Глава 6

Те дни слились в одну череду немыслимых поступков и решений. Не подозревала, что могу быть такой. До хрипоты спорила с бароном. Запрещая ему уезжать, а уж тем более забирать с собой брата.

Мы уединились в кабинете герцогини и забыли о том, что в соседнем помещении присутствует Клэр… Тяжёлый стол из тёмного дерева разделил нас с этим мужчиной на две спорящие стороны. Хорошо, что не на враждующие.

— Это приказ! Ослушайтесь сейчас вы меня, впоследствии ни один человек в нашем с вами окружении не посчитает нужным понимать и принимать как основу моё слово! Скажу больше, они и с вами считаться не будут! А что касается бедолаги Готье: — вы не довезёте брата до Брюсселя и сами будете виновны в его смерти!

В ответ меня только что не убивали искрами из тёмной синевы глаз, но держались. Дядя понимал. Он точно осознавал, что в каждом моём решении скрывается мрак неясных мыслей, а ещё страхи, надежды и чётко вымеренные мотивы. Для нас с сестрой мир давно превратился в опасную трясину, в которой каждое неверное решение могло обернуться катастрофой.

Однако и для дяди этот мир никогда не был манной небесной.

Я пытался читать его лицо, но вместо ответов ощущала тяжесть раздумий и молчания.

— Мы выстоим, если только будем держаться вместе, барон. Мы одна семья!

— Моя вина за Гретту и смерть герцогини Надин… брат оправится, и мы уедем в Руан.

Я не верила услышанному.

— Ни слова больше! Молчите. Все мы, не решаясь сказать истину бабушке, наблюдали за тем, чего не должно было происходить в этих стенах. Вы никуда не поедите! Не оставите нас с сестрой. Иначе я передам вам перстень, что бабушка мне надела перед смертью и брошу вас, со всей этой ответственностью, которая мне и в страшном сне не снилась!

Шокированный моими словами барон отпрянул, будто я уже сейчас собиралась привести в исполнение только что сказанное.

Понимал, что не вытянет сам.

Причин на то было много.

Покинув место своего уединения в башне, я сразу узнала новость, о том, что как только после заупокойной мессы отнесли в склеп тела герцогини и её любимицы, а я отправилась побитой собакой выть от горя на самый верхний этаж башни…

В ту же ночь из замка попыталась сбежать служанка благородной дамы Саломе' Шабо.

— Она собиралась перейти вброд реку, ваша светлость. Есть одно место, там относительное мелководье. Мы вовремя заметили её отсутствие.

— Зачем? Не понимаю.

— Мадам Полетт собиралась в Брюссель в монастырь францисканского Ордена св. Клариссы. Именно в нём должна была принять постриг госпожа Саломе'. Я видел её там в свою недавнюю поездку.

— У служанки были сообщники?

Дядя молчал.

Долго.

— Ещё перед трагедией, она просила сопроводить её в столь сложном путешествии для одинокой дамы моего брата — Готье. Госпожа герцогиня была категорически против этого. А после того как всё сложилось столь трагично…

— Мадам Полетт решила, что будет очень полезна своей хозяйки, потому как принесёт для неё последние новости о нашей семье. Которыми озлобленная женщина, отлучённая от светского мира, я не знаю, как, но обязательно воспользуется. Служанку я расспрошу отдельно, её необходимо поместить под арест. Кто ещё отличился за эти дни?

— Люди говорят разное, до нас доходят только слухи.

— О чём?

— О том, что в башне обустроен склеп. И её светлость захоронили вместе с… «тварью». Не по-людски это. На освящённой земле, где расположено кладбище за рекой есть родовой склеп, и похороны должны были состояться именно там.

— Но ведь все слышали о последнем желании бабушки.

— Разговоры идут, о том, что видели призрак герцогини Надин, что ведьма она. О вас говорят с Клэр… О плохом урожае в соседнем селе, о грозе — предвестнице несчастья.

В голове не умещалось всё это.

Что не сделай, всё плохо: — начнём процедуру перезахоронения, разговоров будет ещё больше. А ещё придётся опускать мост и процессией двигаться в сторону кладбища. Мысли метались вихрем. Одна хуже другой.

— Святой отец, что приехал на отпевание, покинул нас?

— Никак нет, ваша светлость. Он сказал, что в замке сытнее живётся… и забот у него здесь больше в разы.

— Необходимо отделить башню — склеп от всего жилого помещения. Закрыть в неё доступ. Оборудовать в замке для аббата часовню. Службы должны вестись очень строго. Объявите траур. На утренней хвалитне я хочу видеть всех!

— Старенькая часовня сохранилась пристройкой к башне. Подлатаем крышу. Укрепим колокол.

Мужчина размышлял.

— Я не думал о таком, а ведь верно.

— Завтра на рассвете в ней должны стоять коленопреклонённые все, кто проживает в замке. Это приказ. Молитва и покаяние с раннего утра, лучшее лекарство от разговоров.

