Глава 7

Ночь была душной, полной комарья и гнуса, и только ветерок с океана иногда разгонял это кусающее всех и вся племя. Они роем кружили, селясь на болотах, а в безветренную погоду досаждали жителям посёлка.

По израненной плетью спине текли грязные капельки пота. Шею и грудь можно было вытереть тряпкой. А вот спина… Она никак не заживала.

Помочь было некому.

Отверженная среди своих же молчаливых и суровых отверженных.

До сих пор, находясь в посёлке Сью, понимала, что помощи ждать не от кого. Её все обходили стороной. Голодная, всё меньше, она приносила с побережья находок. Силы были на пределе.

Каждая ночь напоминала ей о бесконечных страданиях, которые довелось ей пережить. Короткий сон оставлял после себя тревогу, не дающую покоя душе, напоминая о прошлом, которое было полно боли и терзаний. Её стоны пронзали тишину ночи, словно отголоски страданий, которые она пережила в жизни.

С каждым вздохом женщина пыталась заглушить боль, которая наваливалась на неё как очень тяжёлый груз. Она молилась за спасение, за исцеление своей души от тех тёмных сил, которые как ей казалось, преследовали её с самого раннего детства. Стоны были не только физическим проявлением боли, но и криком души, взывающей о помощи.

«— как же ты меня рано покинула, подруга».

Она всё чаще вспоминала матушку Фабьенн и их посиделки возле очага, над которым в котле варилась сытная похлёбка.

«— отчего же ты уснула той ночью… навсегда и оставила свою подругу»?

Мадам Сью проживала всю свою жизнь будто заново в своих видениях, и перед её глазами стояло счастливое личико молоденькой товарки, когда её сыночек делал первые шаги в маленькой комнатушке одного из притонов столицы. Они ютились в ней все вместе, в квартале наслаждений и томных вздохов.

Да.

То время ушло безвозвратно.

А вот нахлынув безудержной и порой такой беспощадной памятью, показывало вдруг: как подруга в слезах умоляет её помочь подбросить маленького спящего Шарля на крылечко домика в пригороде.

«— они бездетные, эта семья не бедствует, я следила за ними много дней, они воспитают его достойно, а я… я буду приезжать и любоваться. Издали».

Её горячечный шёпот убедил, да и с мальцом было всё сложнее с каждым днём. Ублажать клиентов, та ещё забота. Приходилось его прятать на чердаке, привязывая, как собачонку, верёвкой за ногу к стропилам. Он ел с мисочки с пола, пил водичку и боль в глазах его матери решила всё…

И они сидели в канаве практически до утра, а после, услышав плач ребёнка, продолжали внимать звукам открывающейся двери и громких возгласов прислуги в доме. Через четверть часа мальчонку занесли. Видно было, как хозяин отправил слугу на торговые ряды за молоком. Соседки хлынули в дом, дивясь на чудо.

А они пешком возвращались в Париж, и Фабьенн, рыдая от отчаяния, говорила, что через месяц обязательно заберёт сынишку обратно. Вот только скопит нужную сумму. Она рвала душу и себе, и Сью, веря, что лучшие времена наступят и она воссоединится со своим Шарлем.

Увидеть его она смогла только через полгода.

Мальчик был на удивление чистенько одетым и здоровым, но звал мамочкой совсем другую женщину…

И они действительно любовались издали, веря, что всё правильно сделали. Хоть кому-то из них удалось вырваться…

От спины шёл нехороший запах гниющего тела.

Она была одинокой и усталой, искавшей взглядом спасения от собственного отчаяния. Её сердце замирало, когда видела, как на берег в очередной раз сходит месье Дюссо в окружении своих верных псов, как его шлюпку затягивают на песчаный берег. Мокрый песок отчаянно скрипит, будто рассказывая каждый раз свою историю, а мужчина под крик голодных чаек не сводит с неё обозлённого взгляда.

Как будто она была проклятием, которое лежало на всём посёлке. Сью чувствовала себя пленницей собственной боли, безнадёжно погруженной в безмолвие и одиночество.

— Через три часа, чтобы сидела в лодке, тварь хренова. Залезь в море и отмокни в нём. А не то утоплю по дороге. Вонь стоит, вздохнуть нет силы.

Он кивнул незнакомцам, приехавшим с ним, и одни из них впился ей в плечо крепкими пальцами своей огромной руки.

— Нашлось, отродие беглое. Ведьмы лярвины. На цепь прикую, не дай божию, вновь сбегут. Сварю тебя живьём по частям в котле, если недоглядишь.

