Глава 3

С этого дня многое изменилось к лучшему. Будто минула тёмная полоса в нашей жизни с Клэр.

Уехала на покаяние в монастырь придворная дама герцогини. Монахини забрали её в Бетюн получив строгие указания от госпожи Надин де Антрага о строгости в содержании данной особы. Она не давала за ней средств, подразумевая тем самым работы для женщины в полях или на монастырской кухне.

— В свой приезд, мадемуазель, я хочу видеть ваше полное раскаяние и постриг, разумеется.

Женщина же молчала и ни на что не реагировала, будто потеряв совершенно память. Но я видела, как сжимался её кулак, привыкший держать плеть. Она была в полном сознании и не побоюсь этого слова: — ярости.

«— всплеск, во что он выльется»?

У женщины не было возможности сбежать. Монахинь сопровождал наш конный отряд.

А замок, после отъезда всех чужих, будто зачерпнув горячего летнего воздуха открытыми немногочисленными окнами, прогрелся, а затем и отмылся, избавившись от насекомых и затхлости. Мы вновь жили с сестрой вместе в уютных покоях.

Одних из самых светлых и тёплых.

Мадемуазель Клэр, превратившись в прекрасную юную особу, даже слышать, не хотела о городской жизни. Владея удивительной памятью, девушка ловко заучивала чужие языки и старалась понять те азы математики, которые я ей объясняла. Но в послеобеденное время её всегда можно было застать читающую рассуждения философов и путешественников, изданных на французском языке. Она уютно располагалась в гостиной.

Любила с ногами забираться на удобную тахту и обкладываться подушками. Раздумывая наблюдать за солнцем, которое подсвечивало цветные витражи на окнах, и слушать крики стрижей или ласточек, прилетевших с юга и кружащих вокруг единственной башни древнего строения, в котором мы обитали. Бывало, взгляд девушки застывал на каменной кладке стены, и она витала в облаках, рассказывая потом Мари о сражениях и об испанском плене короля Франциска Валуа.

Её мечты давно уже не разбивались о прибрежные серые скалы Нормандии.

Нет.

Они самым удивительным образом, как раз-таки сбылись, и нам оставалось совсем немногое: — увидеть тот самый рассвет на берегу необыкновенного тёплого и прекрасного моря.

А так всё было, как Клэр и мечтала когда-то. Толстые стены замка, полная безопасность; рядом бабушка и младшая сестра, тихая и отлаженная жизнь молодой, красивой аристократки.

А я всё никак не могла убедить себя, что эта тихая обитель и есть то счастье, о котором мечтала столь романтичная особа.

«— почему никто не спрашивает себя: — а что потом»?

«— живут одним днём, отгородившись от всего мира толстыми стенами и реками, которые всё больше теряют свои воды под палящим солнцем».

* * *

Как вы понимаете: — я не строила иллюзий и вполне осознавала, что не бывает всё идеально, мир напомнит о себе. А пока, что меня всё больше настораживало поведение любимой питомицы герцогини. Полностью излечившись от стресса и насилия, проживая уже как месяц в огромном вольере в заповедной зоне в саду, получая прекрасное питание и возможность купаться, Гретта действительно становилась хищницей.

Построенный грот из правильной формы тёмных и влажных каменьев на берегу водоёма, позволял ей прятаться в нём в особую жару. Большие листья дикого винограда, лианы и шипы роз, оплетающие сети вольера, служили своеобразным заслоном от внешнего мира. Питомица желала охотиться и делала это с превеликим удовольствием. А ещё, возможно, инстинкт к продолжению рода мог перекрыть в ней всё её дружеское отношение к хозяйке и её внучкам.

Я это только предполагала в очередной раз, наблюдая, как огромные кольца с королевской раскраской медленно, но неукоснительно сдавливали тельце трепещущей жертвы.

На этот раз я была уверена: — Гретта не голодна. Она лишала жизни большую крысу, которые, кстати все перевелись в замке, только ради того, чтобы почувствовать свою силу. А возможно оттого, что жительница этого райского уголка, наслаждаясь ароматом роз, была внутренне раздражена непонятно чем.

«— неудовлетворённость».

Это был мой диагноз.

Медлительность рептилии исчезла, за металлическую сеть вольера не осмеливался войти даже самый преданный служащий.

На вопрос о том, когда мы перенесём «прекрасную королеву» в вольер, который для неё устроили в замке, я ответила бабушке, что только как наступят холодные ночи и не менее прохладные дни и её подопечная будет полусонная готовиться к зиме.

