнул в резные ворота хоромов Елисея Черного.
2
Внутри оказался широкий замощенный досками двор. Он был полон воинов: кто-то сидел в теньке, привалившись спиной к забору, кто-то дремал на вынесенных лавках, некоторые с явным нетерпением поглядывали в сторону глинобитных печей, на которых под открытым небом холопки готовили еду. «Зачем ему сейчас столько ратников? К чему готовится?» Кароль, как охотничий пес, осторожно принюхивался к обстановке. «Я ему зачем? Прирезать по-тихому желает? Так можно было и в переулке без свидетелей».
- Заходи, заходи, - Елисей вел его к сеням. – Выпьем, посидим.
Кароль никогда не был в деревянных дворцах. Маленькие клети с узкими переходами, низкие притолоки, заставляющие беспрестанно наклонять голову. «Зимой, наверное, тепло, но тесновато, простора нет». В самой большой комнате, а по меркам Красного замка Каменецкого одной из самых маленьких, стоял накрытый яствами стол: на деревянном блюде дымилось жаркое, рядом примостился золотистый каравай, запаренная репа с медом, только-что выловленные из бочки крутобокие моченые яблочки (и это в июне!). За столом уже сидел незнакомый Каролю мужчина лет сорока с небольшим: худой, сутулый, с впалой грудью и слегка вывернутыми вперед острыми плечами. Мелкие черты лица, реденькая бородка, бегающий взгляд светло-серых глаз - делали его похожим на хорька. При появлении Черного и Каменецкого незнакомец неловко поднялся, кланяясь сначала Елисею, потом Каролю.
- Знакомься, князь Каменецкий, это старейшина древов Никифор Кучка, брат моего покойного зятя. Садись, князь, гостем будешь.
Кароль присел на резную лавку, но к угощениям притрагиваться не спешил.
- Ешь. Или боишься – отравим? - подмигнул Елисей гостю.
Узким ножом он отрезал большой кусок мяса, отщипнув мягкое распаренное волокно, демонстративно положил себе в рот, остальное Каролю в тарелку.
- Эй, Олеська, выпить гостям неси!
Из соседней двери выпорхнула хорошенькая молодая женщина: среднего роста, чернобровая и темноволосая, что редкость для этих мест, небольшой вздернутый носик, на щечках играл румянец смущения. А подержаться здесь действительно было за что: пышная грудь выпирала даже через просторную ладскую рубаху. Дочь старейшины, скромно опустив глаза, проплыла мимо Кароля, выставляя на стол запотевшие крынки.
- Хороша ли моя дочь, князь? – хитро прищурился Елисей, отчего морщины в уголках глаз стали еще резче.
- Почтенную пани Господь красотой не обделил, - махнул головой Кароль.
- Не обделил, это точно, - подал голос Кучка, - самая красивая баба в Ладии, - энергично замахал он жидкой бородкой.
Женщина совсем раскраснелась под мужскими взглядами.
- Дозвольте, я пойду, батюшка, - пропела она.
- Дозволяю, ступай, - мягко улыбнулся дочери Черный.
Олеська, кинув на Кароля быстрый игривый взгляд, покачивая бедрами пошла к двери.
- Загрустила моя голубка во вдовицах, - с легкой грустью проводил ее Елисей.
«Неужто хочет через меня с Рыгоркой о браке договориться? - Кароль терялся в предположениях, - Этак бесстыже дочь выставлять можно только перед сватами».
- А знаешь ли ты, князь, что народ не желает ждать осени и Круг соберется здесь в Княженце на русальей неделе?
- На русальей неделе? – эхом повторил Кароль, округляя глаза. – Так это уже через седмицу[5].
- А что ж тебе господарик Рыгорка не сказал?
«Так вот зачем он в Княженец пожаловал, видать, один я и не знаю».
- Он мне не господарь, в ссоре я с ним, - Кароль старался выглядеть спокойным.
Старейшины, довольно улыбаясь, переглянулись.
- Только вот выбор у народа-то невелик, - продолжил Елисей, - или чванливый прелюбодей, совративший невестку, или самозванец-выпивоха. Кого не выбери – все дурным обернется. А? – Черный приподнял левую бровь.
