Глава 13

За фасадом доброжелательности скрывались неловкость и тот факт, что мы с сестрой были очень неопытны в светских беседах. Я ловила на себе взгляды больших, слегка навыкат тёмно-карих глаз месье Клода де Рувруа. Казалось, его мозг просчитывал, какое приданное за условно-любимую племянницу-бесприданницу даст Его Величество. А ещё он явно наслаждался ситуацией, видя в нас неискушённых провинциальных простушек.

Отчего-то казалось, что эти зрелые мужчины сбрасывают со счетов тот факт, что девушки, застывшие в напряжении за столом, могут что-то чувствовать и переживать. Столкнувшиеся сегодня с множественными потрясениями, они точно с недоверием воспринимают всю эту ситуацию в целом, не желая притворства. Ощущались стёртые грани в нравах.

Взглядом старалась не отслеживать крупную ладонь правителя, что вдруг легла на спинку соседнего удобного стула, и, казалось, готова была перебраться на плечо друга.

Людовик чувствовал себя как дома и был весьма раскован. А я старалась не думать о том, какие отношения связывают этих мужчин. Боялась, что румянец смущения окрасит щёки.

Как разжиться уверенностью? И поверить в себя, казалось бы, в совершенно жуткой ситуации? Сестра была сдержана и будто ждала объяснений. Мне кажется, она с трудом держала себя в руках и готова была разрыдаться. Ситуация с обыском и арестом не разъяснялась. Его Величество не считал нужным это делать.

Как мы убедимся позже. Его правление было знаковым во многих вопросах. Вельможи с их заговорами и интригами именно в эти годы ощутили свою уязвимость.

Дядя — барон, будто, не замечая всего этого, спокойно отвечая на вопросы о реконструкции имения, никоем словом старался не конкретизировать в том моего участия.

Десерт был действительно бесподобен — нежный шоколадный мусс и ароматные сливки с малиной, уносили с собой все тревоги. Уют и тонкий аромат лилий, будто освобождённый умелым парфюмером от тяжести и томности витал еле уловимым флером, слегка касаясь сознания.

Я замечала ищущий взгляд Людовика, будто он пытался найти живой цветок в вазе, но не находил.

Мелькнула мысль, что нужно предупредить Клэр. Этот аромат, он весьма опасен для использования. Её умения выделять из многих эфирных масел то, что хочет её сознание нужно скрыть. Скрыть нужно многое.

Несмотря на сладкое угощение, мысли о рассказе Клэр не отпускали. Её страх парализовал и лишил чего-то главного. Письма, подложенные на полки в её гардеробной, содержали сведения, которые могли бы разрушить все наши судьбы.

Интрига вроде как закончилась, и «дядюшка Луи» довольный улыбается, но я не могла избавиться от чувства, что это всего лишь начало чего-то более зловещего.

Кукла в моей мастерской, созданная с намерением запечатлеть душу короля с тем, чтобы её затем погубить, вызывала у меня смесь страха и отторжения. Клэр утверждала, что в неё были вплетены волосы жертвы. Она и сейчас не спускала взора с прекрасных длинных натуральных кудрей Людовика.

Пыталась отвлечь себя, но каждая деталь рассказа сестры наводила на размышления. Кто сплёл загадочную паутину, затягивающую нас в свои сети? Можно ли сохранять и далее спокойствие, когда мир, о котором ты думал, что знаешь всё, с каждым днём начинает казаться чужим и пугающим?

Десертная ложечка застыла в воздухе, глаза неподвижно смотрели на идеальную композицию на тарелочке.

— Ваша светлость.

Голос месье де Рувруа был вкрадчивым, им он точно пытался найти ко мне подход. Наши глаза встретились.

В душе зияла пустота. Этот мужчина не находил в ней отклика, хотя верно старался. А далее в тишине за столом прозвучало то ли утверждение, то ли предложение от него:

— Усталость на вашем лице, герцогиня, даёт нам повод задуматься о том, что мы, возможно, должны откланяться в скором времени. Я надеюсь на возможность нанести новый визит в этот гостеприимный дом.

Он с тревогой и обожанием заглянул в глаза другу Луи, обещая возможно ему время, которое они проведут в более лучшей и интересной компании.

Венценосный «дядюшка» следил за выражением моего лица. В его взгляде таился загадочный вопрос, который заставлял меня чувствовать себя как на экзамене, где каждое слово, каждое движение могло быть оценено во вред.

