Глава 10

Итак, натянув вожжи, верный месье Тибо наконец-то остановил наш рыдван.

На перекрёстке дорог, спустя около пяти часов езды, под неласковым осенним небом Фландрии, мы въехали наконец-то под темнеющую, изувеченную временем, каменную арку неуютного на первый взгляд строения. Она темнела своим зевом между двум старинными, полуразрушенными башнями. Выйдя на улицу и оказавшись на обнесённом каменными стенами дворе фермы, именовавшейся не иначе как «Замок охотника» мы действительно подумали, что, наверное, в очень давние времена — это место имело стратегическое значение.

Первая остановка. Совсем неважно было, что нелепое сооружение примостилось совсем у края дороги и даже отдалённо не было похоже на постоялый двор. Хотелось просто размять затёкшие мышцы и вздохнуть свежего воздуха. Мы всухомятку перекусили тем, что взяли с собой, накормили нашу охрану, заказали и испили горячий взвар в харчевне, а затем, ожидая, когда отдохнут и насытятся лошади, решили отведать подоспевшей наваристой похлёбки с добавлением разваренного гороха, маленьких кусочков копчёностей, кореньев и овощей.

Шевалье уже не звал меня вашей светлостью. Он просто тихо говорил о том, что мы готовимся к очень долгому переходу и к ночи должны успеть въехать в город под названием Амьен. Проходивший мимо кабатчик с круглым красным лицом прислушивался к нашей речи и старательно наводил суету, желая угодить немногочисленным своим постояльцам. Я видела, как местные работники распрягают лошадей, а после заводят утомлённых животных в большой сарай.

Звучала не совсем французская речь, силилась понять, о чём речь.

— Похолодало, шевалье.

Зевнула, аккуратно прикрыв ладошкой рот.

— Извините.

Он смотрел на меня, будто на дитя малое.

— Вы не держите обиду, мадемуазель Рашель, мы перенесли вас к сестре. Не дело юной госпоже выполнять мужскую работу.

— Спасибо, месье, ночь в доме была беспокойной, я не совладала с собой и уснула. Не обижаюсь за заботу. Благодарю.

Ещё примерно часа два мы отдыхали и занимались необходимыми в пути нуждами: мужчины проверяли крепление багажа. А затем самый высокий из нашей охраны подал знак, и под его контролем свежих лошадей, ничуть не хуже тех, на которых мы приехали, вновь впрягли в упряжь, мы заняли свои места. Так и хотелось сказать: «-пристегнитесь, господа».

Положила как можно ближе к себе арбалет и стрелы, мы вcе ещё больше утеплились.

Сильные животные стали легко набирать ход.

«— ангелы небесные, так и перевернуться можно».

Трясло и подбрасывало неимоверно, но терпели все, не зная, что может быть по-другому. Что дороги могут быть из асфальта, а транспорт фантастически удобным, с мягкими откидными креслами. Хотя у меня эти знания отходили в сознании на задний план, что вспоминать былое?

Терпела, беспокоясь, что завтра не смогу сесть на свою пятую точку; старалась усесться поудобнее. А заняв это удобное состояние, радовалась, но не продолжительно, однако было чем себя занять в дороге. Так как не хотелось думать, что сейчас происходит в Руане. Найдены тела наших вчерашних гостей или нет. Отправлена ли погоня нам вслед. Хотя кем она может быть отправлена? Никто особо не знает нас в лицо.

Уже.

Перед глазами стояла картина, как ранним утром из города выезжают около пяти разномастных транспортных средств, которые крутили свои колёса благодаря тяге сильных животных. Они все разъезжаются в разные стороны через некоторое время. Невозможно определить, в каком именно мы покинули место предполагаемого большого скандала, который произойдёт между двумя главарями банд. Я не хотела вспоминать о вчерашнем, не хотела в сознании слышать слова мессира Дюссо, которые он шептал перед смертью.

Ведь меня оправдали…

Слова сестры.

А большего и не нужно.

Я потеряла счёт времени, за окном уже стемнело.

В конце концов, мы просто влетели в засыпающий город Амьен. За нами с грохотом закрылись городские ворота. Путь лежал к городским конюшням. А тихий гостиный двор неподалёку был для нас тем местом, в котором так хотелось очутиться.