А после, пройдя к больному, я уже не отслеживала происходящее в замке, надеясь, что всё будет исполнено согласно моим распоряжениям. И всё же заметив на ком-то цветное в одежде, сведя брови и не допуская тональностью в голосе споров, строго распорядилась о трауре.

Располосовав своей заточкой бинты и осмотрев раны, Готье, понимала, что время работает против нас. Мужчина настороженно смотрел на меня, наверное, точно считая ведьмой.

— Поверьте, с Марком в Руане было ещё хуже, но мы выходили его. Вернее весь успех можно приписать шевалье.

— Эта тварь, она была ядовита. В неё вселился сам дьявол!

— Нет. Если бы в её клыках был яд, вы бы уже не разговаривали со мной. Мессир — вы поправитесь, уверяю. Намного сильнее меня беспокоит ваша рука с переломом. А дьявола не было. Гретта не желала вновь оказаться в заточении только и всего, а может, была в обиде за вас на что-то.

Мужчина отвёл глаза.

— Будете распускать слухи о том, чего не было, после лечения уедете в Руан. Одни без брата!

Говорила тихо, смотря в упор в глаза мужчине.

— Вы не посмеете, брат Бенуа… он никогда не бросит меня.

— Ещё как посмею. Я герцогиня, и моё слово на этих землях закон! Опустите голову на подушку, ваша жизнь сейчас в моих руках.

Приготовила спиртовой раствор и, приказав срезать все нижние листья древовидного алоэ в зимнем саду, готовилась к главной процедуре. Больного перенесли в подготовленную светлую комнату. Её отмыли и вынесли всё ненужное барахло. Установили стол, а ещё распятие. Я долго молилась, прося Создателя о заступничестве.

А после, заручившись поддержкой Клэр, шевалье д' Латур и кормилицы, принялась за столь необходимые процедуры.

Рана выглядела очень воспалённой. Сильный отёк, жар и гнойные выделения говорили сами за себя.

После принятия приготовленного мадемуазель Клэр настоя мужчина крепко уснул, а мы принялись вскрывать его рану на бедре и вычищать гной. Мысль о том, что Гретта не брезговала крысами — разносчиками заразы не покидала меня.

«лучше бы ты клыки свои чистила каждое утро, а не на людей бросалась».

И слёзы от потерь капали на кожу пострадавшего.

Дни смешались с ночами.

Настойки и вытяжки, компрессы и гипс для руки. Усиленное питание и безумные дежурства, в которых брат барона заходился криком от ужаса. Гретта преследовала его даже во сне.

А ещё бесконечные службы, молитвы и правильные проповеди, содержание которых я обговаривала с пожилым служителем церкви заранее: как итог — освещение того места, которое герцогиня выбрала для своего упокоения. И смирение во взглядах тех, кто жил с нами бок о бок.

В замке муха не смела пролететь без моего ведома. За чем не успевала уследить сама, Клэр, скользящая за мной тенью, дорабатывала по умолчанию.

Мы ходили по всем комнатам, проверяя их состояние и находя всё новую и новую работу для людей.

Несколько раз пыталась расспросить мадам Полетт о том, как она планировала добраться до столицы другого государства, что несла с собой, каким образом хотела искать свою бывшую хозяйку в огромном городе.

Бесконечно долго слышал только молчание. А один раз, глянув в зеркало, натолкнулась на взгляд, полный ненависти. Это отняло всё желание понять и возможно, простить беглянку. Хотелось закрыть женщину в подземелье и не выпускать её оттуда несколько месяцев.

Металась от собственной слабости, понимая, что выпусти её сейчас, освободи от службы, как она того хотела, завтра около нашего моста будут стоять церковники.

Запылают костры.

Обвинят нас с сестрой в ереси. Да в чём угодно.

— В подземелье, под арест. Кормить один раз в день. Я лично завтра проверю её содержание.

Слышать себя не могла. Но произносила эти слова.

А через две недели больной уже прохаживался по коридору, хромая и держа сломанную руку на привязи. Но он был жив и всем доказывал, что шевалье д' Латур тот ещё лекарь. А Гретта кинулась на него оттого, что дразнил он её в вольере в саду, кидая камешки в спящего питона. И готов он принять из моих рук наказание. Но кто же его раненного накажет? Видать сам Господь, это уже сделал.

* * *

Не замечая седых волос в своей шевелюре и черноты под глазами, записывая свои приказы, а затем дословно проверяя их исполнение, оказывала давление на всех живущих в имении. Считала по умолчанию, что уж коль вы едите мой хлеб, отрабатывайте его в полную силу, а не чешите языками.

Как только услышала разговоры о случаях заболевания в Лилле бубонной чумой, я без устали твердила, что мы в относительной безопасности, потому как Гретта уничтожила, наверное, всех крыс на острове, но в замок необходимо завести несколько особей кошачьих пород, что сам его преосвященство — кардинал Ришелье, держит этих зверюг с этой же целью у себя во дворце. Народ молча внимал эти сведения. Подтверждая, что Гретта любила душить хвостатых тварей.

