Глава 1

Может быть, если мы научимся замедлять темп, останавливаться и задумываться, то сможем осознать, насколько быстро пролетают дни и недели. Мы сможем научиться ценить каждый момент, каждый день и час своей жизни. И тогда будем осмысливать их так же быстро, как проживаем.

В который раз я пыталась понять происходящее с нами. Порой проживая определённые сюжеты бытия в замке, будто бы в невесомости.

Было ощущение, что мы на пороховой бочке. Сдерживаемые годами бабушкины порывы выплёскивались в самые удивительные её решения. Изначально она, будто сомневаясь в чём-то, всё чаще призывала нас к себе в покои.

Сидела в кресле с высокой спинкой из тёмного дерева и молча сканировала нас неопределённым взором. Сколько ей было лет? Не берусь определить. Её взгляд действительно блуждал, пытаясь неоднократно поймать фокус.

Что с ней?

Последствия удара, что случился несколько лет назад, видимо сказывались. И она будто забывала то, о чём мы говорили ей, и спрашивала вновь подробности о нашей жизни.

Отсутствующий взгляд мадам Элиз не давал мне возможности задать кормилице главный вопрос. Мне казалось, что она избегала нас с сестрой, превратившись в верную тень госпожи герцогини. Исчезала, а затем хмурая, появлялась вновь. Знала ли она о том, что произошло практически двенадцать лет назад, перед отправкой галеона в открытое море? Или удалилась с детьми сразу по прибытии, с палубы на корму, а затем и в каюты, отведённые для семьи?

Всё менялось для нас постепенно: — и вот уже благородная дама Саломе' Шабо, приставлена к нам герцогиней в роли основной наставницы.

Бледная и немногословная, в головном уборе, который носили, наверное, ещё сто лет назад, она казалась нереальным выходцем из древнего склепа. Женщина была слепо во всём верна своей госпоже и замку, разумеется.

Молчаливый и суровый, таким он был в любое время суток. Мы временно с сестрой проживали в гостевых покоях и с удовольствием пользовались местом для купания, большим и удобным, выделенном когда-то именно для гостей. Шептались по вечерам перед сном, чувствуя неуверенность, думали, как лучше спрятать документы и то малое, что имелось у нас в запасе.

Я ловила очень редкие, сочувствующие взгляды дядюшки. Он шептал мне что-то на испанском языке. Успокаивающее и совсем не обидное. И я давала себе слово выучить эту тарабарщину.

* * *

Они называли его Северной Венецией.

«— Ещё одной» — думалось мне.

Всё чаще звучало название города — порта Антверпен, что в нескольких часах езды от столицы Испанских Нидерландов — Брюсселя.

Но в самый последний момент планы изменились. И это я связала с тем, что в кои-то времена был опущен подъёмник и по мосту слышался скорый аллюр одинокого всадника.

И вот бабушка — герцогиня, вдруг спрятав гордость, наверное, в своей гардеробной в самом дальнем сундуке, обратила свой взор к нашему дяде с Клэр — барону Бенуа де Клермон. Они подолгу беседовали с ним в её кабинете, знать бы ещё о чём.

Дядюшка Бенуа выходил оттуда хмурый. И мы ловили его нечитаемый взгляд. Бабушка же была всё это время явно не в духе, и она, таясь, подолгу не выходила из своих комнат. Возможно, получив плохие вести, женщина заболела.

Рождество мы встретили в своей крепости, на островке между подмёрзших вод двух рек и многочисленных озёр. Не было особой радости: — праздник вылился в долгое богослужение для всех жителей замка. А затем и январь с февралём пролетели как один день в заботах и в изучении языков и письменности. Дни были коротки, веяло прохладой, ночами с сестрой мы старались согреться, крепче прижимаясь друг к другу.

А после нас вновь опрашивали, и бабушка без устали слушала наши рассказы о том, как мы с Клэр жили на том берегу, как в волне пропала кормилица, и как мы скрывались в подземелье и пробирались через топь.