Из салона экипажа выходили молча. День в пути дался нелегко всем. Понимали, что времени совсем в обрез. Мы с Клэр внесли в маленькую чистенькую комнатку свой особый сундук. Перекусили тем, что было с собой, буквально на ходу. Аппетита не было вовсе. Обтёрлись влажным полотенцем и салфетками из тонкого, выношенного хлопка, которые взяли специально с собой в дорогу. А после надев домашние платья и чепчики улеглись спать.

Место для приезжих было провинциальным и похожем тем самым на все остальные, и петух кричал истошно, мне кажется, даже ночью, а пьяные голоса не думали засыпать. Но…

Скажем так: я привыкала, сомневаясь уже в том, что в Париже иначе.

«— господи, хорошо, что постояльцев нет никого на этаже, получается, что я парень, ночую у девушки, которая только что покинула монастырский пансионат, утром однозначно надену платье».

Именно эта мысль уносила меня в страну грёз и сладких снов.

* * *

Мне кажется, я вот только-только подтянула повыше тёплый плед, чтобы в объятиях сестры забыть обо всём, что с нами происходит на этой бренной земле. И вот в дверь уже постучали.

— Мадемуазель Клэр, у вас с сестрой две четверти часа на сборы, скоро откроются городские ворота.

И вновь всем заправлял этот тип в шляпе с широкими полями, он, наверное, спал в ней и ходил по нужде. Возможно, и ванну принимал не снимая. От его пристального взгляда ничего не могло укрыться. Я не помню, как одевалась, наверное, досыпая и досматривая последний сон. Хотелось прижаться к ближайшей стене и вздремнуть ещё хоть минуточку.

Петух орал нещадно. Во дворе лаял пёс. Пошатывало от слабости, когда я оказалась на улице и вдохнула ледяного воздуха. На мне была тёплая юбка и жакет, чулки с носками и сапожки, голову покрывал всё тот же капюшон от тёплого плаща. Виски сжали чьи-то скрюченные пальцы. Как же нехорошо.

Я могла не есть по полдня, не пить, и не ходить в туалет. Мой организм тормозил во время таких вот путешествий. Так было всегда, во всех жизнях. Я уверена.

Но спать — это для меня святое. Я заметила, как дрожат пальцы, придерживающие полы плаща, и ломит всё тело. Всё сильнее сводит виски от боли. Мир качнулся, и меня поддержали, а затем просто подхватив, как ребёнка, засунули в экипаж. Клэр подала плед. Я свела брови, она пожала плечами.

— Наш сундук?

— Он под сиденьем Рашель, я только попыталась его вытащить из комнаты, как сразу же меня вместе с ним доставили в дормез.

— А я где была?

— Зевала во весь рот, не прикрывая его, и могла, пропустив все ступени на крыльце, а затем оказаться вон в той луже.

— Зевала? Мне кажется, что мы ещё не спали сегодня. Темно же, где та лужа?

— Твою возвышенную натуру очень сложно понять: то ты стреляешь лучше нашего шевалье из арбалета, и тебя не волнуют труппы в доме, то от простого желания поспать у тебя руки трясутся и веки синеют.

— Просто я хочу спать и сделать это место более мягким в экипаже, это совсем разные вещи. Труппы и желание выспаться. Мы даже в подземелье тогда, вспомни — отсыпались. В голове шумит, как во дворце съездов.

— Что?

Мари и Марк с интересом, сидя напротив, смотрели на меня и слушали, о чём мы говорим с сестрой.

— Дворец Съездов, это где? В Париже?

Я примолкла.

«— Рашель, Рашель, но что вы, право, держите язык за зубами».

Гул в голове нарастал, обретая конкретные слова и фразы.

Это точно происходило на улице!

Кто, кроме нас, ещё не спит и готов отправиться в дальний путь?

— Рашель!

Сестра, расширив глаза, смотрела на меня не мигая.

— Кто там спорит?

Меня не покидала неуверенность, которую люди испытывают всякий раз, когда над ними берут верх ничем не подтверждённые догадки. Сомнительные свойства человеческой памяти подсказывали, что арбалет в данный момент должен находиться у меня в руках.

Необходимо было забыть про недосып.

Размышления прервали: громкий мужской разговор, что вёлся на непонятном языке; он оказался вдруг совсем близко. Нас разделяла тонкая стенка экипажа. Чувствовалась неясная угроза. Пассажиры все обменялись взглядами, сердце забилось сильнее. Кто эти люди и что им нужно? О чём они говорят с нашими мужчинами? Напряжение в воздухе было ощутимо, как будто что-то плохое уже произошло или неминуемо должно случиться.