- То пусть народ сам решает, - буркнул Каменецкий.
- Да ты пей, пей. Хочешь кваску студеного? Жара стоит нынче, а поговорить нам нужно на холодную голову.
Кароль отлил из крынки в медный кубок пенящуюся янтарную жидкость, поднес к губам. Квас холодной струей освежил горячее горло.
- Народ решит то, что ему старейшины скажут, - Елисей Черный вдруг поднялся, нависая над столом, карие глаза лихорадочно засверкали. - А мы желаем сильного господаря на троне, зачем нам кого-то искать, если у нас настоящий внук Рыгора имеется. Тебе на троне должно сидеть!
Кубок Каменецкого застыл в руке.
- Я здесь чужак, за мной народ не пойдет, - хрипло ответил Кароль.
- Пойдет. Мы уважали тебя как врага, теперь уважаем как союзника. Из толпы оборванцев сильную армию Рыгорке сколотил, Крушину за пояс заткнул, простой люд не обижаешь. Мой род за тебя встанет, Кучка древов поднимет, а там и другие роды подтянутся. Князь, мы тебе корону деда на голову оденем.
Голос Елисея звучал сладко, заманчиво, но Кароль был уже не в возрасте Мирона и в бескорыстную щедрость не верил.
- Цена? – коротко кинул он.
- О, цена очень приятная – ты должен жениться на моей дочери, - хитро прищурился Елисей.
- Это невозможно, - Кароль отодвинул от себя медный кубок, - у меня уже есть жена.
- Нет у тебя жены, есть полюбовница, которая на ее месте в родовом замке сидит. Видишь, нам все известно, - на лице Черного появилась противная ухмылка.
«Зарунский! Вот зачем он сюда приезжал! Шкура!»
- Она моя жена. Я дал ей слово, что мы обвенчаемся, и я его выполню, - Кароль попытался встать.
- Да ты сядь, не кипятись. Обсудим давай все, - подлетел Кучка, удерживая его за плечо.
- Нечего здесь обсуждать, - Каменецкий отстранил руку старейшины.
- Есть, есть о чем толковать, - продолжал увещевать Елисей. – Подумай, князь, народ твоей матери на коленях стоит, защитить некому. Уж не обидься, но ты, князь, полукровка, только это не беда, мой род тебе опорой станет, дочь моя наследника родит, ни у кого и сомнения не возникнет, что он незаконно место свое занимает.
- У меня уже есть жена, - упрямо повторил Кароль.
- О девке своей не тревожься, и она в накладе не останется. Пан Зарунский ей уже жениха подыскал, как его там? - Елисей сделал вид, что припоминает.
- Коломан, - подсказал Кучка.
- Он самый, ни абы-кто, а двоюродный брат короля, прощен Игнацем и выпущен из-под ареста, снова гетман Левобережной Ладии. У полюбоницы твоей и замок, и земли останутся, опять же и дочери пристроены. А у нас, если господарем не станешь, что вас ждет? Кто бы ни стал хозяином Ладии, тебе здесь не жить. Куда дальше побежишь? Вечным скитальцем желаешь стать и семью за собой таскать?
- Вот именно – семью, у меня уже есть семья. Разберусь, - все сладкие увещевания Черного разбивались об упрямство несговорчивого князя.
- Народ предаешь, брать не хочешь, что в руки само плывет! – грозно сверкнул глазами Елисей.
«То, что в руки протягивать станут, бери», - вспомнилось пророчество Иванки. «И она туда же?!»
- Нет, - Кароль резко отодвинул лавку, поднимаясь, и… почувствовал легкое кружение, комната стала расплываться. Из последних сил он вцепился руками в стол.
«Отравили. Прости София, видать ты снова вдова». Свет сменился темнотой, в которую внук Рыгора с размаху провалился.
Кароль зажмурился от яркого солнечного света, назойливо бьющего прямо в лицо. Сморщив нос, он перевернулся на бок и уткнулся в большие женские груди. Они смотрели на него насыщенно-розовыми сосками, поверх этого богатства лежала массивная золотая цепь с ядовито-зелеными изумрудами, золото и камни сверкали на солнце, и от этого цепь казалась змеей, скользящей по оголенной груди.
