Глава 16

Время меланхолии подкрадывалось незаметно. Грусть, притаившись тенью за углом, окутывала тишину длинных и тёмных коридоров Лувра. Высокие потолки бывшей крепости, которую короли Франции приспособили для своего проживания, действовали на сознание, вызывая новый приступ тоски и паники.

Он с детства не любил великолепие этого строения, в котором проживали любовницы и фавориты его отца.

Порой maîtresse занимали соседние покои, вынашивая свои беременности. И матушка весь свой гнев вымещала именно на своём первенце, самозабвенно даря ему пощёчины за любую провинность. А после увозила и оставляла его на долгие месяцы в предместье Сен-Жермен. Будто наказывая этим своего неверного супруга.

Он рос там вместе со всеми детьми своего отца. Пока первая супруга батюшки — Маргарита де Валуа не вывезла Луи оттуда во время чумы. Вот кто заменил ему мать. Тоска сжимала сердце, поступки последних месяцев казались ему чередой чего-то очень важного, и вместе с тем они будто были специально придуманными кем-то.

Сквозь тихий шёпот ветра в каминной трубе раздавались отголоски несбывшихся мечтаний. В такие минуты приходили на память ускользнувшие моменты счастья, когда манил к себе неопределённости горизонт, а мечты были полны надежд и возможностей.

И хотя в сердце вновь завязывались узлами тоска, а их трудно было вот так сразу распутать, в меланхолии присутствовала и своя красота. Это было время размышлений, период, когда хотелось углубиться в прошлое. Светлые воспоминания смешивались с горькими мечтами, создавая нечто особенное — напоминание о том, что жизнь, во всей своей сложности, всё же прекрасна.

Пальцы перебирали записи в блокноте, сделанные им в особенно знаковые моменты.

Взгляд невинных голубых глаз Марии де Отфор не отпускавший до этого времени, вдруг подёрнулся туманной дымкой. В честь возлюбленной он устраивал празднества, прежде не любивший светское общество, он всё чаще оставался при дворе, забыв обо всём на свете.

Посвящая себя всего этим отношениям, он вдруг с неудовольствием стал подмечать в разговорах с девушкой лёгкую направленность в сторону обсуждений поступков и действий его преосвященства. Мария отпускала милые колкости в адрес первого министра кардинала Ришелье, которые подхватывали буквально всё вокруг. Она не покидала Люксембургский дворец, служа у его матушки, и на все лады, сетовала на то, что французы воюют с французами в Ла-Рошели.

Поездки к даме сердца участились, Луи не мог жить без её улыбки. Но он с каждым разом убеждался, что поведением Марии управляют извне.

На самом деле всё было не так просто. После религиозных войн Франция де-факто стала сложна в своей организации, в ней имелось государство в государстве. Французские протестанты — гугеноты, управлялись его королевской властью чисто номинально, а на самом деле обладали почти полным самоуправлением.

Получилось это из-за того, что Генрих IV — отец и первый Бурбон-король для примирения страны предпочёл издать Нантский эдикт, разбираться с которым пришлось уже ему — его сыну.

Меньше всего ему хотелось бы, чтобы дела амурные были связаны с политическими. Министр Ришелье тонко намекнул ему на этот факт, вспомнив вдруг об имении де Антрага' проданном в конце октября. Его купила самая приближённая фрейлина королевы-матери.

Взгляд вдруг остановился на шикарных в своём исполнении шахматных фигурах в рабочем кабинете. Он обещал заботиться и не сдержал своего слова. О тех, кого любя всем сердцем ещё полгода назад не отпускал от себя. О тех, кто принимал его таким, как он и хотел: — не стараясь управлять его привязанностями и использовать их для своей выгоды.

Особняк де Антрага' продан.

Тревога тихой поступью прокладывала дорожку в его сознании. Племянницы должны были рассчитаться с долгами. Но ему не докладывали о том, что испанцы посетили Париж. Он даже не узнавал у герцогини о сумме задолженности, решив всё доверить своему советнику. А ему вообще про эту семью последнее время никто не напоминал. Приняв его новую влюблённость за опалу для сестёр, которым в детстве пришлось перенести немало горя, придворные молчали.

Встретив свой взгляд в зеркале, Людовик вдруг ясно увидал в этом отражении свою матушку.

«— такой же, как она, бросала и уезжала, лишая его любви и уверенности в себе».