Был объявлен всеобщий медицинский осмотр, уничтожены, я надеюсь, все вши и блохи. В питание введена в качестве витамин, по утрам настойка листьев алоэ на меду. Про чистоту я напоминала каждый день. Грязный фартук одной из поварих — стал просто преступлением, о котором я не уставала вспоминать каждое утро.

Мы провели инвентаризацию запасов на зиму, пересчитали всю наличность, что имелась у нас на сегодняшний день с сестрой.

Негусто. По меркам живущего дворянства в Париже, мы совсем нищие.

Бесприданницы.

Ящичек с серебром и письмами деда хранился у нас в особых запасах. Радовало то, что бабушка успела выплатить короне все налоги на год вперёд. А бароны — арендаторы, переправили подати ещё в начале сентября продуктами: — в основном мукой, винами, овсом и овощами. А ещё фламандским кружевом, тканными в этом году шерстяными отрезами сукна и новыми гобеленами. Это производство было отлажено во всех домах этого региона Франции.

Обследовав собственную ферму, пересчитав всё поголовье кролей, овец и кур, заметила, что надо бы утеплить на зиму омшаники и сооружения, в которых находятся животные. Две дойные коровы были на особом счету.

— Необходимо подготовить корма к долгому хранению и отчитаться мне.

Кормилица строчила грифелем в блокноте.

— Я лично проверю всё через неделю. Нас ждёт зима. И учитывая, что чумой переболели уже в соседнем баронстве, мы не опустим мост и не будем искать пропитание на стороне. Зараза не проникнет в дом.

И люди понимали, что я проверю. Не я, так Клэр. А если этим займётся барон…

Всё больше старалась выкроить для себя свободное время. Прекрасно отдавая отчёт в том, что его остаётся всё меньше и меньше. Бабушка говорила, что «они» приедут. Тисками тревоги сжималось что-то внутри. Однако настроить хозяйство на работу было необходимо. Вспоминала, как это делалось у нас в России: — почитай все дворяне зимой, проводили время в своих городских домах Москвы или Питера, а летом уезжали по деревням. Да, охотились. Праздно проводили время за игрой в карты, самогоном и никчёмными разговорами. Но те, кто вникали в управление своим хозяйством и по осени удачно продавали урожаи пшеницы, ржи и поголовье скота, были весьма состоятельны. Их крестьяне не бедствовали.

Бумаги и документы из бабушкиного бюро. Они дались мне не сразу. Хотелось, чтобы проблема решилась сама, по спине бежал пот, усталость накатывала не отпуская. Мечтала о свежем прохладном воздухе осеннего денька.

— Клэр, мне нужны законы. Ты знаешь библиотеку, облазила в ней всё, что можно. Свод любых законов.

— Покойный король, настрочил их целый том коричневого цвета с лилией посередине. А вернее, его министр — герцог де Сюлли. Сумасброд, его записей полно в библиотеке. Философ. Я только ещё не всё разобрала в устройстве нашего государства. Но читать больше нечего.

— Сестра, лучше следи за всеми, глаз не спускай с них, мне нужно время.

Итак, сборник, кутюмов, утверждённый королём Генрихом. Парижские кутюмы пользовались всё возраставшим авторитетом, но и они не являлись общим обычным правом. А вообще, в каждом регионе было своё. И всё же, несмотря на эту раздробленность, в королевской Франции наметился ряд обстоятельств, способствовавших усилению многих моментов в регулировании гражданско-правовых отношений. Основная тема которых: — утверждение приоритета королевской юстиции. А как же иначе? Но ведь в это можно и герцогство приписать. Нужно всё потом перечитать и взять для себя самое важное в управление.

Не то… всё не то. Читала бегло, по диагонали страницы, выискивая, знакомы слова.

Вот: — кутюмы, которые касались брачных вопросов.

В основе всего в начале семнадцатого века у аристократов лежал договор и слово святой церкви. Уж не знаю, что из этих двух параметров поставить во главу. Сумма, выплаченная семьёй жениха за невесту, считалась гарантом выполнения взятых на себя обязательств этой самой семьёй.

Я ночь головы не поднимала, пока не поняла, что даже договорной брак, не освящённый церковью, не так-то легко, расторгнуть.

Из писем к герцогине доверенного человека из Испании стало ясно, что моим супругом за всё это время был заключён ещё один брачный договор. Вот он был действительно освещён церковью. Как ни крути, но она всё ещё была основой и вопрошала строгим голосом служителя церкви, перед венчанием: — «есть ли причины, по которым брак не может состояться?»

И это первая несостыковка, за которую я могу зацепиться, направив врага по ложному следу.

Двоеженец! Они не провели должного расследования. Я уверена в том. Самодовольные испанцы.

Сеньор, конечно же, заявит, что оно было проведено и его первую супругу признали погибшей.

Расслабится, наслаждаясь своей правотой.

Однако вся тонкость этого вопроса была в том, что семья не моего, но избранника, должна была прежде всего расторгнуть ранее составленный договор.

Допустим с тем, кто представлял интересы семьи невесты на тот момент или вступил в права наследования общим имуществом супругов — родителей невесты.

Общим!