Заикаясь и задыхаясь, она не могла вымолвить слово.

Её действительно затолкали в прибрежную воду, солёная, она током прошлась по воспалённым ранам. Смолчала… побитой собакой, воя про себя, уединившись за прибрежными скалами, смывала под недобрым, ничего не выражающим взглядом незнакомца грязь, что годами копила. Он бросил ей огромный пук скомканных и обвязанных чем-то водорослей и отвернулся. Они карябали её тело, служа щёткой, но не это было главным сейчас:

«— нашлись девки в городе, господь услышал мои молитвы».

* * *

И всё же через две недели, уйдя вслед за крестьянской телегой, что везла сыры и вино из Бургундии на рынок, к нашему изумлению, шевалье вернулся не один. Оборванное и измождённое существо, оказавшееся в нашем доме, было тем самым Марком. Мальчиком из пекарни.

Изначально моё молчание было более чем красноречиво: — я не хотела чужих в доме.

Настороженно вели себя все.

И на удивление, только Клэр, быстро совладав с собой, уверенно взяла эту ситуацию в свои руки.

— Приведите себя в порядок юный месье.

Она будто не замечала, что мальца, прежде чем выгнать на улицу, знатно избили, и что он еле стоит на ногах. От него идёт аромат сточных канав, а одежду нужно бросить в топку. Вполне вероятно, она полна насекомых. Меня передёрнуло от отвращения.

— Через час я приму вас в кабинете на втором этаже. Нам очень нужен повар, но есть много условий, которые вы должны будете соблюдать.

Вначале мальчик промолчал, а затем раздалось его очень тихое и шепелявое.

— Благодарю, ваша милость.

И я вдруг почувствовала озноб оттого, что мне на секунду показалось, что у ребёнка сломана или сильно повреждена челюсть. Он сказал это, испытывая неимоверную боль. Мы встревоженно переглянулись с кормилицей, и её узкая ладонь с длинными пальчиками сжалась в кулачок.

— Вот и ладно, мадемуазель Мари, покажите месье Марку помывочную.

Голос Клэр был ровным и спокойным, мальчик не мог рассчитывать на её жалость.

Время шло уже к вечеру, и мы в полном сборе колдовали на большой кухне. Перемыв и перебрав шампиньоны, ожидала, когда они высохнут, на большом полотенце. В моих планах был жюльен с грудкой кролика и грибами. Масло грелось на плите, луком занималась кормилица. Я же, собираясь готовить соус, который в будущем назовут бешамель, просеяла нужное количество муки.

Именно так нам представлялись уют и безопасность всей нашей семьи. Во всём этом действии немалая роль отводилась горячей печи на кухне, её духовке со свежим хлебом внутри, нашим улыбкам и добрым взглядам.

Наверное, мы ничего уже не хотели для себя менять, и только призрачное имение в тёплом климате Прованса маячило передо мною далёким призраком мечты.

* * *

Он потерял сознание в кабинете, при разговоре с Клэр. Еле обмывшись и переодевшись, мальчик практически уже не стоял на ногах.

Все последующие дни наши заботы были только вокруг юного Марка, которому на вскидку было всего лет десять.

Он метался в горячке, просил не бить его больше. Слёзы текли по впалым щекам. Прилипшие тёмные волосики ко лбу, высокая температура и хриплое дыхание мне напоминали воспаление лёгких или бронхит.

Бульоны и свежее молоко мы вливали ему в рот по капле, вправив и зафиксировав челюсть в одном положении; не трогали её более, надеясь просто на трещину, ничего не зная о переломах. Всем этим занимался шевалье, он был ещё тот костоправ. Его переживания легко считывались, не было уже тех лучистых глаз и улыбки.

Он будто постарел в одночасье, и я его узнавала совсем другим для себя.

— Я нашёл его практически в отхожей яме в конце города.

— Кто его так?

— Он сказал, что дядя.

— Вы же понимаете, что если над ним «поработали» другие люди, то для нас это очень опасно. Как же всё становится непредсказуемым! Он болен и не выживет на улице. А мы не можем обогреть весь мир, шевалье!

— Но ведь даже если и так, если избили воры, то он пострадал, предупреждая нас об угрозе. Вы считаете… что вы подозреваете, ваша милость? Разве они могли внедрить своего человека в нашу семью таким вот способом? Но это слишком долгий путь… не зная, не будучи уверенными, найду я его в таком состоянии или нет, на совсем другом конце города?