Мысли о подлости ударили в висок. Надеясь завтра увидеть юную герцогиню с сестрой на службе в часовне, он вроде как пытался отодвинуть от себя тревогу. Но та тихонько шептала ему, что девушка исчезла и её старшая сестра уже не волнует общество тем ароматом, который придворные искали у всех знаменитых парфюмеров столицы.

Ожидая для доклада графа де Рошфора, Людовик вновь и вновь перечитывал свои записи о тех временах, когда он восторгался грацией и умом Рашель и неискушённостью мадемуазели Клэр д' Люмьер.

На заданный же вопрос графу Он вдруг получил известие, что интересующие его дамы в конце августа, наверно, покинули имение.

— Что значит покинули имение? Наверно? Вы не уверены в том? Или они проживают на свои скудные средства в съёмных комнатах на окраине, и вы не хотите о том говорить?

— Ваше Величество. Нет!

Граф склонился в поклоне, грациозно шагнув одной ногой вперёд. В его руке застыла элегантная шляпа с пером, а пряжка туфли сверкнула самоцветом.

— Они исчезли. Герцогини нет в Париже. Их след затерялся во Фландрии, мы не смогли их найти. Замок продавал шевалье д' Латур, их поверенный. Проданы меха и дорогие книжные издания виконтессы. Коллекция ваз барона Бенуа Лантье, что занимал имение с разрешения королевы-матери до приезда герцогини. Его шикарная кровать и благовония. Благородные дамы действительно, как я понимаю были весьма стеснены в средствах, они не смогли содержать свою недвижимость в столице. Цены на топливо, в связи с военными действиями взлетели. Да и продуктовая корзина…

— Охрана, как они допустили это? Где были вы в это время?

Взгляд Его Величества остановился на пряжках графа.

«— только на это можно было бы прожить безбедно целую зиму».

— Охрана была снята согласно вашему приказу, сир. Все, кто так или иначе находился на службе, были мобилизованы в Ла-Рошель.

Мужчины смотрели в глаза друг другу, не понимая, что могло случиться практически три месяца назад с теми, кого было приказано охранять как зеницу ока.

— Их необходимо найти. Это приказ. Кто выкупил герцогский дом с садом?

— Мадам де Ла Флотт-Отрив статс-дама королевы-матери, бабушка мадемуазель Марии де Отфор, судьба которой для вас совсем не безразлична последнее время.

Он почувствовал, будто в сознании, которое он всегда мог контролировать, стали наслаиваться мысли; они создали жуткую неразбериху. Гнев готов был вырваться и вылиться в совершенно неправильные приказы.

«— … важно не то, что произошло, а то, как я на это отреагирую. Гнев может быть обычной эмоцией, но умение управлять им, вот истинное искусство. Луи переиграет кукловода, который в этот раз его явно опережал на несколько ходов».

— Племянницы должны вернуться в Париж. Повторяю, это приказ. Найдите их. Вспомните всё, что они говорили о местах, где могут проживать в изгнании. Подготовьте указ о том, что имение со всеми землями в пригороде, которое принадлежало казнённому нами графу де Люисье с сегодняшнего дня будет принадлежать госпоже герцогине де Антрага'. Виконтесса Клэр д' Люмьер становится богатой наследницей и за ней будет положена ежегодная сумма в новых золотых луидорах на содержание собственного дома и двора. И ещё…

Король смотрел в глаза потрясённому графу. Он подмечал всё, понимая, что белокурая, изящная бесприданница — виконтесса далеко не безразлична его визави и тот всё сделает чтобы найти её.

— Я хочу знать, что же произошло в те дни, когда все мои мысли были заняты взятием Ла-Рошели.

* * *

август 1627 года, имение де Антрага

Если за зданием кто и следил, то для них, наверное, тоже стало загадкой, куда в тот воскресный день все подевались. Ведь никто не мог видеть, как из бывшего главного входа мадам Марта выводила своих дочерей и просто служащих в этом достойном доме. Они спешили на службу. Как и все в городе.

Женщина вела за руку приехавшую, и ничего не понимающую, селянку невестку — супругу своего сводного брата, что была на сносях, и её сестру. Сгорбившись, последняя, волокла сумку на плече. Девушка была явно юродивой. Прохожие отводили от неё глаза, сжимая тихо пальцы в крест.

«— отведи всевышний, сглазит, как пить дать… ведьма горбатая».

Все перечисленные нами выше люди в начале своего путешествия молча вышли на задний двор великолепного особняка и вошли в большое хозяйственное строение, а после через маленькую дверцу в стене попали в парк соседнего нежилого дома. По заросшей тропинке, будто делая это не в первый раз, они гуськом крались в сторону проезжей части, к улочке, что простиралась вдоль Сены.

