Глава 12

Благородная дама, нужно отдать ей должное, достойно удержала этот внезапный подарок судьбы. Её камеристка, строгая женщина в годах, изваянием застыла рядом. Нужно отметить, что момент всеобщего недоразумения выдержали все.

Возможно, только потому, что в холле присутствовали чужие люди.

Всё подмечающие испанцы, они старательно вникали в чужую разговорную речь.

Напряжение, повисшее в воздухе, было почти осязаемым. Слышно было скользящие шаги прислуги, ловкий невысокий мужчина продолжал зажигать свечи. Он неслышно обходил место в форме восьмиугольного круга, выложенного камнями. Наверное, в Средние века здесь находился огромный очаг.

Герцогиня, по-королевски величественная, не соизволила даже бровь приподнять, выражая своё недоумение. В её взгляде не было ни капли тревоги или несдержанности — лишь лёгкая тень удивления скользнула и пропала.

Девушка, стоящая перед ней, опустила глаза, а затем голову, ещё больше закрыв лик капюшоном. Словно ожидая неизбежного приговора, она в душе очень сожалела, что Рашель именно сейчас решила вдруг уплыть в это своё безмятежное состояние. Будто подумав немного, мадемуазель Клэр присела в реверансе.

Можно было предположить, что нежное личико девушки под покровом ткани отражает смесь волнения, но и в то же время, скрытую надежду. Вот оно случилось: — мечта, которая летала недосягаемой птичкой в облаках, осуществилась. Они с сестрой наконец-то дома.

Мгновение тянулось, казалось, целую вечность, пока, наконец, герцогиня не сделала несколько шагов вперёд и, подняв руку, не коснулась подбородка старшей из внучек. Она осторожно всматривалась в глаза девушки. Лёгкая улыбка тронула губы женщины, и все вдруг ощутили, как напряжение осторожно покидает помещение, уступая место облегчению.

Никто не произнёс ни слова, но в этот момент все присутствующие понимали, что семья, разделённая обстоятельствами много лет назад, вновь пытается обрести своё единство.

Мадемуазель Клэр, сделав шаг назад, нерешительно, так и не снимая капюшона, взяла за локоть барона, державшего Рашель.

На безмолвный, призывный жест благородной дамы, подошла её пожилая компаньонка и отвела вновь прибывших женщин в отдельное помещение. Барону пришлось идти вслед за ними и положить племянницу на ложе в богатых гостевых покоях.

«— она никогда не отличалась многословием».

Думалось ему.

Оставляя своих подопечных под надзором дам, он не сомневался в правильности этого. Нужно было заняться экипажем и лошадьми, а ещё обдумать произошедшее. Вот только тихий голосок одной из девушек заставил его обернуться:

— Дядя, так бабушка Надин жива?

Мадемуазель Клэр была в непонятном для неё состоянии. Прикосновение бабушки она сравнивала с как будто поцелуем матушки, которая снилась ей несколько раз очень давно. Хотелось дотронуться до щеки в том месте, где коснулась ладонь дамы с высокой причёской. Она, возможно, зря спросила о столь очевидном, своего родственника. Женщина, встретившая их, вон какая выдержанная, ведь дрожание её пальцев на своём лице ощутила только одна она.

— Я вспомнила, это вроде бабушка. Но как же так? Она где была все эти годы?

— Получается, что жива.

Барон скрывал свои переживания, отвечая на самый первый вопрос племянницы.

— А что я скажу Рашель, когда она придёт в себя? Вы не оставите нас здесь одних? Пожалуйста, не думайте об этом. Не уезжайте.

— Возможно, госпожа герцогиня сама вам что-нибудь расскажет мадемуазель. Не оставлю, никогда. Нет. Только ничего не бойтесь. Хорошо?

— Возможно, и расскажет…

Её голосок звучал задумчиво и обманчиво беззащитно. Они стояли друг против друга, и у мужчины вдруг защемило что-то внутри. Клэр не хватало той внутренней силы, что была у Рашели. Девушка напоминала нежную лилию, которой так любят украшать короли Франции свои атрибуты власти.