Он горячился и был взволнован, порывист в желаниях доказать мне истину. Он вышел из комнаты, его шаги звучали по коридору… а затем вновь вернулся. Мужчина вдруг осознал, что допустил бестактность, не выслушав меня.

— Я не думаю в таком ключе, его страдания неподдельны, в этом весь трагизм ситуации! А что вас привело, шевалье, в этот район города? Вспомните, это очень важно.

— Я надеялся купить сыры прям с телеги, не доходя ещё до самой лавки. Окинул взглядом пустующую площадь, пекарня была закрыта. Давно, ещё до вашего приезда, Марк рассказывал о пожилой родственнице, что осталась у него после смерти матери, говорил, что захаживал к ней в гости, вот я и стал её искать в доме возле реки со спуском к воде из крупных плоских камней. Так, только мадам ничего не слышала о Марке уже долгое время, а на обратном пути я увидел его одежонку, а после обессиленного мальчика возле ямы с отходами. Он был голоден уже несколько дней и боялся возвращаться на рынок. Но и к пожилой родственнице не хотел идти, говоря, что та живёт в нужде и ей ни к чему нахлебник.

Задумчиво глядела на него, не пытаясь спорить и что-то доказывать, — так обескуражена была происходящим, не веря в случайности.

— Не берусь судить, понаблюдаем. Из дома ни ногой. Это приказ для всех, шевалье. Продукты нужно закупать только у людей, к которым мы уже привыкли. Это должно происходить под нашим с вами присмотром, только из оконца калитки наших ворот.

Через несколько недель подросток пошёл на поправку, сказался молодой организм. Он тихо разговаривал с нами за обеденным столом, а по сути, просто отвечая на вопросы, старался быть незаметным. Мне казалось, что я вижу сейчас себя в тот первый день, когда мы нашли в этих стенах приют.

Его выход в наше общество: — он, конечно же, смущён, и остался наивным ребёнком, который перенёс явное, сильное и не только физическое потрясение и, как следствие тяжёлую болезнь. Нужно было время. А ещё было видно, что он боится меня, будто чувствуя, что я отличаюсь от других людей.

Мы наблюдаем друг за другом. Осторожно. И этот факт в который раз убеждает меня, что не стоит торопиться со знакомствами извне. Моя исключительность будет видна сразу. Я задумчиво рассматриваю будто со стороны всех нас.

«— как долго мы сможем ещё так жить, как стать похожей на общество в целом, молчать и присматриваться»?

* * *

Ещё несколько дней, и ребёнок привыкает к нам, он подключился к работам на кухне, ловит каждое моё слово, задумывается над ним. Воспроизводит со светлой улыбкой то, к чему привык, стараясь меняться, как требует того обстановка. Я понимаю, что нет в том плохого, мальчик старается быть полезным и работящим. Его уже не настораживает моё поведение. Но будет ли себя вести так чужой, взрослый человек?

— Марк совершенно спокойно чувствует себя в доме, особенно среди привычных предметов. Ему нравится крутиться возле печи, заводить тесто и ставить запекать в духовой шкаф любое блюдо. Но на улицу он вовсе не выходит, я знаю это поведение, ты так всегда боялась воды. Хоть и смотрела на неё безотрывно, там в поселении.

Мадемуазель Клэр была довольна, что стала немного свободнее во времени: она всё больше погружалась в науки другого характера. Как я уже говорила: чтение захватило её с головой. Мы вечерами с ней наперебой зачитывались романами из библиотеки. А после засыпали в обнимку.

— Нужно всё организовать так, чтобы проезжающие мимо нашего дома крестьяне привозили как можно больше продуктов. Нам пока необходимо совсем затихнуть и не открывать ничего, кроме оконца в калитке. Месье Тибо уже примелькался, его все знают. Мы должны до конца месяца пребывать в полной изоляции от внешнего мира. Должны закупить больше мяса, молока, овощей и поместить всё это в ледник и в подвал. Скоро наступят холода, и крестьян будет всё меньше. Нужно сделать заготовки.

— Должны, должны…

Клэр, зевая, притянула меня к себе.

— Ни на минуту не умолкаешь, знаешь, я прочитала, что шпиль нашего собора совершенно необыкновенный. В нём четыреста сорок футов, всего на девять футов меньше, чем в большой египетской пирамиде! Его мастера чуть не умерли от восхищения, когда увидели деяния своих рук.

