Глава 15

Эти чувства возникали будто на ровном месте. И они были удивительными. Его восхищение было сродни тому, о котором Луи верно помнил ещё с подростковых лет. Оно возникло при первой встрече с его супругой, будущей королевой Анной. Ему тогда было всего четырнадцать лет, и подросток был очарован девочкой, что прибыла ко двору Франции из Испании.

Всё испортила королева-мать, потребовав чуть ли не прилюдной консумации брака от двух детей, после их венчания. Он пытался восстановить те ощущения. Мне так казалось. Пытался прожить их заново. В глазах его я читала тоску по ушедшему времени, по мгновениям, которые, казалось, навсегда ускользнули для него.

Мужчина искал романтики, и он будто на совсем короткий срок находил опору для своих ощущений в стенах нашего дома. Пытался понять себя и возможно, восстановить то самое, позабытое им чувство к своей молодой королеве.

Но лишь находил лекарство от меланхолии, которая всё чаще завладевала им с приходом осени и зимы.

Его забота о нас трогала.

Любимое занятие короля — охота приносила свои результаты и запасы оленины и дичи у нас в ледниках, неимоверно восхищали юного повара. Нас ожидали новые шедевры, конечно, в исполнении Марка и его помощников.

Гостевые покои стали личными для Его Величества. И он всё чаще оставался в них на долгое время.

Дядюшка Луи был ревнив и слышать не хотел о том, что испанец, бывший супруг, приедет с визитом в Париж. Однако, если таковое случится, переговоры он брался вести с ним лично, считая, что брак таких особ, как мы с сестрой, должен быть выгоден прежде всего королю.

Он будто этим разграничивал себя на два человека.

Дядюшка Луи находился сейчас с нами.

Его Величество, всегда хмурым уезжал в Лувр верхом.

Наши шахматные вечера и обсуждения визита благородного идальго, который якобы должен был провести в столице несколько дней, и в связи с чем забрать бракоразводные документы с юной герцогиней де Антрага' и причитающиеся ему золото, они лишь подливали масло в огонь мучительных сомнений.

Моменты, когда Луи вливался в наш маленький мир, не стараясь противостоять придворным интригам, были как глоток чистого воздуха для него.

Само наше существование и было той самой интригой, которую пытались разгадать слишком многие. На прогулках по пустынному зимнему парку Люксембургского дворца, куда нас с сестрой часто инкогнито отвозил экипаж с охраной, много раз я ловила себя на мысли, что наше присутствие в особняке де Антрага, становится сценой для чьих-то размышлений.

Лица редких прохожих, мелькающие мимо, — это как страницы из новых книг. Они полны историй, которые так и не будут нам рассказаны.

Ведь все мы живём в своей уникальной реальности, общаясь взглядами, речью и обменом энергии. И в этом удивительном потоке жизней мы создаём многослойную картину, полную самых настоящих загадок.

Я с удивлением осознавала, что, будучи настоящим эстетом, Луи любил на расстоянии. Он боялся «испачкать» эти отношения чем-то низменным.

Как я уже говорила: — дядя бывал у нас часто.

Я иногда видела, что он ведёт записи своих впечатлений от этих посещений.

Но ещё чаще сестра просила всё же найти покупателя на особняк наших предков. Этот дом, словно хранилище неприятных воспоминаний, затерялся в густом парке её молчаливого недоверия.

Но о продаже и речи не шло, если честно. Поняв, как интересно иметь дом со многими удобствами, все окружающие нас мужчины наслаждались благами цивилизации.

Во всей этой истории мы жили будто в мире противоречий: с одной стороны, тёплые вечера и целомудренное восхищение Его Величества, с другой — настойчивая реальность, которая окружала нас повсеместно.

Наш интерес к уединению, а также нежелание вести светскую жизнь, казалось, устраивал буквально всех. Слишком много времени отнимали вопросы ведения большого хозяйства; учёта податей от арендаторов и взаимоотношения с наёмными сотрудниками, с которых охрана глаз не спускала.