— Пожалуйста, наш дорожный сундук: Рашель его сама собирала, он очень нужен именно сейчас.

— Его незамедлительно вам доставят, виконтесса. Ещё раз повторяю, ничего не бойтесь — всё будет хорошо.

— А я и не боюсь, хуже того, что нам пришлось пережить в посёлке на берегу океана, уже не будет. Мы всегда сможем покинуть этот дом с сестрой и уехать, допустим, на юг Франции. Мы мечтали с ней о более тёплых местах на земле. Мы сами решаем всё о себе, Рашель так считает.

Девушка сняла аккуратно капюшон и принялась расстёгивать плащ.

— Никто не покинет стены имения, пока Я не разрешу этого сделать!

* * *

Голос пожилой дамы отдавал металлом в голове.

Мне кажется, он заставил меня вернуться с того света, слово «разрешу» никак не хотело уживаться с моим сознанием. Она ещё что-то говорила, я не вдумывалась в смысл сказанного. Слабость отпускала, боль будто уходила. Мне дали глоток тёплого отвара, массировали виски и запястья. Становилось легче.

* * *

Глаза уловили слабое свечение из окна. А ещё запахло воском и будто лавандой, казалось, что сухим разнотравьем было выложено всё вокруг. Мешали одежды, стянутые на мне различными шнурками. Начиная от корсета и подвязок, на чулках и заканчивая тёплым жакетом, давило всё. Очень хотелось это снять себя и вздохнуть свободно. Хлопнула от сквозняка входная дверь, где-то звучали голоса и испанское наречие.

— Клэр, что происходит? Кто здесь что-то решает за нас?

Мадам Элиз, кажется, готова была провалиться сквозь землю. Открыв глаза, я натолкнулась на её предупреждающий взгляд. Она склонилась ко мне, расстёгивая верхнюю одежду.

О чём?

Позвольте узнать, меня решили предупредить? Что я пропустила, пока моё сознание наслаждалось сном?

Приподнявшись, облокотившись на руку, почувствовала лёгкое головокружение. Пыталась мысленно прочувствовать всё своё тело.

«— не хочу быть слабой, не умею».

И всё же мне удалось сесть, а потом уже увереннее спустить ноги на пол. Просто жизненно важно всё снять с себя, освежиться и, надев домашнюю одежду, продолжить начатый в экипаже отдых. Я очень стала любить пологи, скрывающий мой сон от всего мира.

— Мы на месте, Клэр? Приехали? Это явно уже не тот постоялый двор, от которого мы отъехали практически день назад.

Я в упор резко взглянула в глаза незнакомой женщине в тёмных одеждах. Она стояла несгибаемой статуей в полумраке комнаты. Возле неё застыла ещё одна такая же. Может у меня двоиться в глазах? Но нет. У первой одежды богаче и воротник, как сложенное жабо, вокруг шеи.

— Надеюсь, испанцы продолжили свой путь в Брюссель? Мы не готовы с дороги заботиться о гостях. В дом нельзя впускать чужих.

Наконец-то встала, мне явно стало легче.

— Что-то подсказывает мне, что для их спокойствия испанским грантам лучше не знать, кто мы, и для чего ехали в это отдалённое место.

Опустив голову, принялась расстёгивать дорожное тёплое платье. Я напоминала себе капусту. Нижнее платье, верхнее. Рассматривала кончики носков, низких сапожков, мягких и очень удобных. Не хотела с ними расставаться. Те, с высоким голенищем совсем меня вымотали.

— Корсет мне стянул все лёгкие, они были вместе со мной в коме, я не могла толком вздохнуть глотка воздуха всю дорогу. А ещё эта трасса. Да гравийка по сравнению с ней просто путь ангелов.

В комнате стояла гробовая тишина. Мой монолог многие слушали с открытым ртом.