Выйдя из зарослей, они распределились как было условлено, неся пустые корзины. Жительницы пригорода явно спешили. Им нужно было успеть многое. Вот только та, что, склонившись к земле и неся на спине проклятие рода, всё хлюпала носом, прикрывая его застиранным платочком.

Господин барон же, погрузив нечто важное в экипаж, ранее уехал по делам своих арендаторов. Он так делал всегда и в этот день не вернулся к вечеру. Шевалье д' Латур и верный Тибо тенями скользили по пустым комнатам, вспоминая, как они жили одиноко в Руане.

Отстояв службу в часовне женщины, смешавшись с толпой, шли в сторону рынка. Там и вовсе затерявшись среди многочисленного населения, наняв экипаж и погрузив в него покупки; позволяя мадам в положении занять лучшее место в скромном транспортном средстве, пропуская при этом носильщиков, что несли своих господ в портшезах; устало раздавая поклоны; они всё же отъехали в нужном для них направлении. Таких экипажей было масса в столице. Они смешивались с конными мушкетёрами и гвардейцами, селянами, что на телегах везли свой урожай на рынок, носильщиками портшезов и просто пешеходами.

Воскресный день вступал в свои права. Многоголосая столица, проснувшись, помолившись ускоренно наполнялась звуками жизни. Кафедральные колокола напоминали о том, что в этой суете важно остановиться хотя бы на мгновение.

В парках раздавались смех и щебетание птиц, которые с нетерпением ждали солнечного дня. Ближе к обеду, когда золотистые лучи солнца, прокладывали свой путь сквозь листву, небольшой рынок начинал заполняться ароматами полуденной выпечки и прочей снеди. Торговцы приветствовали покупателей, и каждый мог найти что-то особенное, что согревало душу.

Никто и не заметил, как несколько часов спустя из средневековых ворот выехал небольшой конный отряд, что сопровождал самый обыкновенный рыдван с плотно зашторенными окнами.

Ворота неплохо сохранившиеся, увенчанные четырьмя башнями, и имеющие дополнительные опускные решётки, которые защищали их вместе с подъёмным мостом и вырубленным в скале рвом, таких экипажей за день пропускали самое разнообразное количество.

Служивым не было возможности запомнить их все. Да и не к чему это было.

* * *

Мы с замиранием сердца играли свои роли. Молотый чёрный перец в платочке, его, скрепя сердцем, пожертвовал на дело сердобольный Марк. Перец доводил мой нос до изнеможения.

Я чихала на службе, не переставая и, в конце концов, покинула её вместе с Готье. А после, не торопясь, идя среди толпы, ловя косые взгляды и шмыгая красными носами, мы всё же достигли условленного места и тайком залезли в крытую телегу, стоящую на улице.

Как вначале разбрелись, а после добрались остальные, стало известно позже.

Телега тронулась и покатила через весь город к постоялому двору. Готье, как мог, старался облегчить мне тряску. Я замирала в заботливых объятиях мужчины, называя его дядей. Примерно через час, телега замерла-таки во дворе гостиничного строения возле старенького на первый взгляд рыдвана. В памяти встало наше самое первое путешествие с сестрой. Переваливаясь, с «горбом на спине» я вывалилась из своего транспортного средства и оказалась в объятиях совсем «беременной» сестры. Готье подсадил меня и запер за нами двери экипажа.

— Рашель, наконец-то. Я уже сто раз пожалела, что согласилась на этот план.

Поцелуй Клэр обжёг мне висок.

— Гобелен с тем святым?

— Да здесь он. Что будет-то с ним!

— Ох и умаялась я с этой ношей.

— Выезжаем.

Тот путь в памяти обозначился встревоженным дыханием и тихими улыбками сестры и кормилицы. Мадемуазель Мари и мадам Марта с дочерями сидели буквально друг на друге. Теснота в экипаже была невозможной. Мы набились в него, понимая, что привлечём слишком много внимания, если будет много конных сопровождающих.

Спешили. Стараясь больший отрезок пути проехать при свете дня.

Не останавливались, пережёвывая снедь на ходу, стремились попасть в небольшой полуразрушенный замок в не известном заросшем окончательно лесопарке. Где природа постепенно отвоёвывала свою территорию. Вдоль каменных стен вились ветви деревьев, а яркие цветы, находя трещины в древнем камне, словно стремились напомнить, что жизнь продолжается даже в самых неожиданных местах.

Именно там, согласно договорённости, нас ожидал дядя-барон.