В обители, что осталась во Фландрии, матушкой-настоятельницей было налажено ткачество и кружево плетение. Дядя-барон, без устали находил выгодных поставщиков для этого производства, а также рынки сбыта для готовой продукции.

Настороженно приноравливаясь к визитам короля, к его желанию быть иногда возле нас с сестрой, мы не заметили, как пролетела осень и часть зимы.

Весьма трогательно прошло венчание нежной баронессы, что приехала с нами из Фландрии. Её милость Эстель Монгрени стала в одно мгновение вдруг графиней и уехала за довольным супругом, что не сводил с неё взора во время всего венчания, в его имение.

Время шло, и вместе с тем Клер надоели прогулки по нашему опустевшему саду с графом де Рошфор. Кормилица и Мари не отходили от тихо беседующей парочки ни на шаг.

Сестру же в графе раздражало буквально всё: — напыщенная фигура и манера в речи уничижительно отзываться буквально обо всех; властность, доминирующая и подавляющая, а ещё стойкий аромат резко пахнувшей свежей пропитки от кожи его перчаток.

Он же будто цели преследовал какие-то, настойчиво, раз в неделю оказывая ей знаки внимания.

— Каждым словом, он пытается натолкнуть меня на мысль о том, что мы имеем на дядюшку просто огромное влияние.

— И этим нужно пользоваться. Не так ли?

— Именно! Речь идёт о том, что нам просто жизненно важно быть представленными ко двору к началу весны. Что стране необходим наследник. Что королеве Анне нужны фрейлины, доверенные лица, и мы можем способствовать воссоединению короля и королевы. Что возможно, дядя уже ищет нечто другое и эскорт его матушки из юных и обольстительных дарований сможет так же очаровать его, как и ты дорогая.

— И что с того? Он ведь не перестанет притом быть нам «дядей». К чему нам становиться наперсницами королевы? Однако ты, дорогая, можешь в любой момент сказаться больной и отказать графу от встречи. Нет в том страха.

— Приличия могут это позволить мне сделать?

Она с тоской смотрела на узкие оконца своей лаборатории.

— А почему нет? Если он только не будет искать твоего общества в других местах. К слову нужно сказать, нам стало позволено наведываться в центр Сите. Думаю, тебя поразит своим убранством часовня Сент-Шапель. Сёстрам де Антрага' вменили в обязанность присутствовать на королевском богослужении один раз в четырнадцать дней. Верхний ярус часовни организован для высшей знати.

Но прежде мы осмотрим торговые места на мосту менял. Возможно подыщем что-то новое из гардероба для себя. Тебя не вдохновляют лавки торговцев?

Клэр безразлично пожала плечами. Её новая шубка — палантин из шкурок соболя, выделанных удивительным образом, подобранных и подкрашенных в один тон; сшитая по новым лекалам с шикарным капюшоном и пришивными широкими рукавами; была чудо как хороша. Такой не было ни у кого. Моя была скромнее в разы.

Меха мы выменяли у проезжающих мимо купцов на флакончики аромата, который точь-в-точь повторял сад из цветущих роз, благоухающий поутру на фоне аромата свежезаваренного кофе, ему вторил лёгкий аромат жасмина и бобов тонка. Они тогда будто обезумили, отдав нам меха и забрав с собой, всё, на что сестра смотрела с равнодушием.

«— пробы не удались», — шептала она.

— Послушай. Они удивительным образом предлагают свой товар, собравшись в одном месте на широком мосту. Две шеренги огромных заданий и между ними широченная улица. И всё это на мосту. Ювелиры, резчики по дереву и издатели новых книг. Лучшие изготовители чемоданов, сумок и кошельков, тончайшего нижнего белья и чулок, нарядов для дам и сапог для верховой езды. Там обосновались самые лучшие вышивальщицы и литейщики золотых пуговиц, банкиры и, конечно же, парфюмеры.

Взгляд Клэр застыл именно на этом слове.

— Парфюмеры?

* * *

Его Величество каждый раз загадочно вздыхая, целовал мне запястье, а после подойдя совсем близко, будто решался на что-то. Звал играть в шахматы. Аккуратно проводил пальцем в щеке. В его взгляде я читала немое восхищение. Тёмные глаза мужчины были, будто поддёрнуты слезой.