Мне кажется, за всей этой ситуацией следила я сама, будто со стороны, прячась за дальнюю колонну с чудной лепниной возле высокого потолка.

Юная герцогиня пленительно улыбнулась, румянец смущения всё же коснулся её лица. Внутри у неё будто бушевали смешанные чувства — гордость и неуверенность, надежда и страх. Её душа надеялась на ответное чувство… Вера в себя помогала ей сохранять спокойствие. Внимание мужчины, сидящего напротив, ей явно не было безразлично.

После её старшая сестра попеняет ей, что та дала повод.

— Я буду ожидать визита. От вас, господа.

Смущённый юный голосок девушки, будто вишенка на торте, венчал всё это собрание.

Это был будто последний аккорд совсем невесёлой пьесы продолжительностью в безумно длинный день. Солнце, уже совсем опустилось за горизонт. Оно окрасило небо в мягкие пастельные тона, словно прощаясь с остатками света. Хотелось откинуть портьеры и насладиться этим видом.

В одиночестве.

Все события, которые пронеслись всё же мимо, оставили на душе жуткий налёт усталости и пустоты. Облегчение не приходило. Кажется, мир вокруг начал замедляться, словно прислушиваясь к финальным нотам.

Через две четверти часа мы с Клер были участницами трогательного прощания с вновь обретённым родственником.

А ещё примерно через час, в своих покоях, убедившись досконально, что дом опустел, заставив дядю проверить все комнаты и подсобные помещения в нём, задраив все возможные замки и запоры, я принимала решение о судьбе мадемуазель Жоэль и её сестёр. Мучительные вопросы не давали покоя, но видеть бывшую камеристку не хотелось.

«— завтра ранним утром младших сестёр развезут в разные монастыри, старшую в тюрьму Большого Шатле. Мадемуазель Жоэль попадёт туда по обвинению госпожи виконтессы в краже украшения. Этого будет достаточно для пожизненного заключения».

Жалости не было в душе. Страх за наше будущее сковал её на веки вечные.

— Рашель.

Шептала сестра.

— Эта ночь, она не принесёт нам покоя. Ты не помощница мне, но и без тебя мне не обойтись. Я сменю повязку тебе сейчас. Дам лекарство. А после мы удалимся на молитву к тому святому, что застыл огромным изображением в твоей мастерской. Там всё готово.

— Моя нога. Клэр. Бедро, оно болит всё сильнее. Мне нужно в постель. Завтра нас ждёт ранняя побудка.

Взгляд девушки был полон невысказанных слов.

— Это важно, сестра. Очень.

Под взглядами домочадцев мы действительно смиренно удалились в самую дальнюю комнату с антресолями. Отмытая, она имела будто свой первозданный вид. Окна располагались высоко, теперь я чётко понимала для чего это. Решётки на них и спущенная тёмная венецианская штора не давали возможности с улицы понять, что делается в зале.

Вот только керамический большой кувшин с широким горлом, напоминающий древнюю амфору, с растущим цветком в нём… Листья растения были сочными и тёмными. Он стоял не на своём месте.

Зажигая свечи, Клэр таинственно смотрела на меня, а после просто закрыла входную дверь на засов и аккуратно пробравшись по винтовой лестнице, пропала на антресолях.

Превозмогая боль, усевшись в старое кресло с вытертыми подлокотниками, ожидала. Откинула голову, смотрела на гобелен.

Губы шептали звуки молитвы, а пальцы разглаживали вытертое дерево.

Она спускалась, волоча что-то. Мне послышался странный звук.

Или я ошибаюсь? Звук металла.

А после молча, сестра умело зажигала камин, используя лежащие рядом дрова и уголь в специальном ведёрке. Крутилась как заведённая молча, исполняя будто свой план. Мне казалось порой, что она рухнет без сил в своём тёплом платье монашки. Было ощущение, что она обо всём позаботилась заранее. Тени метались по стенам.

Я молчала, дивясь, тому что августовской жаркой ночью, Клэр добавляет очень целеустремлённо весь запас топлива, что был в этой зале; ловко подбрасывая его в чёрный зев камина. Через некоторое время в ход пошёл торф. Запах стоял тот ещё. А она всё не останавливалась.

Прислушивалась к тому, что происходит в широкой каминной трубе; пламя занялось по полной и ночной ветерок, с силой тянул его из дома. В темноте на улице, думаю его не было видно.