— Хорошо, что шляпку мадам Элиз вы мне сняли в экипаже. А это орудие пыток заберите, оно впивается прямо в мозг.

Я передала ей деревянную шпилю, откинула распустившиеся волосы и будто вновь увидела перед собой строгую женщину. Именно такой я себе представляла какую-то там графиню из шпионского детектива; с крючковатым носом и густыми бровями. Там в прошлом… а вернее, в будущем.

А, впрочем, она была на кого-то похожа. Неважно… После разберёмся.

Вот только Клэр будто растеряна. Ей тоже не мешало бы раздеться и освежиться в ванной комнате. Думаю, через четверть часа я буду уже в ней. В этой самой комнате. Вода смоет все мои страдания.

— Доброе утро, мадам. Вы кто? Экономка? Не мешало бы вам и представиться мне. После ознакомите меня со всем хозяйством и подготовьте к передаче ключи от всех комнат. Я приму их по описи.

Клэр прижала пальчики ко рту, словно пытаясь сдержать невысказанные слова, и её глаза стали ещё больше. Янтарные, они заворожённо наблюдали за всем происходящим в комнате.

Никто не смел произнести и слова.

— И всё же эта конструкция впивается мне в рёбра, не замечала раньше такого, чтобы в критические дни у дам отекала эта часть тела.

— Я ваша бабушка, мадемуазель.

Мне показалось? Или у меня в голове действительно кто-то переключил каналы, и как в старом телевизоре пошла рябь.

Эта особа смотрела…

Как же она на меня смотрела!

Интриганка!

— Вы говорите сейчас бред, оттого что Вы мадам — самозванка. Моя бабушка погибла. Оставьте эту игру, я не настолько не в себе, чтобы поверить в то, что вы сказали. Я сейчас позову дядю, и он всё расставит по своим местам. А ещё охрану, и вас вышвырнут вон из имения. Где мой арбалет?

Обошла фурию и пошла за старинную ширму. Стала пытаться расслабить стягивающие меня путы.

— Господи, мне легче. Мадам Элиз, женщина, что вперила в меня сейчас свой взгляд, почему она называет меня своей бабушкой? Отчего вы все молчите?

— Потому что она действительно — госпожа герцогиня, ваша милость. И является вам бабушкой.

Это был удар. Рябь в голове продолжалась… а после у старого кинескопа экран пошёл тёмными всполохами.

Нанесённый удар был сделан совсем не по правилам. Задержала дыхание. Что происходит? Это ПМС? Медленно выходила из-за ширмы.

Молчала.

Как… же громко я молчала!

Не чувствовала, как сжала зубы, которые, наверное, могли раскрошиться.

Темнота застилала разум, перед глазами стояла Клэр, привязанная к столбу на берегу бушующего моря, по ней хлестали струи дождя, затем картинка изменилась, и меня засасывала болотная топь, а вот я обнажённая, моюсь ледяной водой в глубоком подземелье, стараясь смыть с себя воспоминания о тех взглядах месье Дюссо. Стараясь выбрать руками копошащихся у меня в голове вшей.

— Где вы были всё это время, госпожа?

Наши глаза встретились.

— Где? Пока над нами издевались озверевшие нищие, пока они продолжали бесконечно долго, в каждую бурю зажигать свой маяк и губить ни в чём не повинных людей. Где вы были? Бабушка?

Она не отвечала. Но была напряжена и ловила каждое моё слово, каждую эмоцию. А затем я услышала банальное… что не хотела вовсе слышать.

— Рашель, как вы похожи на своего деда.

— А мне говорили, что на вас! Если вы моя бабушка. Где вы были всё это время?

Истерика зарождалась просто на ровном месте. Хотелось всё крушить и ломать. Хотелось, чтобы огромная бронзовая ручка на двери с треском вошла в камень стены. Я точно могла бы это сделать: — открыть дверь и с силой вдолбить её в стену! Много раз!

— Почему вы молчите? Где вы были?