Я отвечала ему нежным молчанием, и в этом складывались мои страхи и надежды. Мы играли в шахматы; его пальцы плавно скользили по фигурам, как по нотам мелодии, которую я давно забыла. Он смеялся, когда я достигала успеха, и время от времени задерживал взгляд на таком хрупком и одновременно решительном противнике.

А после дядюшка садил меня к себе на колени, казалось, он дышал мною, когда зачитывал свои стихи, желая положить их на аккорды лютни. Он смотрел, как я покидаю нашу с сестрой купальню, осторожно касаясь влажных волос, вздыхая трогал нежный батист сорочки.

А мне нравилась весна в Париже. Когда первые цветы в парках и в лесах только пробивались сквозь ещё холодную землю, город, осторожно пробуя стряхнуть зимний сон, начинал превращаться в живую палитру.

Улицы наполнялись ароматами свежей выпечки из булочных. Цветами, которые местные рынки, закупая их в теплицах в пригороде, выставляли напоказ. Пешеходы и конные экипажи — окутанные первыми тёплыми солнечными лучами, спешили по артериям города, словно участники великого исторического спектакля.

В эти моменты сознание старалось не замечать того, что нельзя было скрыть этому огромному человеческому поселению. Я имею в виду другую сторону медали. Она, как всегда, присутствовала в жизни этого мира. Как, впрочем, и огромный спутник на ночном горизонте, к которому я уже привыкла.

Улочки давно уже не средневековой Франции, узкие и извивающиеся, придавали городу особый шарм, но за их романтической атмосферой скрывались менее приятные стороны. Грязь и стоки, текущие вдоль булыжников в Сену. Они стали неотъемлемой частью городского пейзажа. Запахи гнили и нечистот смешивались с ароматом свежего хлеба, выходящего из пекарен, создавая контраст, который сложно было игнорировать. Горожане научились обходить лужи и избегать ям, заполненных отходами, и это было истинным искусством в условиях постоянного потока людей и животных.

В самом сердце города, на рыночной площади, крытые навесы прятали от глаз покупателей пищевые продукты, порой вовсе не свежие. Товар, между тем, нередко оставлял следы загрязнения на всём, что его окружало. Бродячие животные, что искали остатки, лишь усугубляли ситуацию, едва ли добавляя атмосфере чистоты.

И всё же это был Париж. Многолюдный и развивающийся. Такой, как и все крупные города в Европе этого времени. Вряд ли из его жителей, кто понимал, что должно быть иначе. Им не дано было узнать, как будет когда-то в будущем, как, впрочем, и людям будущего не суждено будет понять, как, возможно, столько средств потратить, допустим на обустройство прекрасной часовни.

На протяжении пяти веков каждый король Франции считал своим долгом украсить Сент-Шапель. В результате часовня стала похожа на изумительные работы ларец. Красочная верхняя капелла, построенная без несущих стен: их заменили пятнадцать широких оконных проёмов, она манила к себе всё высшее общество. Её витражи, в которых можно было узреть всё Святое писание, заставили в восхищении замереть мадемуазель виконтессу.

Она готовилась каждый раз к этому. И каждый раз, стараясь не замечать графа, сопровождающего нас, изумлённо раскрывала глаза. И только после, опустив голову, девушка отдавалась молитве, больше ни на кого не обращая внимания.

Нам в спину раздавались шепотки, наши имена были на устах. Наши взгляды ловили молодые титулованные придворные. Казалось, дядюшка Луи проверял своих «племянниц» на прочность, не ведая того, что «madame destin»* устраивала для нас нечто подобное с самого нашего рождения.

Эти моменты в нашем тихом образе жизни, они будто стали связующим звеном между таким сложным прошлым, и я надеюсь радостным будущим, между теми, кто жаждал знакомства с нами, и кто вначале против воли став частью этой игры, стал находить в ней нечто прекрасное.

Мы с сестрой были вроде такими же, как все, но и совсем иными.