Замок, в котором мы жили сейчас, входил в приданое бабушки, и оставался за ней пожизненно. Однако они должны были проверить всё и если бы сделали это, то несомненно имели бы общение с герцогиней Надин. А вот недвижимость в Париже, она точно была общей. Получается, что семья благородного гранда де Сандовал, имеющая ещё множество регалий и званий, состоящая в королевском совете в Испании, должна была уведомить регента при короле Франции: — в то время матушку нашего малолетнего Людовика XIII о том, что разрывает ранее заключённый договор с девой из герцогского дома.

Они могли истребовать своё золото обратно. Но сомневаюсь, что сделали это. У Марии Медичи снега зимой не выпросишь.

Постукивая пальцем с чёрной полосой под ногтем по странице талмуда, устало шмыгая носом, я чётко была уверена, что пока мне не привезут нужный документ, заверенный придворной канцелярией Франции, я и шага, не сделаю из родного дома.

Следующие дни и ночи сочиняла и писала нескончаемые экземпляры — черновики документа, который должен был подписать мой наречённый.

Договор о расторжении договорного брака, не освещённого церковью.

Сей труд был проверен множество раз. Кормилица не могла на меня смотреть без слёз.

— Ваша светлость, позвольте искупать вас. Вы в бегах, на болотах выглядели лучше. Сляжете в горячке, что я на небесах вашей бабушке скажу?

— Читай и исправляй ошибки, Элиз. Не спорь, нянюшка! Вызови шевалье и барона, пусть они ещё раз всё перепроверят. Я же если представлюсь, то что с того? Будет возможность рассказать бабушке, как всё было на самом деле.

Сделав несколько шагов, прилегла на тахту и будто вознеслась на небеса. Не осознавая уже ничего, слыша только голоса и трепет в голоске Клэр.

— Она сама себя взялась защищать. Мадонна.

Тёплое питьё и нежный бульон с сухариками, обещания, что обязательно помоюсь через часик, через два.

Раздражение.

— Ах, оставьте меня… возможно, завтра отмоюсь. Молочка бы, как Гретте тогда.

* * *

— Ваша светлость, проснитесь!

— Я же сказала: — завтра, Элиз, оставьте меня.

— Отряд конных и карета с ними. Герба важные: — они на мосту. Мы не можем их не впустить.

— Церковники?

— Их нет, госпожа. Возможно, в экипаже…

В одно мгновение я оказалась в сидячем положении с прямой спиной. Невидящим взглядом сошлась в поединке со взором кормилицы. Отметила её ухоженный вид и красивое чёрного цвета арселе на голове с расшитым синими васильками в серебре краем. По моде Парижа он не торчал ввысь, а ложился гармонично по голове. Цвета и фрагмент герба герцогства де Антрага — синие васильки.

— Успела. Как вовремя. Где документы? Почему не можем не впустить? Они что атакуют нас? Даже если армия будет стоять внизу я в своём праве и вольна не впускать чужестранцев. Где они были, когда мы с сестрой пробирались по топи? Чисто теоретически, конечно, могу и не впустить. Где мой арбалет?

Кормилица, шевеля губами, повторяла за мной, на её взгляд волшебное и совершенно латинское слово — teoreticus. И она ответила только на первую часть заданного мною вопроса.

Мысли о причинах, побудивших меня столь быстро, освободиться от оков сна переплетались с воспоминаниями. Калейдоскоп чувств, он вихрем промчался, рождая надежду на сказку. Только полностью отрицающий всё человек мог бы самоуверенно утверждать в этой ситуации, что маленький росток надежды не пробил свой путь в моей душе.

От него будто исходило сияние:

«— благородный и мудрый, сеньор — договорной супруг приехал за нами с сестрой, всё сложиться наилучшим образом. Он дождётся моего взросления…»

Но встревоженный голос кормилицы вернул меня на землю обетованную:

— Госпожа виконтесса переписала грамоты на чистовую, исправлены все несогласования, отредактирован текст. Ваша светлость, что вы делаете?

Кивая согласная со всем в ответ, наклонившись к прикроватному столику, я доставала из потаённого местечка свою заточку. Кормилица, увидев её в моих руках, обомлела. Далее, слыша шум за окном, ползком двигалась по огромной герцогской кровати в бывшей бабушкиной спальне. Мой путь лежал прямо к изголовью: достала удобную подушечку, что лежала под матрасом. Откинув волосы, второпях вспарывала двухслойную обшивку, доставая мешок с золотом.

— Святые Ангелы!

— Молчи, нянюшка. Никому. Это приказ. Прикрой пока всё моим траурным нарядом.

— Да. Конечно.

Началась суета и жалобы.

— Вы уж не спите столь долго, ваша светлость, а то мадемуазель Клэр, сладу с ней нет. Злющая, кто бы мог подумать, что из такого ангела, такое создание народится. Кухню на третий раз вычищают работники. Беглая наша, она не приседает: — работает до изнеможения. А после, её вновь в камеру уводят.

— Кормят?

— Как и всех. На улицу по полудню выводят вместе со всеми под солнце, как вы приказали. Настойку на меду утром выдают.

