Глава 12

Мои мысли, подкрепляемые физической болью, в окружении множества незнакомых мужчин, которых я не позволяла себе рассматривать в упор, были настороженно хаотичны.

«— шумные, привычные, быть частью этого мира, к которому я, наверное, никогда не привыкну».

Именно эта мысль давила на меня сильнее всего. Чужая среди вроде как своих…

Не могла позволить себе быть уязвимой, ловила взгляд сестры, которая, не отпуская мою ладонь, невидимо для всех то сжимала её, то расслабляла, на манер бьющегося сердца. Она подавала знак. Боясь сказать лишнее, держалась.

«— мы под арестом»?

«— почему только кормилица замерла на нижней ступени, будто боясь сделать последний шаг, где все мои дамы»?

Страх и любопытство, я стала сторонним наблюдателем своего же существования. Бесконечные «почему» роем кружили в голове. Всё ещё доверясь сестре, не решаясь взглянуть в лицо тому, кто всю дорогу поддерживал ни давая возможности упасть с его «смирной кобылки», замерла. Весь жар будто прилил к лицу, слёзы были готовы сорваться и всё испортить.

«— почему это происходит с нами»?

Думала, чувствуя, как сердце стучит в унисон с невыносимо тревожным состоянием.

— Мадемуазель Рашель.

Не слышала его шагов, вздрогнула от голоса, привыкшего повелевать. Он склонился, его дыхание коснулось моей кожи, оставив за собой тепло и аромат мяты. В тишине этого многолюдного вечера его слова звучали как предупреждение, держащее в напряжении всё вокруг. Я чуть заметно отодвинулась назад, не веря своим чувствам. Повернулась, вновь превозмогая боль, и подняла лицо. Взгляд его глаз был настойчивым, полным тьмы и невысказанных мыслей, как будто он искал что-то, что я сама не могла найти в себе.

«— будто Дюссо, если не смотреть в глаза».

— Вы не должна бояться, моя юная герцогиня — произнёс он.

— Всё позади. Ваш дядюшка во всём разберётся, позвольте это сделать только ему.

В его интонации бархатом звучала уверенность, которая притягивала, как магнит. Но она же и пугала до одурения, если честно.

«— отчего же вы не разобрались, и ваш друг детства через несколько дней сложит голову на плахе, отчего позволили клевете…»?

Но.

В согласии я попыталась сделать реверанс. Чувствовала себя заплутавшей мышкой и бессильной жертвой, перед голодной Гретой. Хотелось стать хотя бы крысой и попытаться отросшими когтями дать отпор, но глотая внутри слёзы бессилия, шептала пересохшими губами.

— Да. Ваше Величество.

— Оставьте титулы, племянница, вы мне нравитесь прежней. Волнительной, настоящей и очень упрямой, как ваша покойная матушка. Я не буду вас «грузить», представляя всех этих господ, в таком состоянии вы всё равно не запомните их имён.

Мои щёки опалил румянец.

— Отужинаем в тесном семейном кругу.

Это был приказ.

Мужчина в чёрных одеждах, сопровождающий Клэр, попытался испариться. Он глянул на господ в красных плащах.

— Граф де Рошфор, вы останетесь, я хочу видеть свою подпись на приказе об аресте этих юных дам.

— Мадемуазель, вы позволите?

Мужчина, подошедший вдруг, не смея заглянуть в глаза, предложил плащ с чужого плеча. Позже мне представят его как лучшего друга… нашей семьи.

— Да. Конечно, месье.

Не понимала происходящего, смотря только на Клэр. Она кивнула молча и меня просто спеленали в чужие одежды, как дитя, а, затем аккуратно взяв на руки, понесли в дом.

* * *

«— о, Марк! И, конечно же, умница и трудяга мадам Марта с дочерями, моя благодарность не будет знать границ».

Нас встретили чистота и уют; а ещё тёплый свет длинных белых свечей в гостиной. Они были зажжены в канделябрах по-особенному. Так как любила Клэр. Для неё это было важно. Тени и полутона комфортного уюта окружали нас. Они совсем не подчёркивали высокие потолки помещения, которые мы не очень любили с ней.

Всё это напоминало тот свет, что лился в замке из узорных витражей. Фрукты на столе, чистая вода и охлаждённый лимонад с листиками мяты. Маленькие лёгкие канапе из тонких слоёв запечённого багета и паштета в нём из гусиной печени, практически предка фуа-гра с соусом из нежнейших лисичек, позволяли себя взять за аккуратные шпажки и утолить голод здесь и сейчас. Немногочисленные сопровождающие нашей процессии были удивлены, но последовали примеру дяди — барона. Блюдо опустело враз.