Это неосознанно понимало общество.

Другой покрой одежд, идеально в тачной рукав без лишних деталей и фалд и замена чрезмерного наличия драгоценностей и кружев на более удачное лекало и подбор тканей. Практически полное отсутствие декоративной косметики на лицах, но зато чёткий шлейф от чистого аромата королевской лилии, что плыл за нами неуловимой дымкой.

Две одинаковые подвески из удивительной чистоты бриллиантов в скромном декольте юной герцогини и её сёстры — это сводило с ума.

Я просила сестру. Но она по моим понятиям не представляла себя в чужом обществе без этого аромата. Он был словно защитным барьером для неё.

«— аромат денег и власти».

Так, она говорила когда-то.

Тайна окутывала нас и приглашения к общению, после каждого посещения молебна, стопкой лежали на рабочем столе в кабинете дядюшки Луи. Он читал их, предложив отписаться вежливой отговоркой на некоторые. Это делал месье герцог Клод де Рувруа. Дядюшка проверял написанное и после отправлял со слугой по назначению. Он был педантом в этих вопросах.

«— словно мы приманка в его планах, но для кого»?

Думала, собираясь в большой парк на прогулку. Плащи с капюшонами должны были скрыть нас от взглядов обывателей. Удобная обувь гарантировала долгое пешее путешествие. Сестра же, разработав сей план с прогулкой, хотела поведать мне о своих мыслях и тревогах без особых свидетелей.

Посещение огромной торговой улицы на мосту Менял впечатлило её несказанно.

* * *

Итак, она хотела жить и учиться. Но не в Париже.

— Это невозможно, Клэр. Он нас не отпустит, путь очень длинный, нас догонят, как только мы покинем Париж. Догонят и вернут. Мы проведём взаперти под арестом много дней и станет ещё хуже, чем сейчас. Давай закупим тебе всё, что ты захочешь, и тем самым улучшим твою лабораторию.

— Ты обещала, тёплое море и наш самый лучший в жизни рассвет. Рашель, я слушала рассказы мастера, что приехал из этого княжества, в лавке на мосту. Наш рассвет, он может случиться только в том месте.

— Нужно подождать, родная. Он остынет к нам. Уверяю. Ещё хотя бы год.

— Я заболею, и ему нельзя будет приезжать с визитами. У Франции нет наследника, министр посоветует ему быть осторожным, и тогда мы сбежим.

— Клэр!

— Надо всё обдумать. Мы купим себе маленький дом на испанский манер с внутренним двориком и заживём спокойно. Тайно. А ещё граф, он не найдёт нас. Рашель, я устала от Парижа, устала от этих взглядов, хочу спокойного тихого счастья и новых возможностей. Мне опротивел граф. Его усы и то как он подкручивает их, шмыгая носом. Всё вызывает омерзение.

— Единственный выход — это опала. Луи должен будет своим приказом нас изгнать из столицы. Наверное, мне нужно дать повод для его ревности.

— Рашель, это самое опасное, что ты могла придумать себе, поверь! Такие его решения всегда связаны с интригами. Но интриги всё чаще заканчиваются казнями. Всё больше аристократов, оказывается, на эшафоте.

Тихо переговариваясь, улыбаясь как, ни в чём не бывало мы брели по аллее. Вскоре нас развели в разные стороны бегущие дети-подростки и следящие за ними гувернёры. Вдали виднелся красивый фонтан, который заработал совершенно недавно, сбросив с себя усталость зимних дней. Мы были очарованы, забыв о том, что находимся в огромном городе.

Спустя несколько минут подошли совсем близко к фонтану; охрана, приблизившись и, не давая нам больше вести откровенные разговоры, выполняла чей-то неукоснительный приказ. О нас действительно заботились.

Вода же, совершая свой круговорот по скрытым трубам сооружения, резвилась на солнце, создавая радужные блики. Звуки падения капель смешивались со смехом, шагами и словами окружающих.

Какое-то время нам казалось, что мы одни в этом oasis.

— Ваша светлость.