Слушая и рассматривая ошалевшую от вида такового богатства и вообще от всего происходящего, женщину, попросила её помочь мне с облачением.

— Мадам Элиз, смочите полотенце в кувшине с водой. Добавьте аромата лаванды.

Зайдя за ширму, я наспех пыталась освежиться. Запах изо рта стоял тот ещё. Не хотелось смотреть на себя в зеркало. И всё же… пришлось пройти в туалетную комнату и залезть в лохань с водой, отмывая все стратегически важные места, не касаясь волос. На просушку которых совсем не было времени, слышался разговор на повышенных тонах, и громкое ржание уставших ездовых. Доски моста под их копытами трещали, а сумрачный осенний день обещал быть весьма интересным.

«— буду принимать решения по обстоятельствам».

На этой «высокой ноте» моих размышлений открылись двери, и мадемуазель Клэр влетела стрелой, задрав юбки практически до колен.

— Это они! Рашель, испанцы!

— Виконтесса, я закрою вас в этих покоях. Чтобы не происходило на первом этаже, вы с Мари будете сидеть взаперти. Это приказ.

— Я всё равно открою дверь. Вы же знаете, сестра.

Девушка непокорно сжала губы.

— Знаю! И тем самым, вы — мадемуазель сделаете меня слабой и беззащитной. Я буду думать о вашей безопасности и проиграю. Эти мгновения решают всё!

По привычке девушка перекатилась с пятки на носок, колыхнулись её чёрные одежды. Задумалась, опустив глаза в пол. Всего на мгновение. Жизнь в трущобах научила её принимать решения быстро. Покорилась, присев в реверансе, склонила голову.

— Да, ваша светлость.

— Не обижайся, люблю тебя больше жизни. Мы одна семья. Затаись. Слушай шаги в коридоре. А лучше сразу с Мари внутренними переходами укройся в часовне. Бабуля с Греттой защитят вас. Беглая заперта?

Клэр, перекрестившись, кивнула в согласии.

— Собери всех женщин и детей в замке, ступай с ними в часовню. Закройтесь там. Так будет лучше всего. А после, охрана пусть впустит гостей. Опустите мост, позаботьтесь о лошадях, что выдержали столь длительный путь. Через три часа они должны быть готовы к новому переезду.

Подошла к зеркалу.

«— о, грешники, что упокоились и несут сейчас ответ за дела свои, кто это»?

В гроб кладут краше. Что случилось со мной за этот месяц? Из зазеркалья на меня смотрела тень меня прежней. Бледная и обескровленная, с узкими бледными губами, в чёрном глухом платье. Волосы грязной безжизненной паклей свисали до пояса.

Цвет глаз: — горе и вина за смерть близких выжгли всё: он стал белесо-серым.

Рука сама потянулась к камину, я присела. Его вчера топили знатно. Толстые стены замка хорошо держали тепло, да и на улице ещё было достаточно тепло. Сегодня он отдыхает. Выпачкала кончики пальчиков жирной сажей и провела по волосам. Хотелось цвета, не могла смотреть на седину. И алой помады на губах.

А после, взяв щётку для волос грубой щетиной, провела ею несколько раз, растушевав книзу грязно серый, практически чёрный цвет, смотала и заколола узел старушки сзади, буквально у шеи и выпустила одну прядь сбоку.

Не то… слишком в стиле саги о вампирах.

А впрочем,…

В душе вдруг вспыхнул и разгорелся вызов происходящему.

«— герцогиню захотели, сеньоры, так вы её получите».

Добавила слегка, невидимо, белил на лицо. Эти штрихи, будто перекроили меня заново. Елизавета Английская смотрела на меня в отражении. Она также протестовала вековым устоям и желаниям своих министров выдать её замуж.

Отмыла руки и вытерла их полотенцем. Бесцветная, с ликом девы, которая, возможно, через час упокоится, подцепила кончиком мизинца бабушкины чёрные жемчуга — длинная нить с переливами. Обмотала их вокруг шеи, на манер высокого воротника. Застегнула огромную пряжку из серебра со вставкой из чёрного бриллианта на груди.

— Святые угодники, Рашель! Что ты задумала?

— В семье траур, Клэр, моя душа рыдает кровавыми слезами. Ведь ты знаешь! Почему я должна участвовать во всём этом? Почему они приехали без предупреждения, решив наскоком забрать меня в неизвестность. Как они думали поступить с тобой, разрушая созданный нами мир? Так не ведут себя с будущей супругой. У нас горе! Однако я впущу сегодня гостей. Смирюсь. Но лучше бы им отправиться в Брюссель и уже оттуда завязать переписку с теми, кому обещали когда-то вести себя благородно. Ведь траурный флаг рода не снят, он реет над башней, и его видно издалека. Я не готова сейчас идти под венец. Не готова ещё буду целый год. Всех женщин и детей спрятать и беречь как зеницу ока, со мной остаётся только мадам Элиз, дядя, охрана и мужчины — служащие замка.

Надела на руку шнурок с перстнем — печатью рода, обмотала его вокруг запястья множество раз. Сжала в кулаке сам перстень.