— Вас проводят господа в гостевые покои, это позволит освежиться и отдохнуть с дороги, возможно, решив многие вопросы для себя. Ужин будет подан через час.

Голосок Клэр звучал будто колокольчик. Но кровь вновь отхлынула от её щёк. Она была чрезмерна, бледна, пальчики перебирали чётки. Какая-то незримая связь была между ней и тем, кто стоял вновь возле неё, вдыхая воздух вокруг сестры. Коршун — он будто уже не мог по-другому. Граф де Рошфор. Почему мне кажется, что это имя даже произносить опасно? Оно у меня ассоциировалось со словом «палач».

* * *

Мы боялись с ней заговорить даже в её покоях. Мои же предпочли не открывать вовсе.

— Отчего беспорядок в гардеробной и дверь настежь? На тебя это не похоже. Клэр? Опять пить хочется, да что же это.

Жар окутывал меня.

— Обыск.

Её бледные губы еле выговорили это слово.

Баронесса Эстель Монгрени хлопотала вокруг меня в одеждах служанки. Девушка ловко пыталась освободить свою госпожу от одежд, в которых так спешно я покинула стены этого дома. Мне кажется, даже она была многословней в эти минуты, полные какого-то необъяснимого трагизма. Кисти её рук были такими, будто их много часов продержали в воде.

— Да что же произошло за это время?

— Там в гостевых покоях, в кабинете, который ты так тщательно продумала, как отделать, сейчас решается наша судьба.

— В чём дело? Где мадемуазель Жоэль?

Они молча смотрели на меня.

И тут у сестры, я думаю, начался откат. Её губы сотрясала мелкая дрожь. Слёз не было! Только одни сухие рыдания, уходившие куда-то вовнутрь её тельца. Их она пыталась сдерживать, схватившись вдруг за шею. Страх. В глазах был один только страх.

Наклонившись как можно ниже к моему уху, сделав знак баронессе дежурить возле входной двери, она безудержно шептала о произошедшем.

* * *

Как же мало для нас было этого часа!

Но в положенное время мы приветствовали своих гостей как положено в гостиной. На несколько тонов ярче сияли свечи. Я позволила себе занять сидячее положение.

Притупить боль помогли порошки сестры.

Его Величество, изволив принять ванну, задерживались. Но через четверть часа, его бодрые шаги в домашних гостевых туфлях раздались-таки по коридору. Шевалье, исполнявший роль мажордома, готов был уже объявить о прибытии столь важной персоны, но его прервал довольный голос.

— Оставьте, это милейший. Я и так знаю, что нахожусь в гостях. Как всё занятно устроено в этом доме. Хочу видеть, куда уходят стоки, а ещё, возможно, наступило время огласить, что ожидает нас на ужин.

Короля Луи сопровождал всё тот же юный паж, а ещё друг, мужчина неопределённого возраста, молодой, совсем не высокий, с очень серьёзным лицом и густыми тёмными волосами. Его представили нам как Клода де Рувруа, опять избегая упоминать титулы. Все остальные гости изволили откланяться.

Я полагаю, им просто дали понять про неуместность того, что они будут находиться в доме, в котором, как всем известно, проживают две молодые незамужние мадемуазели.

Надеюсь, наши опекуны, были довольны происходящим.

То, что их стало двое, я уже не сомневалась.

«— Pardonne-moi ce caprice d’enfant» *

Дядя — барон де Клермон, он, конечно же, всё понял и изобразил лукавую скуку на лице, собрав лучики вокруг глаз, наверное, думая, что тем похож на того, кто был изображён на портрете покойного короля Генриха.

Подобное же выражение лица скопировал шевалье Фредерик д' Латур. Марк невозмутимо прислуживал за столом. Маленькие пиалы с луковым супом и с шампиньонами, запечённые в духовом шкафу с сыром и специями, требовали особого внимания.

Холодная закуска таяла на глазах, обновили хрустальный кувшин с вином. На кухне томилось горячее и десерт.

Мой стакан с водой и тарелочка с омлетом и лёгким салатом привлекали излишнее внимание. Я вновь что-то подцепила с тарелочки и стараясь не делать лишних движений телом, которое просто упаковали горничные в корсет, положила в рот кусочек умело взбитого, а после запечённого яйца с молоком.

— … заметивший нетерпеливость своего повелителя при смене лошадей, он придумал подставлять сменную лошадь головой к крупу той, на которой скакало моё величество. Благодаря этому и несомненно мой ловкости я мгновенно перескакиваю с лошади на лошадь, даже не касаясь ногой земли, — всё действие происходит в один момент.