Слушала, видимо, сопоставляя что-то для себя. Вновь задавая массу вопросов.

Несколько раз переспрашивала о произошедшем в Руане. Рассматривала свой арбалет со стрелами, шепча, что, наверное, впервые за всю свою неспокойную жизнь готова помянуть добрым словом покойного супруга за то, что он, красуясь тогда перед старшим сыном, повесил на стену увлечение её молодости.

Гости-соседи как-то не решались нагрянуть незвано с визитом. Замок хоть и подавал все признаки жизни, но был всегда под охраной и мост не опускал много месяцев. Зимы оказались совсем не холодные, моя душа помнила совсем другие морозы.

Я называла их Сибирские.

Но в каменных помещениях замка, застывших на ветру, если не зажигать каминов, было очень зябко. Мы грели постели грелками и тихо мечтали о другом.

Вооружённый дядя выезжал верхом с небольшим конным отрядом каждый день и делал контрольный обход всего нашего островка. Мужчины взрывали совсем ещё не затвердевший лёд на реке. Сплавляли льдины далее по течению и возвращались хмурые домой. И опять же, закрывшись с герцогиней в кабинете о чём-то, долго совещались.

Мы с Клэр всё меньше времени уделяли кухне и простому общению с прислугой.

Само собой, подразумевалось: о том, чтобы привести в порядок свои покои, и речи не было. Бабушка боевым соколом следила за нами, заставляя всё сильнее затягивать корсеты по утрам. Вернее, не бабушка, а её вездесущая камеристка, прикрывающаяся именем герцогини.

Под раздачу попала и юная Мари. Молочная сестра, как я и обещала, в своё время, стала моей компаньонкой, титулованной благородной дамой, Мари-Аньес Патель. Безземельной, но не лишённой бабушкиного наследства, аристократкой.

Звание было пожаловано ей и её матушке за заслуги перед нашей семьёй.

Факт, что девочка рождена не в браке, даже не упоминался, её отцом по умолчанию зачли погибшего в сражениях за интересы Франции покойного супруга мадам Элиз. О другом решении этого вопроса властная бабушка даже слышать не хотела. Появись сейчас на горизонте настоящий отец девчушки, я думаю, его бы точно казнили на дыбе и четвертовали за ложь.

Почему я так решила? Чувствовалась неведомая угроза в нашей с сестрой жизни. Она веяла завываниями февральского ветра и тяжкими ночами, облаками, что скрывали то огромное светило, которое упиралось ледяной своей коркой в горизонт.

Со временем так всё и установилось.

Вдруг ставшая очень молчаливой, мадемуазель Мари служила нам примером. Мы с Клэр только и старались, наблюдая, как бы эта молодая особа, весьма трудолюбивая ни обскакала нас в науках.

Хотя в математике мне не было равных.

А бабушка, нося свой жёсткий кружевной воротник и глухое платье по испанской моде, думаю, не снимая его даже во сне, подмечала всё.

Именно в те дни Мари очень осторожно, наедине шепнула мне, что её матушку на несколько недель запирали в комнате башни и допрашивали буквально обо всём, в том числе, герцогиня хотела знать кого кормилица спасала в ту ночь.

— О чём вы, Мари? Что значит — кого?

— Её светлость считает, что её покойный супруг мог заменить внучек на дочерей от любимой им Анны де Руже, племянницы генерала дю Плесси — Бельер.

— И?

— Матушка уверяла, что не выпускала вас с рук всю ту ночь. Герцогиня же считает, что вы никогда в такой мере не были похожи на своего деда. Она спрашивала про документы…. А сейчас речь идёт о том, чтобы обвенчать матушку с шевалье д' Латур. На её исповедь и венчание приедет мать настоятельница из монастыря.

Мурашками покрылись, мне кажется, даже мои ладони.

— Святые ангелы, что это с герцогиней?