— Испанцы.

Кормилица проговорила это одними губами. Клэр сделала движение в сторону оконца дормеза, она хотела отодвинуть плотную кожаную занавесь, растянутую специальным креплением, и краешком глаза взглянуть, что происходит на улице.

Я схватила её за руку и отрицательно помотала головой.

— Нет. Тихо. Не вздумай.

Но ручка на двери вдруг дёрнулась, арбалет в моих руках был уже со стрелой. Сон как рукой сняло.

Она открылась рывком!

Испанский гранд в темноте перепутал кареты, или он хотел присоединиться к нам и в порыве своей великой власти решил это сделать вопреки всем отказам извне?

Не понимаю, что пошло не так. Не знала его языка. Он что, вчера лишнее принял на грудь?

Но именно в эту грудь я ему сейчас и целилась, а Клэр в ужасе, с разметавшимися волосами смотрела на мужчину, отодвигаясь спиной как можно дальше вглубь.

— Сеньор, закройте дверь экипажа, я сейчас спущу курок.

Мой голос был твёрд.

Особь мужского пола онемела.

Малейшее движение в нашем направлении, и я более себя не контролировала. Мадам Элиз собой закрыла детей, задвинув их за спину в угол, я слышала, как заплакала Мари.

— Сеньор, я повторю: — немедленно закройте дверь. Это приказ!

Он сделал шаг назад, наши глаза встретились, маленькая лампадка освещала пространство внутри дормеза. От ветра с улицы она готова была погаснуть, но для меня это не было основанием: с поставленной задачей я прекрасно справлюсь и в темноте. Сеньор перестал существовать для моего разума, как живой человек, просто угроза, которую нужно устранить. Я не думала о последствиях. Не брала во внимание его дорогие одежды и украшения.

После, вспоминая этот сюжет в жизни, обзывала себя необузданным и диким созданием.

Освободилась от его цепкого взора потому, что он перевёл взгляд на мадам Элиз и детей. Это длилось, мне кажется, целую вечность.

Затем Клэр попала под этот обстрел: — она уже готова была закрыть лицо пледом. Его звали на улице, я слышала бег и шаги в сторону нашего экипажа. А он всё смотрел на девушку не отрываясь. Её глаза от ужаса стали ещё больше.

Энергией этого противостояния пропиталась всё вокруг. Не сводя глаз, они внимательно наблюдали друг за другом. Учащённо дыша, сестра тянула на себя плед.

Он изменился в одно мгновение. Будто хищник, увидевший жертву. Глаза. Они заворожённо считывали её страх.

Мужчина, склонил голову в еле заметном поклоне. Недостаточном для нашего происхождения. Осторожно закрыл дверь экипажа. У меня дрогнули руки, и я отпустила арбалет.

А буквально через полминуты дверь открылась вновь: шевалье был взволнован.

— Простите, ваша светлость, сеньоры ищут кого-то, в Руане начались беспорядки. Уезжаем. Это был всего лишь досмотр, кто-то пострадал из испанской миссии во Франции. Они возвращаются из Лондона во дворец Её Высочества инфанты Изабеллы в Брюсселе.

— Я убью каждого, кто ещё хоть раз без разрешения заглянет сюда. Даже вас! И мне без разницы, у кого на службе эти господа: трогайте в путь, шевалье.

Мужчина дёрнулся, как от пощёчины, и взглянул на мои руки.

Со словами очередной молитвы он закрыл дверь дормеза, сестра, дрожа, прижалась ко мне. А затем экипаж сдвинулся с места и поехал, вначале очень спокойно и сдержанно. Мы даже смогли успокоить мадемуазель Мари, сказав, что благородный сеньор потерял кого-то и искал повсюду не находя. А затем, набирая ход, слыша шум от копыт и колёс дормеза по вымощенным камнями улицам, мы оставляли за спиной город, который не успели рассмотреть при свете дня.

* * *

Моё состояние было ужасным, я-то спала, то просыпалась и вновь бралась за арбалет, потому что слышала, что нас настигает кто-то.

Всадников вокруг действительно стало больше. Неслышно было голосов, будто они не хотели привлекать к себе внимание. Но лошади вели себя неспокойно: привыкшие к большой скорости, сдерживаемые, они рвались в путь.

