Глава 4

Из библиотеки королевского Алькасара в Мадриде, рано утром, в одно и то же время, всегда важно выходил придворный шут Эль Примо.* Так звали все дона Диего де Асера.

Маленькие люди, они не могут быть пропорционально сложены… У них голова смотрится очень огромной, а глаза полны ума и печали. Необычная внешность мужчины вызывала улыбки у окружающих. Густые сведённые брови, и острый длинный подбородок: — он всегда выглядел очень серьёзно. И при этом весьма комично.

В руках он неизменно нёс тяжёлый том какой-то древней рукописи, словно символ своей должности. Несмотря на неуклюжий вид, порой он внезапно начинал напевать мелодии тонким голоском, словно вспоминая свою роль шута при дворе.

Звуки виуэлы пробуждали в нём исполинский задор, который никак не вязался с его ростом, и тогда он становился по-настоящему живым, весёлым и игривым.

Скольким людям я не нравлюсь,

Скольких сам сужу я строго!

Мне опасней изливаться,

Ибо я один, их много.

Слухи про меня — частенько

Просто выдумки и сказки;

Но, признаться, сам я тоже

Иногда сгущаю краски…*

Мужчина, происходивший из древнего дворянского рода, занимал особое место в королевском дворце. Его уродство было следствием тяжёлой болезни, но оно не мешало ему выражать свой интеллект через стихи и знание литературы. Величие его ума порой контрастировало с его внешностью, создавая загадочный облик. Этот контраст, возможно, придал ему дополнительное обаяние и привлекательность в глазах окружающих.

Женщины, говорят, были от него без ума.

Участвуя в поездках короля по стране, он становился свидетелем многих событий и интриг, среди которых не обошлось и без любовной драмы. Его участие в скандальной истории с ревнивым смотрителем дворца Алькасара придавало загадочности образу немолодого уже мужчины. Несмотря на внешние преграды, он умело выходил сухим из многих заварушек благодаря своему уму, таланту и изворотливости.

Эль Примо, вероятно, оказывал значительное влияние на придворную жизнь, став объектом любви и ревности слишком многих. Истории, полные страсти и трагедии, добавляли таинственности к образу мужчины, делая его ещё более привлекательным в глазах тех, кто знал его.

Не отдавая себе отчёта, не понаслышке зная о непростом характере любимца короля, благородный гранд Франциск Энрикес де Сандовал всё чаще ловил на себе насмешливый взгляд уродца.

«— не иначе он выберет меня в герои следующего своего шутливого музыкального опуса. Он, как всегда, узнаёт самый первый все тайны и выставляет на смех перед двором любого, если только не занят очередным своим философским открытием».

Однако он и не делал тайны из того, что привёз из колоний Нового Света прекрасную maîtresse.* Поселив мадемуазель Флореан в отдельном небольшом имении не так далеко от Мадрида, он с нетерпением ожидал рождения первенца. Француженка была обворожительна, и Энрикес, не слушая упрёков матушки, отдавался всем сердцем этим отношениям. Его страсть к даме была безгранична, и он видел в ней не только любовницу, но и мать своего будущего наследника.

Образ любимой порой преследовал его в пути. Нежный взор и тихий голос. Хрупкий стан и на удивление грациозность во всём. Миловидное личико, обрамлённое густыми каштановыми кудрями, и лёгкая припухлость на губах. Каждый раз, когда он закрывал глаза, её лицо всплывало перед его внутренним взором, словно она была здесь, рядом с ним, хотя на самом деле иногда они были разделены многими милями пути. Эти воспоминания были одновременно источником утешения и боли, напоминая ему о том, что он потерял и что, возможно, никогда не вернётся.

Дважды вдовец, он умел ценить именно эту детскую нежность в облике женщин.

Свою первую супругу он никогда не видел, судно её семьи затонуло, когда отправилось на свои земли в Новый Свет. Безумный брак, заключённый его отцом с придворным любимцем покойного короля Франции, стоил его семье целого состояния. По слухам, маленькой герцогини тогда было около трёх лет. Она обещала вырасти в прекрасную французскую жемчужину, придворную даму новой королевы, с великолепными манерами и связями.

Это был своего рода политический ход отца, который хотел заручиться поддержкой испанской инфанты, будущей супруги наследного принца Франции. Энрикес только что отпраздновал свои четырнадцать зим, и ему было не совсем понятно, зачем вкладывать столько золота, покупая ему совсем ещё маленькую жену.

И всё же они ожидали невесту в своё поместье все долгие семь лет. Тот год он был особенным: — юноша ходил с мечтой о чём-то прекрасном, так как умеют это делать молодые люди в свои восемнадцать лет.

Маленькая герцогиня так и не приехала.

