Глава 11

В памяти остался вид мельницы вдали, её было видно из окна, состоящего из маленьких стёклышек, соединённых конструкцией из метала. Подумалось, что неподалёку где-то есть река. Не смогла даже предположить, собран ли урожай в этом году. А с другой стороны, вторая половина лета была суше…

Мысли витали где угодно. Что мне дело до урожая и той мельницы? Хотя… Мы зависимы от того, какие подати будут уплачены арендаторами скудных земель, принадлежащих когда-то бабушке, а значит, и от собранного ими урожая. Придётся вникать глубже в этот вопрос. Недоверие к виконту разрасталось.

Дамы в нашем лице действительно тихонько вышли на улицу и двигались в сторону своего ладного серого рыдвана. Предварительно мне чем-то осторожно натёрли виски и запястья с той стороны, где бьётся пульс, дали подышать эфирными парами настойки из трав. Она хранилась в тёмном флаконе у кормилицы на поясе, в кошеле. Помогли с деликатной вещью, так необходимой для дамы в определённые дни месяца.

Думая о дяде — безземельном бароне, носившем всю жизнь титул как насмешку, я вспомнила документы о графской принадлежности незаконнорождённой маленькой девочки, которые я нашла в голове чучела шакала. Сейчас они были зашиты в красивую подушечку и лежали у меня в сундуке. Зачем я взяла их с собой, не знаю.

«— дед явно жил в своё удовольствие все годы, отпущенные ему всевышним».

Что я могла знать о нём? Чтобы вот так осуждать мужчину, который пережил нескольких королей этой безумной страны и наплодил кучу детей?

Сжалась, делая усилие, приказывая себе отпустить эти мысли.

На транспортное средство, — я в который раз устало взглянула, как на изощрённое орудие пыток. Всё в нём у меня вызывало отторжение, особенно твёрдые скамейки внутри.

Вновь, смущая, преследовали взгляды наших незапланированных попутчиков. Казалось, что многочисленные мужчины, окружающие нас, всё понимают про меня, только делая вид что, даже не догадываются.

Вдобавок небо было предрасположено к осадкам и дул холодный ветер.

Всё было не так!

Барон — дядя сразу понял это. Я ловила его взгляд на себе. Но вуаль должна была скрыть бледное лицо и слезу, что нечаянно сбежала и вдруг укрылась где-то в высоком воротнике плаща. Да что же это? Столько эмоций.

Ещё часов пять тряски, и мне конец. Это точно. И вовсе это не эмоции, а осознание неминуемого. Хотелось отыскать шевалье и что-то сказать ему дерзкое. Мог бы и поделиться тайной про родственника. В тот вечер пришлось брать всё на себя и становиться убийцей. А ведь мы могли вызвать месье барона, и стало бы нам в разы спокойнее в Руане. И вдруг я поняла очень простой ответ на все эти вопросы. Шевалье не считал барона для нас с Клэр родственником. Или, как бы это сказать: — равным.

Даже себя он держал на дистанции от рождённого в результате связи со служанкой мужчины, хотя отзывался о нём в принципе неплохо.

Меня эта мысль вдруг встряхнула порядком. Поговаривали, что покойный король Генрих как-то воскликнул о беременностях своих супруги и любовницы, живших в соседских покоях в Лувре:

«— У меня скоро родятся принц и его слуга…».

Он обожал свою любовницу, но рождённый ею сын сразу становился слугой.

Не успокаиваясь, я понимала, что успела побывать за совсем короткий срок своей жизни, даже не слугой, нет — нищенкой, а после став титулованной особой, удалённой от всего общества, превратилась в жёсткую убийцу. Мне есть с чем сравнивать: — жизненные качели в моём случае уж больно высоко взлетают, а после неукоснительно несутся в самый низ. Сказать честно, пребывание в роли отверженной не очень понравилось: что же тогда можно сказать о человеке, который всю жизнь себя ощущал чужим повсюду.

В семье у матери он был, как и я в своё время — приблудой, а в семье у отца… как ни крути… но тоже приблудой.

Ощутила вдруг глухую тоску, понимая, что ничего не изменилось для нас с Клэр.

Мы такие же, как наш дядя.

Общество весьма избирательно в своих чувствах к таким, как мы.