Держала в объятиях сестру, вспоминая добрым словом такие спокойные болота и подземелья в Нормандии. Мы в волнении смотрели друг на друга, не желая пугать детей, молчали, но понимали, что отряд, сопровождающий нас, увеличился во многие разы.

Мне кажется, прошло полжизни. Я ощущала себя очень неуютно в этой коробке на колёсах, размером с небольшой сарай. Думала, что наша сила только в том, что мы должны держаться поистине с королевским достоинством. Окружённые чужаками, мы были будто в плену. Экипаж стал замедляться. Беспокойство сковало разум, налив свинцом кончики пальцев. Но вдруг, то ли от испуга, то ли от вновь пробудившегося бесстрашия, в голове мелькнула быстрая, словно испанский клинок, мысль.

— Ваша светлость, это я.

Голос шевалье мне казался уже освобождением, его корректный стук в дверь — признаком того, что нас услышали.

— Дамы, мы вас сопроводим.

Я молча приняла информацию, стукнув кулачком один раз в дверь.

— Клэр, убери волосы в косу, возьми это, не поднимай лица, чтобы не происходило.

Я подала ей свой плащ с капюшоном и дождалась, когда девушка исполнит мои требования. Кормилица же, в свою очередь, передала мне практически мужской головной убор, с полями, явно доработанными её умелыми руками: пером какой-то несчастной птицы и густой тёмной вуалью до самого подбородка. Он, наверное, странно смотрелся бы на моей голове, будь у меня распущены волосы. Молчала, боясь встретиться своим уставшим и напряжённым взором со взглядом сестры. Сворачивала в тугой узел волю и самообладание.

Протест Клэр или какой-нибудь её несдержанный порыв могли всё испортить. Мои волосы были короче, и, замотав их высоко в ракушку, я всё это несчастье водрузила себе на голову. Заколола шпилями, лицо, покрыла вуалью, которая стояла колом, мешая всему на свете. Головная боль усилилась. Наверное, я была похожа на всадницу из девятнадцатого века, потому как в самый последний момент придала головному убору форму котелка, который сделал меня ненамного выше.

— Мы готовы, шевалье.

В первую очередь я передала ему арбалет, а затем вышла сама. Оперлась о его протянутую руку и увидела чужаков вокруг; через пелену тонкого шёлка, отслеживала их взгляды.

Не подала вообще кого-либо вида, что меня это интересует, слушала только звуки жизни вокруг. С прямой спиной подошла к тому высокому гвардейцу, что взялся опекать нас в Руане, застыла в безмолвии. Вспоминала, смотря на одинокую раскидистую иву во дворе, как шевалье шептал мне; перед тем, как отправить наших вчерашних гостей в их последний путь по воде: «в раны им вонзили кинжалы, никто не должен знать, что врагов поразила стрела очень меткого стрелка».

В итоге: — ножевые раны, должно быть были многочисленные, а вода в реке за несколько часов дополнит картину желающим видеть её в определённом ключе.

Как же хотелось зайти за ствол большого дерева и сделаться невидимой для молчаливых мужчин в камзолах с высокими воротниками. Они просто стояли и смотрели голодным взором, напоминая мне псов из нашего посёлка.

Только это был голод другого характера.

Следом за мной появились мадемуазель Клэр, а затем Мари с детьми. Как вы, наверное, догадались, мы были вновь на постоялом дворе. Предстояла примерно трёхчасовая остановка, лошадей должны были сменить; нужно было проверить экипаж и укреплённый на нём багаж.

Прохладный ветер, вдруг решив поприветствовать вновь прибывших, сквозь мою вуаль, падающую с высокого головного убора, коснулся осторожно щёк, будто поглаживая. Он словно намекал, что будет ещё холоднее, что сорвался он с гор и нисколько не согрелся в низине, спеша к нам на свидание.

Пожухлая трава, совсем уже высохшая, напомнила мне ту аллею с тополиными листьями. Моя отстранённость послужила основанием для всех немного задержаться. Руки в перчатке коснулась другая рука.

Мадемуазель Клэр встала совсем близко. Как хорошо, что наши платья утеплены подъюбниками с многочисленными воланами. В них нет конструкции из тонких прутьев. В носке они не легки, нет, но думаю, что в разы удобнее.

Послышался её спокойный, тихий, будто всю жизнь привыкший говорить вот так, голос.

— Шевалье, нам нужен дорожный саквояж, что установлен под моим сиденьем, и комната для отдыха. Достаточно будет одной для всех женщин.