— Я готова. Зажгите все свечи в основной зале и в кабинете герцогини на первом этаже, пусть жених увидит свою невесту во всей красе.

* * *

Она не спускалась с той лестнице из мрамора. Просто замерев на одной из ступеней, стояла в окружении охраны. Тоненькая фигурка в чёрном с белым ликом.

Её голос с хрипотцой, но очень юный взлетел под своды и будто замер звоном хрусталиков огромной, сияющей люстры.

— Сеньоры! Чем обязаны?

В этой хрипотце улавливалась вселенская грусть, она звучала тихим стоном, оголяя глубокие чувства хозяйки замка. А сеньоры подходили всё ближе, удивляясь её негостеприимности. Звук чужих шагов в зале… Что-то неправильное было в том, как сеньоры смотрели перед собой, достигнув наконец-то столь долго ожидаемой конечной цели своего путешествия. Как небрежно осыпалась грязь и пыль на чистые деревенские ковры ручной работы.

Напряжение росло. Нескладно сложенный мужчина маленького роста привлёк всеобщее внимание. Но только не госпожи, что стояла недвижимая, держа в руках завязки кошеля, что увесисто свисал, не доставая практически десяти дюймов до пола.

Она изучающе смотрела только на одного из прибывших. Не опускала смущённо и трепетно глаза, как положено нежным девам, смотрела в упор.

На первый взгляд Его супруге было около пятнадцати лет. Совсем юная: — изучая и читая в выражении лица благородного идальго неконтролируемое изумление и разочарование, отвращение, в конце концов, а затем увидев его поджатые в пренебрежении губы и ищущие глаза и то, как его лицо, полное высокомерия, исказилось под тяжестью осознания…

Юная герцогиня всё правильно поняла, при этом нисколько не изменившись в лице.

Он будто вслух произнёс своё высокомерное:

«— фи».

«— кто это»?

Он будто сам себе говорил.

«— это не моя мечта».

«— где та, вторая, о которой мне рассказывал кузен»?

В этот самый момент оторопевший маркиз Диего дель Вильена справлялся о здоровье мадам герцогини Надин.

— Бабушка покинула нас и воссоединялась на небесах со своим супругом и моими утонувшими родителями. В замке объявлен траур. Пройдёмте в её кабинет, нам необходимо решить многие вопросы.

Нарушая все условности и этикет, не ожидая, когда ей представят прибывших, будто уже всё зная о них, девушка уверенно, повела прибывших по ярко освещённому, очень чистому коридору. Её сопровождала охрана и статный родственник. Суровый мужчина, закалённый в боях.

Гладко собранные волосы в пучок совершенно жуткого цвета привлекли всеобщее внимание. Траурный головной убор герцогини скорее не скрывал, а подчёркивал отталкивающую внешность девушки.

Уже в кабинете, маркиз всё же задал интересующий его вопрос.

— Мадам. Ваша кузина? Вы не представите меня ей?

Девушка дёрнулась, как от пощёчины. Обращение «мадам» — сразило её. Но это верно заметил только один человек. Маленького роста, с удивительной мимикой взрослого мужчины. Он всё больше понимал, что зря увязался в эту поездку. Зря связал своё имя с этой историей. Настораживала чрезмерная чистота всего вокруг. Не пылинки. Ему показалось? Или за ними сразу вытерли пол в коридоре, убирая ковры в сторону. Грязные следы от сапог, что отмахали верхом пол-Европы, исчезали из поля зрения как призраки.

— Нет. Не представлю. Ни к чему это.

Просто и лаконично прозвучало в ответ.

«— кто она, какая сильная личность за ней стоит, отчего такая уверенность в своей правоте»?

Вопрошал себя шут короля Испании.

«— к чему так самонадеянна, сеньор Энрикес де Сандовал, суров с рабами и прислугой, об этом знали все. Он однозначно отправит её в монастырь, не повезёт в качестве жены — это недоразумение в Мадрид».

— Как я понимаю, сеньоры, мой так и не состоявшийся супруг, нарушивший все клятвы своего отца наконец-то, порадовал нашу светлость своим визитом.

И снова шок.

Её голос, полный иронии, не давал выбора, нужно было готовиться к защите. Она не предложила им присесть с дороги, не подала из вежливости даже маковой росинки, вопрошала о несправедливостях, совершённых её супругом по отношению только к своей персоне.

— Ваша милость, нас уведомили о гибели всей герцогской семьи де Антрага… Ваше спасение с кузиной — это будто великое чудо.

Благородный идальго был сдержан, решив для себя вытерпеть всё. Сдать девушку на попечение своей матушки, а после рождения наследника отправить её на содержание в обитель. Он прекрасно уяснил одну истину: — всё когда-нибудь заканчивается. И этот день сменит другой, более удачный.

Он верил в это.

— Письменно?

— Что письменно?

— Уведомили о гибели моей семьи? Кто уведомил? У вас письма с собой?

В кабинете стояла глухая тишина. Пламя свечи, оно издавало звуки, будто вопрошая вместе с оскорблённой супругой.