Подошёл барон. Присутствие этого мужчины за спиной сразу обозначилось его дыханием и отчётливо слышимыми шагами. А ещё я ощутила энергию этого несломленного человека. Видела его тень на земле боковым зрением.

«— и всё же он весьма уверен в себе».

Из винного погреба вдруг раздался крик служащего постоялого двора, а затем последовал грохот. Казалось, все бочки скатились глубоко в подземелье, придавив под собой человек двадцать. Все отвлеклись от нас с сестрой. В поварских одеждах, два немалого роста фламандца, удивляющих глаз чрезмерной худобой резво выскочили из кухни и, разгоняя кур загребущими ногами, побежали в сторону погреба.

В этой неоднозначной обстановке тихий голос дяди прозвучал только для меня.

— Что не так, юная виконтесса?

Интонация была другой, нежели в том коридоре. Мне казалось, между нами легла тоненькая ниточка взаимопонимания.

Я обернулась и пальчиками коснулась его локтя. А затем вдруг просто положила ладонь на предложенную опору и молча вздохнула.

— Месье барон, можно немного тише править лошадьми, мадемуазель Рашель, у неё недомогания, в номере она вдруг потеряла сознание.

Сестра Клэр пыталась быть корректной. Она подняла голову, придержала капюшон, смотря на столь неожиданно появившегося в её судьбе родственника, и будто утонула в его глазах.

Доверие вспыхнуло искрой и стало осторожно, буквально по крупинке, разгораться. Он уже не был грозным и хромоногим суровым молчуном, его глаза излучали мудрость и понимание всего происходящего.

Именно он, невзирая ни на что, помог дамам взойти в дормез, принёс дополнительные пледы и подушки из гусиного пера, купив их в этой суматохе у хозяина гостиницы. Испанцы опять заняли молчаливые наблюдательные позиции. Они ожидали того мгновения, когда можно будет продолжить путешествие.

Пару раз мужчины видели длинный светлый локон госпожи постарше, её маленькую ладошку без перчатки, и нежные пальчики, придерживающие капюшон дорожного плаща, ощущали аромат чистоты, исходивший от девушки. Этого хватило, чтобы поверить сеньору маркизу Диего дель Вильена, что путешествующая старшая девушка, ангел небесный, а её младшая сестра — несносная и избалованная, вооружённая до зубов юная сеньорита, которой разрешается слишком многое.

Вывод напрашивался сам собой: — «их однозначно везут в монастырь, по всей видимости, девушки — сироты, и их суровый родственник решил сложить бремя ответственности на монахинь, планируя постриг для своих племянниц».

Мы ехали намного спокойнее в тени могучих вязов, которые высадили по приказу министра де Сюлли ещё при короле Генрихе, и было понятно, что в Лилль не успеем до закрытия городских ворот.

Но, казалось, всё это стало вдруг неважным, и мы слышали, что барон предложил испанцам путешествовать дальше самостоятельно. Он не объяснял причин нашего неспешного хода, был собран и желал только одного: остаться без свидетелей. Жёлтая пыль вздымалась из-под копыт рысаков и колёс дормеза и зависала облаком за спинами путешественников.

Испанцы же молча продолжали сопровождать наших путешественников, часто бросая нечитаемые взгляды на экипаж, вёзший дам. Они всё ближе держали своих лошадей возле это объекта на больших колёсах, будто бы надеясь, что прекрасная француженка не устоит и, приоткрыв кожух на оконце, бросит свой взгляд на одного из них.

* * *

Барон, как мужчина вдовый, понимал чаяния своих случайных спутников, он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что старшая из его племянниц за прошедшие годы необычайно похорошела.

«— при дворе юного короля, в свите его супруги прекрасная наследница герцогской короны, стала бы объектом номер один. За ней наблюдал бы весь двор. Наверное, брак девушки должен был стать предметом долгих расчётов всей её родни…».

Малышку Рашель же барон видел несколько раз, очень давно, в пелёнках на руках у кормилицы.

Молодая мать-супруга, его свобного брата, после первых своих родов была на удивление прекрасна и грациозна. Его собственная трагедия на тот момент затмила ему разум. Неконтролируемую злость тогда вызывало буквально всё, в том числе богатство и тщеславие некоторых особ. Он не хотел знать отца и своих сводных братьев, и сестёр. Вовсе не хотел этого родства. Не мог без боли смотреть на племянниц.