Испанцы сдвинулись в нашу сторону. Они давно уже спешились и готовили жеребцов к водопою. Подходя ближе, пытаясь хоть что-то рассмотреть под нашими одеждами, желали услышать и понять то, о чём шла речь. Кормилица также была под вуалью, её французский чепец был украшен удивительной вышивкой. Где она раздобыла этот раритет?

Но всё сейчас было неважным.

Потому как взгляды заинтересованных мужчин, чужой, а по сути всегда враждебной для Франции страны, пронзали и жгли огнём. Для них было ясно одно: нас срочно, тайно вывозят подальше от опасностей Руана и Парижа.

Тайна, она всегда пленительна. Её можно домыслить и приукрасить. Тайны окружают нас повсюду, будоража сознание и воображение. Они могут быть как простыми загадками повседневной жизни, так и легендами из истории прошлых веков. Человеку свойственно стремление раскрывать секреты и разгадывать загадки, вникая в неизведанное. Особенно если это неизведанное касается прекрасной незнакомки.

Гвардейцы, как же хорошо, что они сопровождают нас в этом пути. Старший из них, суровый и широкий в плечах, просто не давал возможности обратиться к нам с каким-либо вопросом. Сопроводив нас в комнаты на верхний этаж, ступая, словно моя тень, по крутой деревянной лестнице в здании, он истуканом застыл возле двери. Действительно, как сторожевой пёс.

* * *

Не вошла в комнату за остальными дамами, вытянувшись в струнку, стараясь быть хоть ещё немножко выше, и потому старше, задержалась в тёмном коридоре гостиного двора. Сжала пальчики на ногах, почему-то в волнении, ощущала, как давят голенища сапожков. Отекли ноги. Спросила у самого высокого гвардейца, оставшегося охранять нас.

— Мессир, я уже поняла, что у нас случились попутчики в дороге. Это надолго?

— До самого имения её светлости герцогини — вашей бабушки.

— Как это так?

— Благородные испанские гранды направляются в Брюссель, в какой-то момент оказалось, что нам по пути и темп, взятый изначально нашим отрядом, их устроил.

— Как к вам обращаться, месье? Нас не представили. Значит, темп их устроил. Но ведь мы не готовы были к такому соседству, не правда ли? Оно нам ни к чему. Или от меня что-то скрывают? Почему мне кажется, что это именно так?

Он на миг задержал дыхание. Приподнял рукой в перчатке широкие поля шляпы. Я подняла голову и в нетерпении откинула вуаль. Мы будто рапиры, перекрестили в поединке; наши взгляды, полные недоверия и подозрений, сошлись в незримой борьбе. Уверяю вас, каждое движение, взгляд и жест имели значение, они создавали напряжение и подчёркивали зародившийся ещё в Руане молчаливый конфликт между нами.

— Моё имя вам не о чём не скажет. Я ещё вашему батюшке служил, герцогиня.

— Мой герцогский титул покоится на дне океана, не дядюшкой же, блуждающим волком мне вас величать? Время сказок закончилось, месье. Я не ребёнок. Вы и сами должны об этом знать.

— Вы в точку попали, мадемуазель д' Люмьер, вы вообще очень меткий стрелок, я наслышан.

Свела брови и ощутила прилив неконтролируемого раздражения, хотелось сорвать эту шляпу и стереть надменную улыбку с лица незнакомца. Попробовала сосредоточиться на позитивных аспектах жизни и благодарности за то, что у меня есть в этот момент.

Тщетно.

«— в сознании одна только злость, что это со мной»?

— Я и есть ваш дядюшка, мадемуазель.

— Вы? Отчего это вы так решили? Дядюшка? Не смешите!

Мне кажется, воздуха не хватало для дыхания.

— Я всегда, наверное, был смешон для вашей семьи! Бастард вашего дедушки, носящий титул учтивости. Перед вами барон Бенуа де Клермон, ваша светлость.

Он с издёвкой слишком низко склонил голову.

Я отмахнулась рукой от его злой иронии и недоброго взгляда. Сжатых в тонкую линию губ; от запаха кислой капусты и лука в длинном коридоре. От шума на первом этаже и чьих-то шагов на лестнице, от тех, кто заехал во двор таверны, как мы практически час назад. От неудобной шляпки, что сжимала виски, и от той заколки, которую вонзила мне в голову кормилица.