Будто убедившись, что в трубе нет никого, долго прислушиваясь, понимая, что такую дымовую завесу никто не выдержит, девушка поманила меня в самое укромное место.

Это было дикостью, такие испытания. Но думаю, сестрица знала, что делает.

Схоронившись за лестницей и загородив нас старой ширмой, которую я никогда не видела здесь, боясь разговаривать, оглядываясь почему-то опять же на камин, а после запертые двери, сестра стала развязывать нарядную юбку, которая была на ней ещё днём, а ныне лежала на полу, изображая мешок.

Подойдя совсем близко, она прошептала, еле дыша.

— Рашель, мы богаты. Но это должно оставаться втайне. Для всех мы должны быть намного беднее церковных крыс. Я боюсь нового обыска. Гвардейцы кардинала были повсюду, вы вовремя появились в нашем дворе. Это необходимо спрятать, иначе нам не выжить.

Она осветила свечой, то, что находилось будто бы в мешке.

За старой попоной, в юбке, грудой лежали золотые монеты времён, наверное, ещё короля Франциска.

— Где ты это взяла?

— Наверху, когда прятала твои чертежи. Тахта и её валик в изголовье были полны сюрпризов. Там вообще куча хлама, нужно всё обыскать, ненужное сжечь.

— Клер, извини, что заставляю тебя это делать, но все мои чертежи и расчёты, их прямо сейчас сложить в камин.

Она устало кивнула и взглянула на камин. По её виску текла капелька пота. А после, скинув головной убор и верхнее платье, закрепив волосы просто в гульку, сделала несколько ходок туда и обратно. Вверх, вниз. Вверх, вниз.

Мои труды, работа многих месяцев, — они вспыхнули. Пламя будто только и ждало эти листы плотной бумаги.

* * *

Все последующие дни мы с сестрой были будто ужи на сковородке, ожидая чего угодно. Ночью во сне мы неслись галопом на лошадях в неизведанном направлении.

Но нас будто позабыли.

Все, кроме графа де Рошфор. Он приезжал и был очень корректен. Просил простить его за недоразумение и за все волнения. Несколько раз сопровождал в прогулке по маленькому саду. Обещая после окончания траура показать Люксембургский парк. Ловил осторожно взгляд виконтессы.

Клэр была смущена. Очень. Не зная, что делать дальше, боясь спровоцировать поощрение со своей стороны, она смущённо отводила глаза и краснела под его пылким взором. Кормилица и Мари не отходили от них ни на шаг. Дядя — барон, сжимая крепко губы, смотрел на всё это с высокого крыльца.

Я же, ругая себя за вспыльчивость и в который раз думая, что всё это был чей-то план, много времени проводила в постели.

Золотой запас мы перенесли частями. Вернее, это сделала Клэр. Под видом того, что самую последнюю комнату в коридоре левого крыла нужно всё же отремонтировать, она без устали разбирала её антресоли и найдя будто что-то очень необходимое несла в свои покои.

Под юбками девушки в сумочках монахинь в эти мгновения золото переезжало в нашу с ней купальню. Именно в ней мы устроили тайник, глубоко в полу. Надеюсь, никому в голову не придёт сдвигать ночную вазу со сливом с места. Потому как всё это сооружение было не закреплено и являлось обманом. Всегда можно сослаться на засор и ещё что-то. Но пользовались мы прообразом унитаза, что стоял в другой стороне уютной туалетной комнаты. Их было два. Они стояли на возвышениях и прятались за ширмами, интимные уголки благородных дам. Аккуратные мешочки гнездились под полом одного из них, нужно было ещё знать, в какой стороне от основного отверстия и как вообще сдвинуть всё это сооружение.

Все домочадцы пытались делать вид, что ничего не происходит. Что мы живём, как обычно. Но в воздухе витало что-то тревожное, неназванное простыми словами. За обеденным столом в особенной внутренней комнате, расположенной возле кухни на первом этаже, стояла привычная посуда в сервантах, но разговоры о погоде и новостях казались неестественными и натянутыми, как и улыбки на наших лицах.

Шевалье, как-то вернувшись с рынка в образе простого мастерового, был бледен. Нам казалось, будто жизнь покидает его. Мы помнили, как он, обычно возвращаясь из путешествий по городу, рассказывал истории, искажая совсем немного реальность, чтобы сделать её чуточку ярче. Теперь же, казалось, он был заключён в своём замкнутом пространстве, не желая или не в силах, разделить с нами свой внутренний мир.