Ведь ничто не могло вернуть ему его прекрасную Луизу с сыном!

Это было больше десяти лет назад, а такое чувство, будто только вчера он познал боль утраты.

Не хотел ехать в это путешествие и сейчас, пока не узнал, как его племянница расправилась со своими обидчиками.

Характера у неё было не занимать. Это была не властность и не слепая гордость. Он не знал, что это.

В том и был весь парадокс. Она напоминала ему себя в этом же возрасте. И мужчина вдруг осознал, что девушка смотрит на него совсем по-другому, нежели все остальные. Ей обязательно нужно поведать, что недозволенно вот так смотреть мужчине в глаза: — прямо и изучающе, без доли кокетства. В этом взгляде будто сквозил вызов всем окружающим её людям.

Ещё буквально три часа назад девушка была в полном здравии и с детской непосредственностью повисла у него на шее, называя шутливо хмурым волком. Её образованию нужно будет в дальнейшем посвятить многие месяцы и не один год. В душе прощал ей многое, понимая, что другие не простят.

Он ощутил это на собственной шкуре.

Когда же увидел это создание после отдыха, что-то волной прошлось по нервам всего его существа. Было видно, что она еле ступает по земле. О том, чтобы нестись по тракту на большой скорости в экипаже, не было и речи.

Нужно было искать гостиный двор, или ехать в ночи до самого имения. Ехать необходимо очень осторожно, очевидно девушка очень страдала, однако, не выматывая капризами нервы всем, кто её сопровождал.

Они с шевалье д' Латур совещались долго и решились на второе.

* * *

Путь был бесконечен.

Тошнота накрывала и отходила, уступая место испарине, а затем жуткой слабости, низ живота пульсировал от боли. Господи, чтобы со мной было, если бы я продолжила своё существование у матушки Фабьенн? Почему так больно? Что этот ребёнок успел застудить себе так, что её первая кровь причиняет телу столько страданий. Или это последствия того пребывания на болотах?

Я практически лежала в объятиях сестры уже огромное количество часов. Усилием воли сдерживала стоны, прося всевышнего прислать мне таблетку анальгетика. Мне кажется, должно было уже наступить утро. Все в экипаже спали. Последнее, что я услышала перед тем как впасть в забытье, это стук копыт и шум колёс дормеза по деревянному мосту через широкую реку или озеро.

Вдали послышался сильный шум от работы подъёмного механизма. Очевидно часть моста была с подъёмником.

Я не помнила, как открылась дверь экипажа, и дядя спросил у кормилицы о моём самочувствии. Как женщина шептала, что я уже около часа без сознания. Как шевалье д' Латур передавал меня этому высокому мужчине в шляпе, который, от волнения, сбиваясь с дыхания, нёс по сути ещё ребёнка: безрассудную и смелую, свою юную племянницу в сторону главных дверей замка с узким высоким крыльцом.

Я не слышала шёпота испанцев и их просьбу к шевалье о возможности представить их старшей госпоже…

Не видела его отрицания в глазах и тихий ответ, что это невозможно. Что всё в этом доме решает совсем другой человек. Он представит их этому человеку, но не более того. А далее всё в руках всевышнего.

* * *

Оно было диким, это шале, иного определения подобрать было нельзя. Не замок, нет. Просто какой-то оборонительный пост из серого неотёсанного камня с подъёмным мостом.

Основанием всему служил остров, огромным клином застывший между двух рек и целой гряды озёр. Он был с пашней и подлеском, высоким обрывом и пологим склоном, уходящим далеко под воду. Расположился и застыл спиной огромного животного среди сопок в долине. Удивляя всех каменным строением с готическими окнами посередине. Видно было, что их сделали позже, по приказу владетельного господина, как дань моде.

А вернее, по приказу её светлости госпожи герцогини, которой вдруг стало мало тех глазниц — небольших окошечек, которые наблюдали за округой, расположившись под крышей единственной башни всего этого строения.

Высокомерная женщина совершенно спокойно отнеслась когда-то к наличию бастарда в своей семье.