Незнакомая женщина в тёмном, подойдя совсем близко, не будучи ранее представленной мне, попыталась что-то сказать. Гвардеец молча преградил путь незнакомке, буквально втиснувшись между нами. Всего на долю секунды мы с ней встретились взглядами. Узнавания не было, и я молчала, боясь быть неправильно понятой окружающими. А после и вовсе отвернулась от этой особы, подав знак, что мы готовы следовать к экипажу.

Этот случай, наверное, был последней каплей в череде невозможного для нас в этой жизни. Понимала, что просящих повлиять на Его Величество будет много, но жить вот так в тени нашего опекуна всю жизнь мне не представлялось возможным.

Летом нас с сестрой всё-таки представили королеве-матери. Это произошло непреднамеренно всё в том же саду, что раскинулся возле Люксембургского дворца.

Полная дама в тёмных одеждах, величественная, в сопровождении свиты выплыла вдруг из зарослей. Как оказалось, именно там, должен был быть возведён знаменитый итальянский фонтан-грот. Его будет украшать группа статуй, изображающих сцену, как кентавр застал Галатею в объятиях пастуха. Кругом шла голова от неожиданности и от мыслей, как отреагирует на всё это Его Величество. Поверит ли он в то, что мы не искали этой встречи?

Вперив взгляд в графа де Рошфор, дама, сверкая украшениями, проговорила что-то неодобрительное. Он, в свою очередь, отвесив низкий поклон, подметая пером своей шляпы аллею, проворчал что-то в ответ. В наборе фраз я услышала наши имена с сестрой и присела в реверансе, склонив голову.

Обратно мы ехали в экипаже молча, дав себе слово носа, не высовывать более из имения. В голове вдруг осела мысль, что встреча эта была кем-то очень хитро спланирована.

* * *

А спустя несколько недель мы со всеми домочадцами вдруг оказались в полном одиночестве. В которое вначале с трудом верили, ожидая знакомые звуки шагов в коридоре и крики конюшего во дворе. Тишина окутала дом, исчезла охрана и мы начали осознавать, как сильно зависели от всей этой ситуации в течение всего года. Будто напряжение спадало, освобождая мышцы.

Теперь прошедшие события казались частью другого мира, который внезапно закрыл свои двери для нас.

Как не странно исчез и граф де Рошфор. Радости мадемуазель Клэр не было предела. Удивительно, но жизнь в одиночестве открывала для нас новые горизонты. Мы начали находить радость в простых вещах: в чтении книг, в прогулках верхом на свежем воздухе.

— Рашель.

По выражению её глаз я поняла, что разговор будет сложным.

— Барон Бенуа де Клермон, уведомил меня, что начались подготовки к осаде Ла-Рошели. Его Величество заняты, охрана снята, так как каждый человек на счету.

Тишина. Мы, не спеша, кружим по нашему садику, наслаждаясь еле ощутимым холодком в воздухе.

«— они что, думают, что я огорчена и буду искать с ним встречи, в те часы, когда мы будем присутствовать на молебне королевской семьи»?

— В окружении его матушки появилась новая фрейлина. Ей всего пятнадцать лет, она внучка одной из главных фрейлин, и прекрасна как ангел. Мари де Отфор.

— Мы наконец-то свободны?

Мой шёпот ввёл её в шок.

— Ты понимаешь всю серьёзность произошедшего, Рашель? Барон уверен, что нас к Рождеству ожидает брак. Любой, который подвернётся для него. Так или иначе, но он продолжает оставаться нашим опекуном.

— Этого не будет.

Рассматривая то, как плетущаяся роза за очень короткое время перебросила свои плети через новое высокое ограждение, сказала фразу, от которой личико сестрёнки изменилось. Дрогнули её губки, а веки прикрыли фейерверк радости.

Сколь многому нас научил Париж.

— Самое время удалиться на молебен в нашу обитель. Мать-настоятельница заждалась нас, видимо. Мы уедем через сутки, сестра, завтра в это время мы будем уже в пути. Всеми забытые и несчастные — это важно. Главное — успеть это сделать быстрее, пока Его Величеству не вздумалось перемениться.