Он рисовал её для себя разной, почему-то обязательно белокурой. Он будто кистью водил как художник. Вот только лицо никак не удавалось воспроизвести. Так бывает. Всё чётко видно в мечтах, и только несколько деталей теряется. Оно ускользало, оставляя после себя тихий вздох, а затем смех.

Каждый раз, когда он пытался запечатлеть её образ, и воображаемая кисть касалась бумаги, лицо оставалось туманным, как утренний бриз с моря. Всё это плавало в неопределённости, словно на границе сна и бодрствования. Он чувствовал, что знает её до мельчайших штрихов, но, когда пытался передать это на бумаге, детали расплывались, превращаясь в бесформенные пятна.

И все же, каждый свой набросок он считал шедевром. Белокурые волосы, струящиеся по плечам, казались ему самым верным отражением её души. Он видел её в каждом луче солнца, в каждом шуме ветра, и каждый раз, когда он рисовал, его сердце замирало от близости к совершенству.

В его воображении она была идеальной, а на бумаге оставалась лишь тенью, которую он пытался уловить, и которая всегда ускользала.

Любовь к ней росла с каждым наброском. А грусть, вдруг поселившись в душе, не отпускала, потому что он знал: его искусство никогда не сможет полностью передать её красоту.

Вести к тому времени из Франции пришли неутешительные. Слава всем святым, что брак не успели освятить в церкви. Он ощущал себя обманутым. И это чувство его будто ожесточило и окончательно лишило детства.

Вечно хмурая и затянутая в тёмные одежды Исабель де ла Куэва— его вторая, не оставившая в памяти ничего интересного, супруга, тихо угаснув после неудачной беременности в свои четырнадцать лет, покоится в семейном склепе. Она не проявила себя ничем в его глазах, потому как была лишь слабой тенью той, что владела его мечтами. Той, которую он создал сам для себя.

Его вновь пронзил пристальный взгляд.

Шут короля и дальний родственник по матери — сеньор маркиз Диего дель Вильена всем своим видом показывали, что после аудиенции у короля им всем нужно уединиться.

* * *

'— прошлой ночью мне приснилось, что я вернулся в родовое имение к матушке. Спешился и, прислоняясь к железным воротам некоторое время, не мог проникнуть внутрь, так как они были закрыты на засов. Огромный замок венчал безмолвно вековое ограждение. Я окликнул служащего — пожилого привратника, что годами ходил как заведённый, шаркая сапогами и бормоча что-то, но никто мне не ответил.

Окнами родного дома вдали на меня смотрела сама пустота.

Затем, словно подхваченный сверхъестественной силой, как это бывает только во сне, я оказался над всем поместьем.

Передо мной лежала дорога, такая же, какой я знавал её и раньше: каменистая, в обрамлении стриженого кустарника. Она совсем не изменилась. И только вдали будто бежал ко мне кто — то на встречу. Мелькнуло тихой грустью белокурое облако, и вдруг оно глянуло в самую душу серьёзным, совсем не детским печальным взором и растворилось, оставляя после себя вкус давно уже привычной грусти'.

— Дон Энрикес, мой экипаж, он к вашим услугам, — ловкий придворный, советник Его Величества, маркиз Диего дель Вильена был весьма настойчив.

И отвыкший от интриг велико чтимый грант де Сандовал не мог отделаться от мысли, что, взойдя сейчас в карету с гербом маркиза дель Вильена, он не останется уже прежним. Кругом шла голова от предчувствий. Распахнувшаяся дверь, которую придерживал безликий грум, вдруг стала своего рода символом. Состаренное золото герба сверкнуло на солнце.

А в темноте кареты он вдруг приметил любимца своего сюзерена.

Шут улыбался.

И вот уже внутри кареты его окутывает запах дорогого дерева и старых пергаментов, в разы, усиливая ощущение перемен. Сидя на мягком кожаном сиденье, он осознавал, что этот момент станет поворотным в его жизни. Пусть внешне ничего не изменилось, но внутри него что-то начало шевелиться, словно семена, брошенные в благодатную почву, готовые пробиться к свету.

Маркиз усевшись напротив и, вперив в него пристальный взгляд, молчал. Его гибкая высокая фигура с широкими плечами была воплощением чего-то таинственного.

Они смотрелись странно рядом. Карлик и высокий, статный мужчина. Но что-то роднило их.

Несомненно: — тайны, которыми владели оба.

— Итак, ваша семья оказала немалую услугу Его Величеству. Переговоры с герцогом Бекингемом и его вояж с наследником английского престола в Европу, дорогого стоят.

Дон Диего де Асера — шут короля важно поджал губы. Закрученные вверх тёмные усы и изящная бородка скрывали эмоции, и только глаза горели восторгом. Мужчина жил этими тайнами. Мадридский двор был богат на всякие рода интриги. И он вовсе не чувствовал себя ущербным. Его сознание давно уже пережило эти моменты и неслось вскачь дальше, порой сплетая в интригах судьбы целых семей.