Получив приказ о воспитании в семье своего родного отца, юный барон с одиннадцати своих лет часто видел на себе её всё подмечающий взор. Ребёнком он боялся эту непредсказуемую уроженку Флоренции, боялся того, как она умело обращалась с ядами, утверждая, что её учитель был внук знаменитого лекаря королевы Екатерины Медичи.

Барон точно был уверен, что в этом замке герцогиня разводила змей и разговаривала с ними по ночам.

И, конечно, всем своим видом эта женщина, безусловно подразумевала то, что после их венчания с герцогом, детей на стороне у него быть не должно.

И ведь их не было, насколько было известно барону, да и всем в семье.

Хотя он никогда не вникал в личную жизнь мужчины, которого видел изредка и считал своим отцом. Его приезды были сравнимы разве только что с наводнением или пожаром, а споры с супругой…

* * *

Привратник открыл центральную дверь, уставшие, все, кто был в пути эти несколько дней, зашли в помещение огромного холла. Он терялся далеко в необъятном сумраке, глухой к человеческим страданиям уголок старины.

Так получилось, что четыре совершенно нам незнакомых человека в этот момент также искали взором пламя горящих свечей, которые зажигались в канделябрах, будто по мановению волшебной палочки.

Внутри крепостного на первый взгляд строения было не всё, так как представлялось снаружи. Старомодно, но уютно и немного необычно. Видно было, что здание претерпевало реконструкции, и не раз, обретая столь совершенный вид.

Лоск всего вокруг, он был, как бы это сказать: нестареющим — и казался дорогим и по сей день. Хотя дамы в старинных костюмах, сидевшие верхом, были вышиты на гобеленах давным-давно, и они имели вид уже немного выгоревший и потёртый. Но несмелый утренний рассвет, осторожно проникая через цветные витражи готической розы, скользя по панелям стен из красного дерева, подсвечивал эти произведения искусств разными красками, и всадницы, казалось, сейчас оживут.

Аромат чего-то необыкновенного и неуловимого витал…

Он, точно, не прошло и четверти часа, как спустился вон с той широкой мраморной лестницы, скользнул по гостиной, приказывая что-то тихим голосом людям, привыкшим уважать и слушаться беспрекословно.

Казалось, её светлость, герцогиня Надин де Антрага', только что была здесь, отдав распоряжение опустить мост для так знакомого ей экипажа.

Это было неописуемо…

Но шаги действительно раздались.

Лёгкие.

Статная женщина спускалась не спеша, её плотные юбки из шитой дорогой вышивкой ткани, издавали ни с чем не сравнимый звук…

Барон, держащий на руках племянницу, не верил своим глазам. Будто и не было этих лет. По спине пробежал холод.

Напряглись испанцы, склонился в глубоком поклоне шевалье Фредерик д' Латур и верный Тибо.

Сеньор маркиз Диего дель Вильена, тот самый испанец, в которого целилась невозможная особа, лежащая в глубоком сне на руках у своего родственника, он будто окаменел. Потому как догадка мелькнула и вдруг погасла в сознании, а после вспыхнула жуткой правдой:

«— святые ангелы…»!

— Кого это вы доставили в мой замок, не испросив на это разрешение, барон де Клермон?

Секунда, ему понадобилась только она одна, потому как он помнил этот голос, он знал этот пронизывающий до мозга костей взгляд, напоминающий ледяной ветер из океана:

— Госпожа герцогиня, позвольте представить вам внучек его светлости покойного герцога де Антрага'.

Его голос от волнения звучал хрипло.

Как часто мы упускаем из виду красоту обыденных сюжетов в жизни, пока не наступит тот самый момент, когда всё замирает вокруг. Пылинки, кажущиеся незначительными и едва заметными, они становятся свидетелями чего-то необыкновенного и удивительного. Только они одни продолжают своё движение, рождая хаос. Потому как люди, вдруг замершие посреди огромного помещения, каждый думающий только о своём, тоже породили бы хаос, соедини их мысли воедино, Создатель.

«Как же остаться в контакте с реальностью, если человек, давно похороненный всем обществом, вдруг стоит перед тобой в окружении преданных слуг в своём доме и задаёт вопросы, на которые незамедлительно желает знать ответы»?