Я вся забинтованная, с вправленным бедром, ожидая его в нашей общей комнате для обедов исключительно благодаря усилиям дяди-барона, была и то краше.

Измождённый, он отказался от обеда и смотрел в пустоту стеклянными глазами. А затем, будто решившись, разомкнул уста:

— Вы должны это знать. Мы не можем позволить себе иную жизнь. Затворничество, вот наш удел…

Отчаяние звучало в его голосе. Рассказ же по содержанию был просто ужасен. Возможно, где-то в Англии и страдал влюблённый в королеву Анну герцог Бекингем, а мушкетёры неслись в бешеном аллюре по стране, спасая свою королеву. Но мы знали другую действительность: — супруг королевы Анны, он продолжал бороться за свою абсолютную власть. Он делал это не переставая.

— Несколько рот солдат окружили эшафот, все боялись заговорщиков. Множество карет с аристократами, толпа горожан вокруг. Граф де Шале, одетый с иголочки, выходит из тюрьмы. Он идёт сквозь плотную толпу, сопровождаемый монахом-францисканцем. Его шаг твёрд, на красивом лице никаких эмоций. Священник шепчет ему какие-то утешительные слова. Время от времени граф подносит ко рту чётки, которые он держит в связанных руках. Он горячо их целует. Люди, собравшиеся в огромном количестве, смотрят на это с уважением и любопытством. Не каждый день знатному сеньору, близкому к самому королю, укорачивают рост за преступление, связанное с «оскорблением величества».

Анри де Талейран-Перигор медленно поднимается по ступенькам эшафота, смотрит на толпу, не говоря ни слова. Кажется, он сам удивлён судьбе, которая его ждёт. Он до последнего верит, что король отменит свой приказ. Ведь их любовь была нерушима.

Любовь? Я в изумлении пытаюсь прочитать между строк, то, о чём не принято говорить. Но шевалье смотрит мне прямо в глаза, не разрешая задать тот самый вопрос. Его рассказ продолжается.

— Однако тщетно. Бывшему фавориту Его Величества всего двадцать шесть лет, но держался он очень мужественно. Поверьте, я видел это. Подавив безумное чувство надежды, огромным усилием воли, граф вынимает из кармана маленькие часики и молитвенник, скорбно передаёт всё монаху. Потом он становится на колени перед плахой, чтобы прочесть последнюю молитву.

Толпа, тихо переговариваясь, вещает, что палача из Бастилии похитили заговорщики. Палач-любитель, бывший сапожник, отбывающий заключение за убийство жены, протягивает ему повязку, которую граф надевает на глаза. Затем он кладёт голову на плаху и просит отправить его на тот свет как можно быстрее. Мужчина широко расставляет ноги, высоко поднимает тяжёлый швейцарский меч и со всей силы опускает его на шею.

Голова на месте, а вот граф, корчась от невыносимой боли, падает на эшафот. Он задыхается. Но жизнь не покидает это тело. Четыре раза бывший сапожник опускает меч, но голова так и не отлетает. Казалось, этому не будет конца. Толпа в замешательстве. За что такое наказание?

В гробовой тишине было слышно, как несчастный призывает:

«— Мария, Матерь Божья!»

Видя беспомощность палача, монах подсказывает:

«— Положи его голову на плаху вновь».

Сапожник — палач повинуется, берёт уже бочарный топор и продолжает выполнять свою печальную работу. Ему требуется двадцать девять ударов, чтобы отделить голову от тела.

Эшафот, весь, залит кровью…

Дам, которые имели смелость приехать на это страшное действие, в бессознательном состоянии увозят кареты с Гревской площади.

Мы все молчим. В ужасе представляя содеянное. Король Луи был в обиде на фаворита? Кардинал Ришелье настолько опасается за свою жизнь? Для чего было разыграно это жуткое представление?

Клэр, опустив голову, держа её руками, глубоко дышит, борясь с тошнотой.

Мы все знаем ответы на эти вопросы, понимая, что не так себе представляли жизнь в столице. Не удалось, как говорится, затеряться в толпе.

Не удалось.

— Опала коснулась герцогини де Шеврёз, она приговорена к ссылке в Пуату и уехала в Лотарингию, королева Анна потеряла и без того шаткие хорошие отношения с супругом. Так говорят все. Герцогиня принимала участие в заговоре, значась в подругах и фрейлинах у королевы.

Они все смотрят на нас с Клэр. А мне не выносимо хочется всё бросить и исчезнуть из столицы.