- Проснулся, милый? Как спалось? – пропела обладательница роскошных персей.
- Какого черта? – Кароль принялся дико крутить головой.
Он находился в бревенчатой комнате с широкими окнами, очевидно, светлице, такие лады для бабского рукоделия делали на вершине своих теремов. Одежда Каменецкого вместе с палашом и сапогами была свалена в кучу на узкой лавочке, сам он абсолютно обнаженный лежал на мягком ложе рядом с Олеськой Черной, которая, бесстыже выставляясь перед чужим мужчиной, водила пальчиком по плечу Кароля, хитро заглядывая в удивленные глаза.
- Ох, и напугал ты меня вчера, - деланно вздохнула она. - Подкрался сзади, схватил, рот зажал рукой да в горницу поволок, обесчестил в отцовском доме, всю одежу изорвал, охальник.
- Врешь, сучка, - раздраженно бросил Кароль, уже понимая, что произошло на самом деле, и как он вляпался.
- Ничего я не вру, - надула губки Олеська. – С чего мне врать, себя позорить?
Каменецкий, глядя женщине в глаза, пальцем обвел самый большой изумруд.
- Цепь наперед взяла или уже телом расплатилась, а, стыдливая вдова?
- Да как ты смеешь?! – женщина занесла руку ударить наглеца, но не решилась, по бархатным щечкам расплывался яркий румянец. – Это мне батюшка купил.
- А знаешь, что Рыгорка прокаженный? – Кароль внимательно следил за красивым лицом.
- Врешь, - прошептала Олеська, нездоровый румянец теперь алел на меловом лице.
«Да она ему отдавалась!»
- А вот интересно, ты и с стариканом Крушиной полеживаешь, а то вдруг он господарем станет?
Кароль не стал уворачиваться от звонкой пощечины, в которую молодая женщина вложила не только стыд, но и охвативший ее отчаянный страх. Кароль встал с мягкого ложа и, подхватив с лавки одежду, начал натягивать штаны.
- Что здесь происходит?! – раздался суровый окрик Елисея Черного. Старейшина стоял в дверях, размахивая саблей, праведный гнев отражался на его изрезанном морщинами лице.
- Ничего, - ухмыльнулся Кароль, - выспался хорошо.
- Я не виновата, он меня силой взял! - Олеська стыдливо по самые уши натянула на себя одеяло.
- Что?! – заревел Черный, отыгрывая действие.
- Я чужие объедки не беру, - Кароль неторопливо натянул сапоги.
- Какие объедки?! – теперь гнев был настоящим. - Ты, выродок, и мизинца дочери не достоин. В былые времена пришел бы свататься, так с порога бы тебя спустил.
Каменецкий хотел пошутить про Рыгорку, но увидел затравленный взгляд Олеськи. «Про полюбовника отец ничего не знает. Глупая корова, зачем ты цепь-то нацепила?»
- Не совестно родную дочь в грязи марать? – лишь холодно произнес он, поправляя ножны палаша.
- Священник ждет, обвенчаетесь до обеда, - холодно объявил Елисей, перестав играть.
- Батюшка, миленький, я за него не хочу, - пропищала Олеська. – Злой он, я боюсь его.
- Кто тебя, паскудница, спрашивает, - Черный даже не взглянул на дочь.
«Еще одна принцесса из-под конюха да под меня, ну уж нет!»
- Я тебе не ягненок на заклании, - Кароль покрутил в руке рукоять оружия.
- Знаешь, что у нас с насильниками делают? – Елисей смерил Каменецкого тяжелым взглядом. – Их камнями на торгу забивают.
- Всем объявишь, дочь станешь позорить, уж и так про нее, должно, слухи с душком ходят, - Кароль оценивающе примерялся к распахнутому окну.
- Высоко, шею сломаешь, - предупредил Черный. – Или ты сейчас в домовой церкви обвенчаешься с моей дочерью, или мои воины забьют тебя по-тихому прямо здесь. Живым и холостым ты отсюда не выйдешь. Выбирай.
- Выбор как-то невелик, - Кароль снова собирался умирать.