Подумав, я отдала женщине её флаконы с ядами, с описью, что привезла с собой. Думаю, что шевалье уже доложил об их наличии в моём багаже, но до этого получше спрятала две подушечки с начинкой, которые из нарядных, с вышивкой, превратила за несколько вечеров в простые, вытертые, сшитые из грубой мешковины. Они лежали у меня под матрасом в изголовьях и служили нам молчаливым напоминанием, через что нам с сестрой пришлось пройти.

В тот день, обратив на меня свой нечитаемый взор и похудевшее лицо женщина вроде как смягчилась и в последующие дни по крупицам стала нам с сестрой втолковывать свою особенную науку. Приговаривая, что холодное оружие, конечно же, очень эффективно, но она знавала случаи, когда…

Это были легенды про когда-то жившую королеву во Франции Екатерину Медичи. Про приближённых к ней особ. Про отравленные свечи и перчатки для врагов.

Оказывается, северными Нидерландами в Брюсселе сейчас правила её внучка, инфанта Изабелла, которая недавно похоронила своего супруга. Рождена она была королём Испании и его любимой супругой, королевой Елизаветой, дочерью той самой Екатерины Медичи.

Слушала, если честно в пол-уха, думая, что нас это вовсе не касается. Все эти королевы… они перемешались у меня в голове, их безумств мне ещё не хватало, со своими бы справиться. Рассматривая и, изучая, родословные герба благородных семей Франции и Испании, искала знакомые образы, признаваясь, что от всех этих знаний у меня делается плохо в памяти. Мне просто жизненно важно было вытащить из подушки один документ и зарисовать на память те герба, что оттисками на воске отчётливо сохранились. Но я боялась этого делать, подозревая, что комнату в наше отсутствие обыскивают.

Меня больше всего волновала женщина, которая была столь неоднозначна. В герцогине будто умещалось несколько человек. Это пугало. Я боялась её решений, вдруг осознав в полной мере всю её власть в этом замке, в том числе и над нами с сестрой.

Раздумывала как-то, смотря в узкое оконце нашего класса, о том, смогла бы я взять в руки голову гадюки и сцедить у неё яд в стакан. Из зуба — клыка, которым она с превеликим удовольствием впилась бы в меня. Живая змея у меня в руках.

«— брр, ни за что, то ли дело, травка, допустим дурман или… те, что и Индии произрастают. Как же нам исправить это ненормальное что происходит в замке»?

Дремала от тихого бабушкиного голоса, а затем слушала наставницу, даму Саломе' Шабо, удивляясь, какая она не красивая и желчная.

Мне почему-то казалось, что с каждым днём герцогиня становится будто тенью самой себя. И я не решалась зайти к ней в кабинет и сказать, что она обещала не делать ничего от меня втайне. А она и не делала. Уже. Эти совещания в её кабинете как-то разом прекратились, будто всё уже решилось, само собой. Весна была не за горами; мы с сестрой стали пытаться ездить верхом на замковой территории. Нас сопровождали незнакомцы, которые заправляли конюшнями. И мне казалось, мужчины, напоминающие мне рыцарей из какого-то ордена, пытались услышать каждое моё слово.

«— только для того и прогулки нам разрешены, герцогиня хочет знать больше».

Иногда, удаляясь всё дальше к той стороне островка, где он узкой косой врезается в речную гладь, мне казалось, что все торопятся нас с Клэр подготовить к чему-то, с тревогой оглядываясь на совершенно невозможный к исправлению факт.

О котором знали все, но только не мы.

На тот момент это было только моей тревогой, которая вдруг улетучивалась. Ведь герцогиня, тонко улавливая моё настроение, вдруг решившись на долгую прогулку, шла с нами с сестрой на улицу и рассказывала, конечно, о ядах, столько, сколько у неё было на это силы.

А затем просто молчала, держа пальчиками без перчаток мою ладонь, будто желая ощущать меня всегда и о чём-то спросить, не решаясь.