— Корзина для Гретты должна стать больше и иметь возможность плотно закрываться крышкой. Девочка должна стать вялой и сонной. Сейчас она слишком активна. И я боюсь, что опасна.

— Девочка поправилась, она набирает вес, и так прекрасна… — шептала герцогиня, счастливо улыбаясь.

И мне только всего на мгновение показалось, что она нахмурилась, услышав про холодные осенние дни. Считая, что Гретта может вновь заболеть, я опасалась, что бабушка не понимает той опасности, которую можно ожидать от её подопечной.

Взяв этот вопрос под контроль, я ежедневно наведывалась в потаённое место сада, в которое боялись заходить все, кто жил в замке. Наблюдала за тем, как Гретта всё утро, охотясь на жертву, превратившись в кусок поваленного дерева в кустах зарослей, сейчас вкушала радость от своей новой победы. Мне кажется, я поймала её взгляд.

Она хотела большего. Хотела сплестись своими кольцами с телом достойного соперника и насладиться его долгими объятиями.

Сильными и медлительными.

Страстными.

Она мечтала о потомстве.

Это было как наваждение.

Гипноз.

Я видела в сознании её партнёра: — большего её в разы, гибкого. Она готова была покориться! Их союз был потрясающим аккордом, громко звучащим на фоне алого знойного заката.

Моё сердце замерло, а затем картинки происходящего на том берегу, где мы жили почти год назад с Клэр, всплывая, неслись вскачь.

В них было всё: — в том числе наш страх с сестрой и нежелание выходить замуж. Мужчины в моих ведениях были отвратительны. Я вспомнила, как боялась бежать в скалы, потому что меня ждало там насилие. Вспомнила, как хрустнул позвоночник на шейке и поглотила тьма.

Гретта, замерев, смотрела, не отпуская меня.

А затем, просто оставив дохлую крысу лежать возле входа в вольер, исчезла в густой траве.

Это был диалог.

Наш с ней.

И я спешила к бабуле, хотела просить её отправить питомицу хотя бы в Тунис, откуда и привезли Гретту почти пять лет назад.

Возможно, это выглядело как бред, но я пыталась доступно объяснить женщине, что проживание с нами — это просто мучение для животного.

Обещая подумать, бабушка Надин хмурилась, и с тех пор я часто ловила на себе её долгий взгляд.

* * *

Остальные события нагрянули вдруг и совсем неожиданно. Они напоминали о себе шагами шевалье, тихими и скоромными по каменному полу замка, и его осторожным дыханием.

А всё началась с того, что из Брюсселя вернулся барон Бенуа де Клермон.

Несколько часов мы слушали новости. Наш строгий и непоколебимый дядюшка отбыл туда неделю назад с поручением бабули.

Инфанта Изабелла после смерти супруга долго оплакивала его и больше не надевала мирские платья и украшения, а носила по всем случаям монашеское одеяние францисканского Ордена св. Клариссы. Совместные дети супругов умерли во младенчестве, и женщина всё чаще обращалась за помощью в правлении страной к своему брату королю Испании королю Филиппу IV.

Она была строга и твёрдо соблюдала все посты. Не терпела вольнодумцев и отступников в вере. Никто не говорил про сожжённых на площадях еретиков и ведьм. Но я отчего-то решила сразу воспротивиться, если речь зайдёт о поездке. В душе зарождалась тревога.

Но всё как-то быстро успокоилось, будто кормилица Элиз, увидев мои сведённые брови, подала знак всем быть осторожнее в беседах.

Не замечая далее напряжённости, отвлеклась от разговоров, считая, что после всех потрясений мы заслужили спокойную жизнь в глубокой неизвестности, на острове среди полноводья двух рек по весне и что нужно смириться с тем. В душе я боготворила нашего повара и юного Марка, и, конечно же, всю прислугу, а по сути осторожно, будто стараясь не расплескать полную чашу, наслаждалась семейным уютом.

Рассматривала новые многочисленные наряды для нас с сестрой, привезённые из столицы, собиралась на своё усмотрение переделать юбки.

Не понимала к чему такая роскошь.

Испанская мода мне не нравилась. Но как говорится: — дарёному коню…

А после.

По заведённой традиции мы в обход, надев мужские одежды, бежали с Клэр проведать Гретту. Я несла ей тёплое яйцо из-под наседки, понимая, что она уже заждалась меня. В курятник, как всегда заходила Клэр.