— Клэр, найдёшь в библиотеке книгу с гравюрами гербов благородных родов, будь то Франция или Испания, незамедлительно укажи мне на неё.

Но, мне кажется, она уже вовсе не слышала мою просьбу: её мерное дыхание шевелило мне локон, что выбился из-под чепчика.

* * *

— Возможно, мне только, кажется, ваша милость, но вот этот господин, он не живёт на этой улице. Я выучила уже их всех и примерно расселила по домам.

Девочка показала мне свои рисунки. Корявые, не спорю, но очень нужные для нас.

— Вот посмотрите: — мадам в синей юбке со шлейфом в руке и тёмными буклями под шляпкой с пером, она занимает первый этаж в доме напротив, господин с мопсом живёт в аккурат над ней, постукиванье его трости очень раздражаю даму, и она всегда смотрит ему вслед. Мне кажется, со злостью. Я уже изучила все их повадки. А этот-он новенький, каждый день бесцельно ходит возле фонтана, я думала, может, у него свидание с фрейлиной той благородной особы, что совсем пожилая и занимает весь этаж. Но нет. И мне кажется, что он каким-то образом, знаками, общается с нищим. Тронет поля шляпы, проведёт пальцами по манжете. Хочу отметить: очень важно наблюдать за улицей так, чтобы портьеры не двигались, потому как нищий часто смотрит на это окно. Он уже здесь давно и думаю, заметил линзы трубы, в солнечных лучах они, наверное, мерцают. Но ведь она может и просто так стоять в пустом доме, потому её так оставили, её не нужно убирать.

Девочка размышляла вслух, а думала о том: — что было бы с ней, продолжай она жить до сих пор с матерью в лачуге возле разрушенного монастыря.

«— как всё же хорошо, что есть крыша над головой и относительно безопасное существование, и как изменилась судьба многих людей благодаря тому моему решению в одну дождливую ночь».

— О ком ты говоришь, покажи?

— Вот, смотрите, высокий и совсем неловкий в этой одежде, будто с чужого плеча. Он сейчас обернётся.

Девочка подвинулась аккуратно и дала мне доступ к линзе.

— Святые угодники!

— Вот и я говорю… а если дом пустой, то почему наш мессир Тибо покупает столько много продуктов?

Повернувшись, за то время, что мы менялись с Мари у поста возле смотровой трубы, мужчина внимательно смотрел на ворота нашего дома, и я его сразу узнала. Боялась сдвинуться с места, будто он мог меня услышать.

Меня неслышно накрывала паника. Я не могла понять, какое безумие гонит этих людей вслед за нами.

— Как они нашли нас? Как? Скажи Мари? Кто знал об этом доме в Руане? Наверное, кто-то из близких людей к герцогской особе. Мадонна, помоги нам!

Тенью прошмыгнула и оказалась в стороне от окна, я боялась этих глаз. Казалось, они преследуют меня: в каком-то безумном состоянии, облокотилась на рабочий стол деда. Думала слетаю с катушек, потому как мне срочно захотелось увидеть вокруг себя надёжные стены глубокого подземелья.

— Мне кажется, они замышляют что-то недоброе.

Девочка была очень серьёзна, и мне необходимо было взять себя в руки. От решений головы, что склонилась сейчас в ужасе на мою грудь, зависело в данный момент очень многое.

А точнее будет сказать: от моего решения сейчас зависело всё.

— Как давно он ходит возле дома?

— Четыре дня.

Мари внимательно смотрела на свои каракули.

— Да. Правильно. И он только сегодня так внимательно осматривал первый этаж дома, а, в основном поднимая голову, следил, будто за облаками. Возможно, его внимание привлёк шпиль и колокол аббатства, но я считаю, что в других местах города на него открывается лучший вид.

— Мари, спасибо, тебя, верно всевышний нам послал. Мне нужно подумать, как же мне необходимо без паники всё разложить по полочкам.

Самоуверенность этих людей точно зависит от той среды, в которой они обитают: во дворце говорят иначе, чем на рынке, они, наверное, за это время изучили всё и понимают, что защитников в доме всего ничего. Они учились этому всю жизнь. Им невозможно было противостоять. У меня было такое чувство, что мы накануне вторжения; ночью в дом должны были проникнуть наши преследователи.

Дом однозначно выглядел неправдоподобно безжизненным. Если не знать о нём и не разыскивать беглянок, то это вовсе ничего не значит. Но…

Мы имеем нечто другое: — нас продолжают искать.