«Что это»?

Спрашивала я сама себя.

«Тихая заводь или просто передышка перед ещё одним ударом судьбы»?

Помня детство, полное лишений, сидя на удобном диванчике, который обязательно всегда устанавливался прислугой возле окна, я будто сама себе говорила, что не может быть всё так.

На окне узором застывал ночной морозец, а в огромном камине шумела тяга, и, казалось, мне, что в мире больше никого нет.

«— Это когда-нибудь закончится».

Тихо говорила мне интуиция. И я думала о том, что так я уже ощущала себя когда-то, сидя в общаге института двадцать первого века, сразу после своей студенческой свадьбы, слушая стук острых каблучков за окном, на асфальте. Оглохнув от счастья, смотря влюблённо на красавца мужа, будущего инженера архитектурного бюро в большом НИИ.

* * *

В то утро нам с сестрой объявили, что наши покои готовы к заселению. Как оказалось, они находились на внушительном отдалении друг от друга. Наставница всё говорила и говорила, а мы с горечью смотрели друг на друга, боясь перечить и спорить.

Нас переселили очень быстро. Я никогда не задумывалась, сколько на самом деле людей в замке. Все они были бесшумные и безликие; старались не попадаться на глаза её светлости, выполняя свои обязанности на удивление с большим усердием.

Ещё пока окончательно не понимая, что происходит на самом деле, мы с сестрой, закончив свои творческие изыскания в библиотеке, направились в покои к хозяйке замка. Нам не нужно было столько комнат каждой, достаточно было того, что нас разместят вместе в любых из предоставленный апартаментах.

Столкнулись с непониманием. И я видела, как дымкой безразличия покрываются глаза сестры. Приказы бабушки не принято было обсуждать. Дама Саломе' Шабо, сославшись на нездоровье госпожи герцогини, попросила нас с сестрой удалиться в свои комнаты и подготовиться к тому, что со следующего дня с нами будут заниматься монахини из Бетюнского монастыря.

Весь обратный путь наши похолодевшие враз ладони невозможно было разорвать.

Далее события развивались столь молниеносно, что мы не успевали, если честно их анализировать. Именно с этого дня мы ни на минуту не оставались с Клэр наедине.

Ведь в замок действительно приехали монахини с четырьмя послушницами, чем-то отдалённо похожими на нас с сестрой. Прибыли к нам в услужение с Клэр ещё две девушки — дочери каких-то там землевладельцев.

Было такое ощущение, что со всего околотка собирают всех блондинок, имеющих отдалённое сходство с нами.

Герцогиню мы видели только издали. Её мрачный взгляд преследовал меня даже во сне. Мне казалось, что в замке началась тотальная экономия на свечах. Полумрак из-за отсутствия полноценных окон усиливался из-за этого в разы. Месяца пролетели как одно мгновение, напоминая о лете криками перелётных птиц.

* * *

— Чьи это одежды?

Наверное, именно в это утро моё терпение иссякло. Покои в которых я проживала были относительно пусты. Приставленные ко мне послушницы и пожилая монашка удалились на ранний завтрак.

— Мадемуазель, госпожа Саломе' приказала надевать их на все службы. Теперь они ваши, нужно привыкнуть к ним.

— Но это носят послушницы, зачем привыкать?

Девушка деревенской внешности, простоватая и на первый взгляд бесхитростная, но не оставляющая меня ни на минуту одну, безразлично пожала плечами, продолжая раскладывать монашеские одежды в гардеробной.

Я принюхалась к одному из тёмных платьев. Уловив запах немытого тела от рясы, с отвращением, отдала его мадемуазель Леони'.

— Выстирайте это в таком случае. Немедленно.

Осматривала чьи-то нижние юбки, находя на них пятна от всего подряд, оторопело откидывала это непотребство, понимая, что там, в подземелье, практически год назад, мы надевали одежды намного чище.