От моего вида громко кричал местный петух, которого мы звали как покойного короля — Генрих.

Я хотела показать жившей в неволе питомице картинками наш разговор с бабушкой. Будто оправдываясь, что передала её просьбу. Хотелось заверить животину, что не остановлюсь и добьюсь того, что бы её отправили хотя бы на север Африки.

— Как же жарко, Рашель. Пойдём той аллеей, под вязами будет не так душно.

— Боюсь, что яйцо остынет. Жизнь замрёт в нём.

— Жизнь скоро во мне замрёт. Пожалей свою сестру. Хочу искупаться после, в той заводи.

— Но это на другом конце острова!

И я, уже стараясь не отставать, неслась за сестрой, разводя руками заросли, старясь не слишком крепко сжимать лакомство для Гретты. До нужного места оставалось всего немного.

Но натолкнувшись на спину сестры, замерла.

— Клэр, ты чего?

— Ш-Ш-ш. Рашель.

Сестра, схватив меня за руку, потянула за собой. Мы присели в кустах и, сделав несколько шагов на корточках, услышали голоса. Перед глазами застыл мрамор лавочки, стоящей в алькове возле фонтанчика, был слышен шорох платья.

Мы крепче прижались друг к другу и затаились. Шорох тяжёлого бабушкиного наряда и звук её шагов ни с чем нельзя было спутать. Но она явно была не одна.

— Барон, я утомлена сегодня новостями, солнце и не собирается на покой, в замке тишина. Голоса внучек неслышно. Меня мучают предчувствия: — ведь ситуация в любой момент может выйти из-под контроля, и это будто крадёт у меня те дни, что отвела мне судьба на этом свете. Мы так и не приблизились к разгадке, не выяснили, с кем мой супруг успел заключить брак для своей внучки Рашели перед самым отъездом из Парижа. Испанцы, что сопровождали вас барон в тот день, не сомневаюсь, они поняли кто я и, кто выжил вопреки всем ожиданиям в ту страшную ночь.

— Вы уверены, ваша светлость, что это был именно брак? Возможно, только помолвка, которую весьма несложно расторгнуть, учитывая, что виконтесса ещё совершенно не готова к жизни в таком статусе. При дворе инфанты Изабеллы в Брюсселе об этом никто ничего не знает. Но я слышал о том, что ваша придворная дама приняла постриг именно в столь любимом инфантой монастыре.

— Негодяйка. Как она оказалась в Брюсселе?

Казалось, бабуля, потеряет сейчас сознание.

— Я видела документы и подписи представителей двух родов. Печати и герба. Герцог просто продал Рашель, потому как прекрасно знал, что судно уже готово к отправке, а золото, оно в любой части света останется золотом. Он понимал, что венчание, скорее всего, не состоится и девочку не придётся отправлять в семью жениха в её десять лет. Рашели попросту не будет ни во Франции, ни в Испании на тот момент. Тогда были только намёки на то, чтобы сосватать испанскую инфанту за нашего юного короля. Это было у всех на устах, входило в моду сама идея мира между нашими странами. Старый интриган, он воспользовался ситуацией!

— Подождём вашего посланника, он вскоре вернётся из Парижа. Возможно, месье Готье привезёт хоть какие-то вести.

В голосе дяди звучали нотки, от которых мне становилось, не по себе. Так мог говорить человек, который беспомощно разводил руками.

Они долго ещё переговаривались с герцогиней, отмечая мою незаурядность и особенности нашего с Клэр воспитания в весьма необычных условиях. Боялись, что это бросится в глаза любому в Брюсселе и Париже. Доверенный человек при дворе испанской инфанты не знал, где находится в данный момент господин маркиз, на которого я в своё время наставила, как на мишень свой арбалет, и потому сложно было разобраться, когда ситуация заставит всех её участников принимать какие-либо решения.

Удалялись они вместе, решив дождаться посланника из Парижа.

Я же в недоумении сидела в высокой траве в старом парке феодальной постройки замка, смотрела на лили в пруду и ощущала себя товаром, за который заплатили немалую цену.

— Почему меня, Клэр? Ты же старше.

— Ты рождена от старшего сына герцога. Он наследник рода. А я от младшей дочери. Вот так.

— Но ты красивее меня.

— Ты будешь ещё интереснее, — так говорила бабушка давеча. Расцветёшь как твоя матушка к шестнадцати годам.