— Всё это время жила в замке, таясь от всего света. Когда узнала, что вся семья погибла, сходила с ума. Я хоронила вас в своём личном склепе, смерти, искала и раненой волчицей выла от боли, что кинжалом резала мою душу. А после случился удар, я была обездвижена и только большими усилиями смогла восстановиться.

— Почему вы оставили своего мужа, мадам? Бросили нас с сестрой? Как это произошло?

Она сделала шаг ко мне, затем ещё один. Смотрела мне в лицо не отрываясь. А затем дотронулась до него.

— Малютка Рашель. Мадонна. Это ты. Какая ты…

Я свела брови. Хотелось ударить её, сделать больно.

— Какая?

Её глаза отслеживали любые мои эмоции.

В них был восторг.

— Не смотрите так! Это приказ! Я приказываю вам! Не смотрите так на меня!

Сорвавшись с места, встала возле сестры.

— Оно стоило того, то моё решение. Я вытерпела отчаяние, и ночи, полные безумия и горя, которые душили меня, я чувствовала, что всё это не зря.

— Почему? Зачем вы уехали и бросили свою семью?

Она стояла. Хотя женщина возле неё хотела усадить герцогиню в кресло. Но та повела рукой, и компаньонка склонила голову в почтении. Бабушка желала, наверное, всё объяснить сейчас.

— В дороге к нам присоединился экипаж. Мы бежали из Парижа, промчались по спящему Руану, как только открылись городские ворота. Боялись расправы за гибель короля, твой дед погряз в интригах, он втянул в них моего сына, твоего отца. Для него это была игра. Всё игра! Второй брак со мной и многочисленные связи до него. Он словно обезумел, не умея ценить, что имел. Не хотел осознавать возраст. За нами постоянно следили, врали, улыбаясь в лицо, и следили. Никому нельзя было верить. Это было бесконечно. Он не слышал мои просьбы: — поступая всегда по-своему.

— Экипаж? Он присоединился в дороге…

— На судно вместе с нами взошла очень молодая особа с ребёнком на руках примерно того возраста, в котором была ты тогда, Рашель. Очень богато одетая, даже слишком для дорожного платья. С ней был целый штат прислуги.

— Кем она была?

— Твоя мать, моя невестка, молодая герцогиня де Антрага', проведя в седле более суток, выглядела в разы хуже. Мы еле взошли на палубу галеона, нас ноги не держали. Дети, мне казалось, были без сознания. Малютку Клэр всю дорогу тошнило и рвало. Эту даму мне представил мой супруг — твой дедушка. На её руках была его младшая дочь, а чуть постарше шла рядом с няней. Это была любовь всей его жизни, так он выразился. Его лебединая песня. Что было унизительнее всего, по взглядам буквально всех я поняла, что они были в курсе этого романа и, разумеется, считали, что госпожа maîtresse (возлюбленная женщина) также должна была с нами покинуть Францию. Я видела эту даму в подругах у твоей матушки при дворе.

— В голове не укладывается! Дед жил двойной жизнью! Но почему за всё это пришлось рассчитываться нам с сестрой? Вы даже не представляете, что мы пережили за эти годы!

— Рашель, малютка, если бы я только знала! Ведь сразу, в чём стояла, я сошла с галеона. Обида переполняла меня. Я была зла на весь свет! Забрав экипаж содержанки твоего деда для собственных нужд, кликнув Тибо и верную камеристку, покинула всех. Мой гнев был полон проклятий. Как же после, я хотела вернуть каждое сказанное мной сгоряча слово!

— Муж не остановил вас! А сын?

Женщина отрицательно кивнула и вдруг протянула к нам с Клэр руки.

В её карих глазах стояли слёзы.

Я не двигалась, испытывая смешанные чувства. Недоверие и страх мешали мне понять, что же происходит с нами. Но после, будто удар разорвал мне внутри что-то, и я бросилась в объятия той, которая смотрела на меня с портрета долгими вечерами в Руане.

Не было слёз.