Он удивлённо посмотрел на мою руку, которая в полёте описала ещё один полукруг.

Я в очередной раз отмахнулась от недоверия, съедающего меня всю дорогу.

Эмоции захлестнули! Это было так непохоже на меня.

— Вы настоящий мой дядя?

Мне кажется, он даже ноги шире расставил в высоких сапогах, чтобы лучше удержаться на этой земле.

Наверное, мои глаза сказали ему слишком много!

Потому как руки уже ловили ту, которая бросилась в его объятия.

Я, слыша его тепло и биение сердца. А ещё запах тела и того жеребца, на котором он сопровождал нашу карету; пленительный аромат пыли от дорог Франции и приключений.

Всё это называлось простым словом — «дядя» и мыслью, что мы не одни в этом мире.

— Мадонна, я обязательно расскажу Клэр, что мы не одиноки, что создатель не оставил нас. Отчего же вы молчали? У нас два родных человека на земле.

— Почему два мадемуазель?

Он вновь был насторожен и пытался держать меня в объятиях вытянутыми руками.

— Ваш брат, он тоже нам дядя.

Я запрокинула голову, ища его взгляд. Почему-то потолок повело немного. От усталости и недосыпа слегка закружилась голова.

— Поставьте меня на пол. Крыша совсем…

— Нет. Готье рождён нашей матушкой в браке от её супруга, который воспитал нас обоих. Герцог де Антрага' был любимчиком короля и менял свои привязанности как…

— Перчатки?

— Я думаю, чаще.

Лицо мужчины стало вдруг строгим:

— Что вы позволяете себе, юная виконтесса, где вы получили воспитание? Крыша, перчатки… а ну-ка быстро в комнату к остальным дамам!

— Ого! Круто! Не обещаю послушания. Но любить буду обязательно.

Он остолбенел.

— Я уже бегу, но всё равно спасибо, что вы есть. А про воспитание я вам позже расскажу, вы будете ещё в большем оцепенении.

Не помню, как оказалась в номере. Мои действия были словно в горячке: я снимала удобный наряд, обтиралась и освежалась, а после меня сморил сон.

Рассказав всё, Клэр оставила её обдумывать новости, сидя в глубоком кресле возле забрызганного грязными дождями окна. Выпив горячий травяной сбор, прилегла возле Мари на широкую кровать. Как же я устала, не захотелось даже распутать причёску.

Ощутила вдруг головокружение и тянущую боль внизу живота. Последние дни были очень волнительны, уплывала в какое-то странное существование. Будто марево окутывало, беззвучное и мягкое, как кисель, лишая воли и упругости в мышцах… Немел язык…

* * *

— Госпожа, нам пора.

Голос кормилицы был очень нежным, он убаюкивал.

— Дядя уже стучал в дверь, сказал, что через две четверти часа мы должны быть в дормезе. Да что с тобой? Мадонна! Ты вся горишь.

Они встали возле меня с мадам Элиз. Мари подползла, двигаясь ужом по поверхности кровати, и легла рядом.

— Что болит скажи? Рашель, не молчи. Клэр была в панике.

— Плохо. Не знаю. Дурно, и низ живота выкручивает, а ещё ноги ослабели. Я не дойду до экипажа.

Дамы переглянулись.

— Что? Зачем вы так смотрите друг на друга? Я умру?

— Виконтесса, эти дни они уже были у вас?

— О чём вы, кормилица? Какие эти? Дней было много, все они разные…

И я вдруг поняла, о чём речь, но от этого мне лучше не стало. Озарение было жалким по своему содержанию.

— Эти дни… их не было, но покойный мессир — негодяй, в которого я стреляла сутки назад, он ждал этого события, там в селении возле маяка. Он хотел быть у меня первым.

— Не говорите о том, ваша светлость. Забудьте, не было всего того, о чём вы сейчас шептали.

— Да? А что было?

— Мы спаслись, шторм выкинул нас на берег; выжили, ютясь в развалинах католического монастыря, нам помогали местные жители…

— Хорошо, так и было. Как скажете.

Я была покорна взамен на то, что от голоса кормилицы мне становилось будто легче.

— Говорите Элиз, что ещё вы там придумали?

— Мы поможем, госпожа виконтесса, справиться с неудобством вашего положения, но идти в экипаж вам придётся самой.

Кивая, заторможено в согласии, прикрывая глаза, я совсем не верила, что физически смогу выполнить обещанное.