Королю явно нравилось рассказывать эту историю, он потребовал в своё время, чтобы свежего коня ему подавал всегда тот же самый паж. Так, Клод де Рувруа оказался в фаворе, а после стал герцогом. Это промелькнуло так, между прочим.

«— какие у него крупные руки и как изящно он ими управляет».

Из под припущенных ресниц я наблюдала за нашим новым дядей. Мне нравилось его лицо. И то, как он по-простому, непринуждённо вёл себя в нашем доме, верно считая его уже своим, затягивая всех присутствующих в разговор.

* * *

Последней каплей во всей этой истории, наверное, стало то, что в подсобном помещении, где хранилась всякая кухонная утварь, и был всегда жуткий порядок. Потому как главный повар в лице Марка, хоть и был молод, но любил всё находить на своих местах. И за это гонял пуще прежнего свой персонал.

Так вот, именно в этом помещении нашли талмуд духовно — назидательного содержания немецких просветителей, переведённый на французский язык: — «Божественное Откровение или Священное Писание». Назидательный, призывающий к борьбе с другими вероисповеданиями, он мгновенно сгорел в печи под тревожные взгляды верных людей.

«— не иначе как сёстры мадемуазель Жоэль постарались, только они и распределяли там всё по своим местам».

— В питьё им добавила большую дозу опиата, они на тюках соломы проспят до полудня следующего дня в домике для хранения угля. Их заперли на амбарный замок, закрыли крепко ставни. Охрану оставлять было опасно, слишком приметно это.

Произошедшее не умещалось в голове.

Был понятен страх сестры. Обложили нас по-крупному.

«— садовник, он будто ждал приезда важных господ, всё мёл и мёл, глядя на ворота».

* * *

— Отчего ваш каприз вдруг вылился в столь бешеную скачку, мадемуазель Рашель?

Раздумывая над судьбой садовника, сидящего сейчас в глубоком подполье, и о «верной камеристке», я с трудом выплывала в реальность.

— Это совсем личный вопрос, Ваше…

Он нахмурил брови, будто я была скрипка, взявшая совсем не ту ноту. Дирижёр был недоволен. Взгляд его был острым, как лезвие, и я чувствовала, как напряжение за столом нарастает, расползаясь по лицам «музыкантов», как мороз по стеклу.

«— Мадонна, верно до этого были всё тренировки. Все эти испанцы просто ангелы небесные по сравнению…».

— Неловко право, дядя. Повздорили мы с сестрой. Вот и имение готово к продаже. Но как поднять руку на святое. Дом, в котором мы родились с ней.

Он откинулся на спинку то ли удобного глубокого стула с подлокотниками, то ли жёсткого кресла. Крупные пальцы с перстнями сжали хрусталь бокала. Прищурил взор, ища ложь в моих словах.

«— куда вы столько пьёте вина, а величество? Оттого и желудком маетесь».

— Так и не продавайте.

Вроде пустая фраза и взгляд совсем лёгкий, и полуулыбка на чувственных губах. Отчего же тогда руки, порхавшие над столом, сейчас так напряжены? Лёгкость в манерах была обманчивой; за этой маской скрывались бурные мысли и нерешённые вопросы.

— Это невозможно. Все реконструкции, которые столь восхитили вас, сделаны на золото, что мой бывший супруг оставил на хранение сестре перед дальней дорогой. Как я поняла: — он с миссией отправился в Ватикан, а после их пути лежали в Мадрид. В кратчайшие сроки мы с сестрой должны восстановить его ценное наличие.

Месье Клод де Рувруа, отложив прибор, скопировал позу своего венценосного друга. Его явно интересовала эта история. Став герцогом, по воле друга, он возможно, подыскивал себе невесту, которая носила бы этот титул по праву рождения.

«— эта история не про меня, не собираюсь под венец в неполные семнадцать, чего глаза вылупил»?

— Супруг? Бывший?

— В родовом замке моей бабушки мы письменно расторгли договор о браке. Я вернула залоговую сумму. Гранд Франциск Энрикес де Сандовал был не против, он при свидетелях поставил свои подписи. Дядя — барон присутствовал при этом. Брак не был консумирован и освещён святой церковью, мы стали просто заложниками очень непростой ситуации и вышли из неё, надо сказать, с честью, как вполне цивилизованные люди. Именно поэтому я настаивала на продаже этого дома.

Больше я не вымолвила ни слова, скромно опустив голову.

«— сражайся, не молчи»!

Шептал мне разум.

«— ш-ш, девочка, дай всё остальное придумать им самим, ты и так сказала предостаточно, не позволяй им догадаться, кто скрывается за внешностью самой младшей из сестёр де Антрага»'.

И будто ступню задело чьё-то скользящее по полу тело.