Мы просто застыли, слушая друг друга. Будто впитывая всеми фибрами души, узнавая.

Встреча с родственником, которого ты не чаял уже увидеть, может быть волнующе жутким моментом. Настороженность и радость сменяют друг друга в такие моменты. Но когда приходит осознание, что это действительно человек, которого ты так долго ждал в своей судьбе, все сомнения и недоверия могут исчезнуть, уступая место тёплым объятиям и радости встречи.

И всё же меня мучила недосказанность:

— Однако, почему шевалье Фредерик д' Латур ничего не говорил о вас, герцогиня и о бароне, нашем дяде?

Я вновь ощутила недоверие.

— Что ещё от нас с Клэр скрыли и собираются далее скрывать? Вы считаете нас ещё детьми? Если так, то нам не ужиться вместе. Я не потерплю фальши и недомолвок.

— Он просто выполнял приказ. Не более, душа моя. Не будет тайн, я даю вам с сестрой слово.

В тот день мы долго не покидали комнаты для гостей, рассказывая без устали, что с нами происходило все эти десять лет. Слушая оправдания и утешения, а ещё счастливый шёпот пожилой женщины о поднятом мосте и тихой жизни до следующего сезона, и я вроде как понимала, что всё к лучшему.

Звук промчавшейся кавалькады и шум устройства, что поднимал и отпускал мост, отвлекли.

— Я дала им три часа для отдыха и принятия пищи. Они уложились в них. Более в доме нет чужих. Не считая барона де Клермон, разумеется, и его брата.

— Они не чужие.

Я разглядывала бабушкину спесь, которая вдруг буквально ненавистью засочилась из всего её естества. Она до сих пор ненавидела всех бастардов своего покойного супруга. Стало понятно, что она ничего не забыла. Наверное, не забудет и мои эмоциональные нападки в её адрес.

— Барон вывез нас из Руана, он рисковал всем, вытаскивая трупы из ледника и отправляя их вплавь в старой лодке по Сене. Он теперь второе лицо в семье, после вас, разумеется, ваша светлость.

— Рашель, не смей так говорить! Какие трупы? Как бастард может стать первым наследником?

— Трупы тех, кто проник к нам ночью в дом только с одной целью: забрать нас Клэр, и сдать тем, кто был изначально заказчиком всего этого преступления. Барон Лантье — кто это?

— Один из кредиторов, ничего существенного.

Бабушка как-то неестественно взмахнула ладонью.

Мы говорили, спорили, шумели и вновь молчали. Мадам герцогиня из тихой и нежной особы вдруг превращалась в гневную, высокомерную фурию, а затем обратно.

— Я есть хочу. Тёплого молока и свежей выпечки, верно Марк уже хозяйничает на кухне, чувствую аромат его булочек.

Голосок Клэр прервал всё это безумие. Мы были с ней прямыми противоположностями. Она, как всегда, имела на всё своё мнение. И чтобы мы сейчас не сказали ей в ответ, хозяйка этого голоска, выслушав нас, кивая в согласии своим изумительным личиком, всё однозначно сделает на свой лад. И её невозможно было упрекнуть в этом. Она умела убеждать в своей правоте одним только взглядом и нежной улыбкой. А ещё — молчаливыми действиями. Ей не нужна была инструкция, писанная по чужим законам. Клэр сама себе была тем руководством, по которому жила. Единственное, с кем она согласовывала свои действия — это со мной.

— Пойду с Мари на кухню. Мадам Элиз, вы со мной?

Кормилица даже не сдвинулась с места. Зато её дочь была уже на полпути к дверям.

— Виконтессы, где вы получили воспитание?

Бабушка была сдержано настойчива, строга и опять с насупленными бровями.

— Среди тех, кто жил на самом дне Парижа, ваша светлость. Пойдёмте уже спустимся к завтраку. Я только освежусь в ванной комнате, с вашего разрешения.

Кое-как присела в реверансе. Так. На всякий случай.