Неимоверно мучила жажда и усталость.

— Вы обманули святую церковь, мой супруг, венчаясь с другой. Всё здесь сказанное при свидетелях нами записывается и будет отослано в Ватикан. Я буду ходатайствовать об анафеме — изгнании и отлучении от церковного приобщения для вас.

Испанцы поражённо смотрели на приятную даму в чёрном за столом, которая без устали, обмакивая перо, записывала, что сейчас происходит в кабинете. Рассматривали немолодого уже падре, который, не выпуская из рук распятие, смотрел строго и с осуждением. Его губы шептали молитву.

«— что происходит в самом деле»?

— Повторяю, вас признали погибшей, сеньора. Вы не приехали в указанный срок, нарушив договор.

— Кто признал? Где этот человек? Где переписка с теми, кто вступил в права наследования герцогством? Боюсь, вы придумали это. Вы расторгли первый брачный договор, прежде чем заключили второй? Не приехала, потому-то прозябала беззащитным ребёнком в нищете в рыбацком посёлке.

Её глаза!

Господи, да они с бесцветной радужкой! Губы, бледные: — их просто нет.

Воротник из чёрного жемчуга напоминает тело жуткой змеи.

Мечты рушились и огромными мрачными булыжниками с шумом и грязью ложились у ног идальго. Он не знал, как избавиться от этой ведьмы, смотрящей только на него. Он следил за её бледными руками с очень тонкими пальчиками, кожа была будто старинный пергамент. Ему казались на ней чёрные прожилки.

«— ведьма, — двор, Его Величество, Мадрид не примут её в качестве его супруги, лучше бы прибрал её Господь в ту страшную ночь».

Смотрел на документ, свёрнутый в тубу. Юная супруга разворачивала его. Медленно. Давая надежду, что всё ещё можно исправить.

— Я присяду, ваша милость. Или…?

Девушка будто изумлённо подняла бровь, переведя взгляд на любимого шута короля Испании. Она не воспринимала его особенным, смотрела как на равного. А после, её лицо изменилось, став будто мягче на мгновение. В нём не было отвращения. Она не глумилась над ним. Он так привык к этому, что научился определять безошибочно, считывая эмоции и ставя себя выше общества, которое считало его уродцем.

Но ведь и он только что сейчас назвал её в душе…

О, Мадонна.

Он уподобился тем, с кем приходится существовать ежедневно, впитал в себя их нравы и устои…

Её голос прервал философию его разума:

— Сделайте милость, сеньор. Только из уважения к вашему возрасту. Подайте воды господину.

А после она вновь перевела взор на того, который уже ничего не хотел. Его манила нежная, подарившая ему сына maîtresse, которая ждала его в Мадриде. Он жалел о столь бездарно потраченном времени и финансах, выброшенных на ветер, в погоне за мечтой. Путешествие вдруг полностью в расходной его части легло на его плечи. Спутники всё реже открывали свои кошельки с целью заплатить за своё содержание.

Разочарование оставляло горькое послевкусие: — он всё это время как безумец, был влюблён в мечту.

Мысли. Их было не остановить.

— Что это?

Он всё же высказал свой вопрос.

— Договор о расторжении тех условий, которые много лет назад заключили наши предки. Нужно снять с вас клеймо двоеженца, уважаемый идальго. Возможно, Ватикан и не отвергнет вас в том случае.

Шантаж.

Чистой воды.

Она предлагала сделку.

Никто не обращал внимания на сидящего в кресле мужчину, столь незаслуженно обиженного судьбой. А шут, испив водицы, вроде бы стал потихоньку разбираться в происходящем. Приходя в себя с дороги, он старательно пытался не стрясать грязь с сапог на идеально вычищенный ковёр мастеров из Фландрии и молчаливо, со всевозрастающим интересом следил за разговором.

— Залоговая сумма?

Приехавший идальго, он и не думал, что-то требовать.

Хотя…

И всё же, почему нет?

Ведь это золото, по праву должно вернуться в семью. Однако, просто читая договор о расторжении брака, который был не освещён церковью, он вдруг наткнулся на эти слова. И в памяти всплыла сумма, на которую можно купить крепко стоящее на ногах имение во Франции. Он был уставшим и растерянным. Несправедливые обвинения этой особы были очень существенны, и он весьма огорчённо раздумывал о том, что зря отправился в столь сомнительное путешествие без поддержки аббата из церкви, что стояла у него в родовом гнезде.

— Сумма? Несомненно, мы вернём её вам. Во всяком случае ту, что оставил мне дедушка. Он был очень честным человеком и далеко не бедным.

— Я не сомневаюсь в том.

Презрение в его голосе.

Зачем?

А зачем нужно было продавать в своё время девочку-невесту?

Если не бедный?

— Он не растратил выплату по договору, ведь никто не знает, что нас ожидает завтра. Этот мешок и герба на нём принадлежат вашей семье, сеньор?

В её манере говорить было спокойное превосходство. Она ни на мгновение не усомнилась в правоте своего деда. И на стол легло действительно золото. Всё это время юная особа держала его в руках.