— В кипятке замочите надолго с куском содового минерала. Я не надену грязное.

Девушка замерла, не желая оставлять меня одну, нарушая чей-то приказ и не зная, как поступить. А, затем вдруг проведя пальцами по голове, сделала характерное движение, которое мне многое напомнило:

«— вши»!

Я молча направилась на выход из комнаты. Прикрыла дверь. А после ещё одну, задвинув засов на ней.

«— пусть посидит».

Просто шла по длинному коридору считая шаги. Не в сторону покоев сестры. Нет. Не хотела её в это втягивать. Её поведение в последние дни не давало мне покоя; нужно было прийти в себя и сложить все факты воедино.

Долгие молитвы, а затем ежедневные тихие занятия. Они подразумевали многочасовое чтение и переписывание тех самых молитв из богословских книг. Голоса монахинь и послушниц фоном звучали в голове. Мы реже с сестрой стали бывать на улице. Носили серые одежды и пили непонятные отвары. В проповедях я постоянно слышала о том, что необходимо покаяться в грехах. Мне стало казаться, что о случившемся в Руане знают все.

Совсем не задумываясь о том, что я делаю, осторожно стянула как-то за завтраком закусочный нож и заточила его в своей туалетной комнате о выступающий камень в стене.

С ужасом взирала на распространённое по всему миру оружие заключённых исправительных учреждений — тюремный нож.

«— Что я творю, разве же я готова им воспользоваться»?

Ответа не было для меня пока в спокойной ситуации. И я не хотела, чтобы она становилась иной! Заточку держала всегда спрятанной среди вещей, которые мы переделывали в Руане, иногда вкладывала её глубоко в вычищенный сапог с высоким голенищем.

А далее, видя, как Клэр становится похожей на меня в том посёлке. Как всё чаще она, не отвечая на вопросы, смотрит в одну точку, в ход пошли римские шпильки для волос. Заточенные, я втыкала их в причёску каждое утро с надобностью и без, основательно желая, чтобы внутренняя спираль ожидания неминуемого, перестала бы с такой силой закручиваться.

И вот дама Саломе' в который раз загородила проход в покои моей пожилой родственницы. Её жёсткие юбки не подразумевали моё дальнейшее продвижение.

Она молчала, я только слышала её дыхание.

Момент был очень напряжённый.

Вдруг поняла, что давно не видела Мари и дядю — барона, кормилицу и Марка.

«— венчания не было, или оно было в узком кругу? Мы с сестрой остались одни. Где Марк? Где Тибо, где те весёлые дни, которыми мы так наслаждались в Руане»?

— Её светлость вас не может сегодня принять мадемуазель.

И я вдруг поняла, что очень давно не слышала своего имени. Нас с Клэр будто бы сравняли со всеми блондинками, проживающими в замке. В тёмных помещениях, наверное, и дядя с кормилицей не распознают, я иду или та же мадемуазель Леони'.

— Сегодня бабушке придётся меня принять.

Спокойно сделала шаг, предполагая, что дама, просто обязана отступить. Перед ней стояла виконтесса.

То, что произошло дальше, я не видела даже в жутком сне.

Щеку обожгла боль!

Рука женщины нанесла унижающую пощёчину и замахнулась вновь.

— Самозванка. В монастыре сгниёшь!

Шептали её узкие посиневшие губы.

И вновь удар! Они сыпались на меня бесконечно.

— Гадюка!

Я испуганно сжалась, пытаясь закрыться руками.

В спальне герцогини раздался голос. Она звала кого-то слабым голосом, а затем как, мне кажется, упал бокал.

Побои остановились и камеристка, повернув голову на шум, вытянула из кармана сложенный в несколько раз кнут.

Я же в этот момент смотрела только на её оголённый участок шеи, на котором отчаянно билась сонная артерия. Рука поднялась сама, сложенная, натруженная, ладонь ребром, как учили когда-то на уроках самообороны, с силой опустилась в нужное место.