— Мне нужно подумать, сестра. Мне нужно подумать. Я всё это время была в браке? Меня продал собственный дед!

Я всё больше удивлялась изворотливости этого человека. Понимала, что совсем не удивлюсь, а только присяду в реверансе, если он сейчас выйдет из кустов.

Оставив яйцо для Гретты, аккуратно положив его на место убранной кем-то дохлой крысы, хорошо закрыла на замок решётку вольера. Всю обратную дорогу думала о документах, что украла в ночь побега, и о тех, которые нашла в Руане. Ни с кем не делилась, пыталась много раз понять записи по обрывкам слов. Не говорила, что, сидя возле свечи в крохотном кабинете, рассматривала печати и строчки, над которыми вовсю поработал океан. Я уже знала все эти изображения наизусть и точно помню сложенные в четыре сгиба лист плотной бумаги с двумя большими родовыми печатями с гербами родов.

Я научилась различать испанскую письменность и отличать её от английского и французского языков. Всё хранила запертым на ключ, который носила в кошеле на витом шнуре, он крепился к поясу на талии.

И всё же.

Мой дед заключил для меня брак, и я должна была получать воспитание в семье супруга уже как практически пять лет. А достигнув шестнадцати лет обвенчаться.

Вот и заветный ключик.

Брак был скреплён только подписями представителями двух семейств. Один его экземпляр был у меня в руках.

Венчания не было! Я надеюсь на это. Или дед успел и в церкви наделать дел?

Господи!

Оказавшись в нашей с сестрой спальне, я металась как загнанный зверёк в клетке, ожидая, когда Гретта заключит меня в свои объятия смерти. Вопрошая по несколько раз себя, знал ли шевалье Фредерик д' Латур об этой сделке? Я с содроганием понимала, что кормилица наверняка помнит, о тех записях, которые спаслись вместе с нами с сестрой в ту ночь. Ведь я ей сама рассказала в подземелье. Что мешает ей поделиться этой тайной с будущим супругом?

Что каждый человек, проживающий в этих стенах, знает и не проговаривает до конца?

— Но ведь прошло столько лет. Мой супруг, считая себя вдовцом разве же он не связал себя узами брака вновь? Он продолжает хранить мне верность все эти десять лет?

— В таком случае Рашель, тебя ждёт пожизненное пребывание в монастыре. Он не захочет быть двоеженцем. Он испанец, и этим всё сказано.

— Я не приму постриг. Нет! Пусть только посмеют. Откуда ты знаешь это Клэр?

— Читала в романе. Думаю, из монастыря так быстро не сбежишь. Так везёт только однажды, и шанс судьба даёт нечасто. Мы свой уже испытали.

Клэр была права. Удивительно, но она как будто озвучивала все мои мысли. В то время как её руки жили своей жизнью и перебирали всякие мелочи, разложенные на туалетном столике.

— Почему они говорили о нашем поведении, как о чём-то предосудительном? Мы разве достойны осуждения и порицания? В чём наша с тобой вина? Мы не так держим приборы за столом? И весьма неуместно складываем в рифмы слова, а затем смеёмся над тем? Я плохо музицирую, а ты и вовсе не интересуешься искусством? Что не так, Рашель?

— Клэр, мы верно, отличаемся от тех, кого принято в свете выказывать в статусе высокородных аристократок. Я вот о змее беспокоюсь, выражаясь совсем непонятно. И мы не красим с тобой лица. Человек так устроен, он очень часто судит тех, кто совсем не похож поведением на принятые кем-то условности. Но возможно, пройдёт несколько веков, и установленные в данное время условности человечеством будут восприниматься как дикость.

Девушка, сидя на кровати и, разложив аккуратно свои юбки, слушала меня очень внимательно. Она размышляла, сравнивая нашу с ней жизнь в трущобах на берегу океана с той, о которой она так долго мечтала. Не всё так гладко складывалось в мире её мечты. Что верно, то верно.

— Разве бабушка может одновременно любить нас и стыдиться?

— Наверное, любовь к нам перебарывает в ней все другие чувства, но она явно боится нас потерять. Не думаю, что стыд за нас руководит всеми её поступками. Просто она видит отличия и понимает, что общество неоднозначно примет во внимание историю нашего проживания вместе с отверженными.

Обвела глазами комнату. По правде говоря, потрясение, которое я испытала, оно готово было перерасти в страх.

Мой муж, который существовал по договору с двух моих лет. Кто он?