О боги! Что происходит?

Ему возвращают всё, позорно расторгая договор, обвинив в страшном грехе.

Его рука сама протянулась к золоту.

И лицо девушки совсем на мгновение закаменело в брезгливой гримасе. Примерно такое же выражение скользнуло у многих, кто находился в кабинете. Все понимали, что вся эта крепость и скудные земли вокруг неё не стоят и половины этого состояния. В то время как любовница гранда Энрикеса де Сандовал владела прекрасным имением в пригороде и её управляющий обещал не малый доход на следующий год от виноградников.

* * *

И только сидящая дама писала, писала…; шут короля, приоткрыв в изумлении рот и отчего-то смахнув с усов маленькой ладошкой невидимую крошку, молча наблюдал.

Подняв голову сеньора — секретарь, будто пожалев горе супруга, понимая, что писать сейчас ей не о чём, как-то очень по-будничному протянула ему перо.

Чернила застыли на нём, взирая чёрным оком, обещая освобождение от скандала и спасение его столь благородной репутации.

И не раздумывая, просто по инерции он поставил свои подписи на всех экземплярах бракоразводного документа и тех записей, что вела секретарь.

Капал воск, и его печать скрепляла только что подписанное; всё это происходило как в глупом сне. В котором он так часто видел свою мечту.

Идальго, не отдавая себе отчёта в происходящем, избавлялся от этой жуткой ситуации самым простым и логичным на его взгляд, образом.

Он не желал огласки в обществе.

Барон Бенуа де Клермон — дядя девушки, неимоверным усилием сдерживая вздох облегчения, развернул документы на столе в сторону той, о которой идальго грезил многими ночами. Голос мужчины звучал очень тихо:

— Ваша светлость, герцогиня, сделайте милость, подпишите.

И девушка, осторожно обмакнув перо в чернила, не скрывалась более за маской отчуждения. Слегка прикусив губку и обозначив тем совсем другие черты лица, она поставила свои росчерки. А после, в её руке оказалась печать рода герцога де Антрага'.

Воск принял её в свои расплавленные объятия. И действие, свершённое только что, уже не имело своей обратной силы, разведя этих людей в разные стороны на всю оставшуюся жизнь.

Так, каждый из них думал в тот момент.

Поднимая голову от стола, юная герцогиня натолкнулась взглядом на взор того, кто наблюдал всё это действие сидя.

— И всё мадам? Вот так просто вы перечеркнули чаяния и мечты того, кто ехал за вами, пересекая в бешеном галопе, верхом, две страны?

— Я мадемуазель, сеньор. Брак не был консумирован. Я невинна.

— Вы будто сжигаете мосты, ваша светлость. А что вы скажете тому, кто всё же возьмёт вас в супруги без единого су в кармане? Если появиться на свете такой отважный и благородный сеньор?

— Что не любя, меня похоронили заживо. А после, нарушив клятву, женились на другой. Сеньор, вы считаете, что в этом…?

Девушка головой кивнула на мешок с золотом, что замер на столе.

— … заключается счастье? У вас его много? Такого счастья?

Мужчина с непомерно большой головой и маленьким телом отрицательно махнул рукой. Он был задумчив.

— Не столько, сколько хотелось бы. Но я привык довольствоваться малым.

— Его всегда не хватает, поверьте. Умейте ценить жизнь. Сеньоры, у вас два часа, для того чтобы привести себя в порядок в гостевых покоях, отужинать и отбыть в Брюссель. Ваши лошади к тому времени будут ожидать. Всего доброго.

Она сделала шаг назад и вновь глянула в глаза бывшему уже супругу.

Как тогда во сне.

Вздохнула и будто стала ещё бледнее. Держа в руках свои экземпляры расписок, договоров и протокола бракоразводного процесса, покачнулась.

Но устояла.

Духота в кабинете душила.

Дядя, осторожно облокотил её свободную руку на свой локоть, а после вывел герцогиню в коридор.

Несостоявшийся супруг, вдруг переведя взгляд в нишу между колоннами с красиво уложенными портьерами и вуалями, что ложились фалдами у ковра на полу, затемнённую и преднамеренно не освещённую должным образом, увидал портрет. А вернее, изначально только раму, что привлекла его внимание. Он сделал это чтобы избежать косых взглядов своих спутников. Любитель искусства, мужчина медленно прошёл к нише.

Незаконченный. Наброски грифелем, в удивительной технике: — сохранённый и вставленный в дорогой багет. Подойдя, он замер оторопело.

Достойная сеньора восседала на нём, проникновенно смотря ему прямо в душу. Две юные девушки, еле сдерживая лукавые улыбки, прижались к бабушке. Он не отводил взгляда от той, что была ниже ростом и по всему было заметно, что она младше.

— Святые Ангелы, — шептали его губы.

— Спасите меня от самого себя.

— Спасение не в забвении, а в принятии правды. Она именно такова, мой друг, как вы и подумали. Я с сожалением хочу отметить: — вы совершили, наверное, самую огромную ошибку в своей жизни.