Следующий визави, обратившийся к гранду с речью, был настороженно опасен.

— Кузен…

Маркиз сделал многообещающую паузу. Он всматривался в глаза сына своей тётушки и готовился, будто вынуть из-за пазухи лезвие остро заточенного стилета, а на самом деле он горел желанием поведать ту новость, от которой у родственника и напарника по детским, канувшим в лету, играм, наверное, дух перехватит.

— Я еду с вами, сеньоры. Это даже не обсуждается. Его Величество отправляет меня в Брюссель с поручением. Нам по пути.

И вновь господин шут был, как бы это сказать: — чрезмерно настойчив.

— Это дело политической важности. Уверяю.

Капля холодного пота скатилась по спине.

— Господа. Сеньоры. Я не планировал отъезда в ближайшее время.

Дон Энрикес де Сандовал не собирался никоим образом обсуждать свои планы.

Но…

— Однако вам придётся покинуть свою новую забаву, дон Энрикес. Ваша матушка позаботится о ней.

Лицо благородного гранда закаменело.

— Однако я так не думаю. Мадемуазель Флореан, по ряду причин она не покинет имение, которое я приобрёл совершенно недавно. А матушка, разумеется, никогда сама не осмелится посетить не состоящую в браке даму сердца благородного гранда, ждущую незаконнорождённого наследника со дня на день.

Он и сам всё ждал чего-то.

Наследника.

И…

А сидящие напротив него мужчины тянули с тем, чтобы объяснить новые обстоятельства в его жизни. Карета неспешно катила по узким улочкам. Копыта отличной пары ездовых встречались созвучно и в унисон с булыжниками мостовой. Большой город за дверями экипажа жил своей жизнью.

— Ваша супруга — маленькая герцогиня, она не утонула в тот шторм, двенадцать лет назад. Она и её старшая кузина. Девушки выжили и находятся сейчас под присмотром герцогини Надин де Антрага в шале, что застыл моим наваждением по дороге из городка Лилль в Брюссель.

Судорогой свело пальцы от напряжения. Он еле разжал сцепленные ладони.

— Повторите!

Голос был бесстрастным, он звучал для него чужими звуками. Мужчина, сидящий напротив, понимал, чего это стоит его брату. В его глазах мелькнула тень сочувствия, но он держался сдержанно, зная, что именно этот момент требует спокойствия. Он решает многое.

Вокруг вдруг возникла тишина, словно не только присутствующие ощутили тяжесть произошедшего много лет назад. Брат, скрестив руки на груди, смотрел в пол, пытаясь скрыть эмоции. Время тянулось, каждый звук казался преувеличенным, каждое движение — значимым. Наконец, кузен протянул руку и легонько коснулся плеча брата, словно передавая свою поддержку без слов. Это лёгкое прикосновение словно разрядило обстановку, и дон Энрикес поднял глаза, наконец, встретившись взглядом с маркизом.

В этом взгляде было многое: признание, благодарность и немой вопрос…

Вот так мечтатель, осторожно держащий в руках трепетную синичку, поднимет вдруг глаза к безоблачному небу. Среди чистого света он заметит гордую тень журавля, парящего высоко над землёй. Это видение озарит его душу давно позабытой надеждой, пробудив в ней чувство глубокой связи с той, что была обещана ему когда-то.

Для него неясно будет звучать голос маркиза, рассказывающий о сумасбродстве его избранницы и неземной прелести её старшей кузины. О том, как на него был наставлен арбалет умелыми маленькими ручками, и юная герцогиня в жутко жёсткой, неумолимой форме приказала немедленно закрыть двери экипажа. Ему! Маркизу! Советнику Его Величества.

— Вы уверены?

— Герцогиня признала старшую внучку. Это произошло при мне, свидетелей было много тому. Вы не представляете, сколь эта особа не считается с происходящим вокруг неё. Уверяю, она несомненно бы спустила курок. Она бровью не повела, когда мы почтительно склонили головы во дворе таверны. Мы меняли лошадей. Но какова надменность в ней!

— Хоть что-то развлечёт меня под старость лет. Я обещаю поддержку малютке при нашем дворе. Она станет прекрасной наперсницей в развлечениях жене короля, Изабелле Французской. Первая дама королевства совершенно увядает от скуки и этикета, нам так необходим доверенный человек возле неё.

Шут в предвкушении потирал руки.

— Сколько примерно сейчас, на ваш взгляд лет младшей из них?

— Около пятнадцати, ваша светлость. Госпожа Рашель — так все звали её.

Энрикес де Сандовал, мысленно произнося про себя имя наречённой, вспоминал её взгляд во сне.

«— Рашель».

— Она плохо перенесла тягости путешествия. Барон, сопровождающий их: — дядя внёс девушку в бессознательном состоянии в замок.