Глава 20

Я с трудом играла роль герцогини де Антрага весь этот день, чувствуя нечто лишнее в своём сознании. Ощущала, что меня словно изгоняют из этого тела, лишая чего-то очень важного и безвозвратно ускользающего. Ведь мы часто не осознаём, что теряем это в процессе нашей беспечной повседневности.

Оно становилось словно гранью сна и яви, когда тень другого существа старалась заполнить каждую мою мысль и эмоцию. Я пыталась сопротивляться, но его помыслы становились всё сильнее, они накатывали, как неумолимые волны, становясь уже просто приказами.

В маленьком мутном зеркале в келье я видела своё отражение, вот оно напротив меня — красивое, и такое чуждое.

«— соберись, ты сможешь»!

Я сжимала кулаки, пытаясь найти опору, но каждый вздох, прижимал будто гнётом к земле, и я не понимала, что я должна суметь.

Становилась просто зрителем вопрошая.

«— что… тебе нужно, кто ты»?

Не подавая для всех виду, кричала в изворотливую тишину сознания, при этом складывая в подземелье золото на полку, помогая сестре.

Бредя в тоннеле, ощущая подъём воды…

«— … вернуть контроль над своим сердцем и разумом, вернуть»!

Шептала, пробираясь в келью и слыша голоса близких, сидящих возле камина в зале.

Казалось, вернуть контроль невозможно. Зубы неконтролируемо выбивали дробь. Лишь тень себя, я — та, что стремясь к неизведанному, совсем забыла о том, что истинная ценность скрыта от человечества навсегда.

— Клэр, мне кажется, вода была слишком холодной в последний раз.

— Она прибывает, ты заметила? Мы всё успели вовремя.

— Меня знобит.

Она удивлённо глянула.

— На болоте было в разы холоднее.

— Я погреюсь возле источника. Рано утром в дорогу. Расскажи, что делать всем, особенно Марку, пусть он возвращается в селение и собирает всех наших.

Говорила, а сама наблюдала происходящее будто со стороны. Осознавала действительность и в то же время нет. Словно была призраком в собственном мире, голос звучал ровно и спокойно, но в душе бушевал океан эмоций.

«… собственный мир»?

В сознании раздался смешок.

Видела, как лицо сестры менялось, как заботливо она собирала меня в купальню, и всё же понимала: это всего лишь отражение в зеркале.

Внутри возникала неопределённая тоска, грозящая перейти в огромное чувство утраты, словно где-то далеко могло произойти то, чего уже не вернуть.

В парилке, оставив всего несколько открытых отдушин, пыталась согреться, расположившись возле самого источника. Расстелив на пологе простынь, впитывая тепло от прогретого камня, уплывала в небытие.

Вокруг, невидимо шепча, струились горячие потоки воздуха, нежно обнимая тело и разум. Каждое мгновение наполняло душу покоем, растворяя в себе заботы. Мягкий свет от свечи в каменной нише, проникнувший сквозь дымку, создавал игру теней, сменяющуюся с бескрайним завораживающим ритмом, подобно дыханию самой земли.

Забылась в этом невидимом пространстве, где время и место теряли свою силу. Перед внутренним взором возникали картины далёких мест: зеленеющие холмы, горные вершины, встречающие облака, и безмолвные озёра, отражающие небесные просторы; всадник, что, c трудом спешившись, помогал тяжело раненному мужчине, удержаться в седле.

Подъехав к реке, они собирались перебраться через неё вброд. Я отчётливо видела туго натянутый течением канат, обросший за прошедшие годы водорослями и тиной. Огромный раскидистый дуб и заросли ивы возле воды. Вот конь под раненым всадником с опаской входит в холодную быстротекущую реку, под уздцы его уверенно ведёт плотно скроенный судьбой незнакомец…

Я будто соколом парю под облаками, старясь сфокусироваться на происходящем.

И узнаю!

Готье!

Дядя!

Они ранены.

Задыхаюсь в неимоверном напряжении. В груди растёт огромный ком, который, если взорвётся, то, наверное, безумным криком боли заполонит всё вокруг.

Вода реки поднимается всё выше и достаёт тому, кто тянет за собой животное уже практически до плеч. Одна его рука пропустила канат под мышку как опору, ведь через несколько шагов ему приходится просто плыть, доверившись судьбе.

Течение мощное, оно перекатами шумит в ушах, а вода, подобно живому существу, пытается вырвать и лишить всего.

Конь, которого мужчина тянет за собой. Сумерки. А следом ещё один пловец с двумя животными.

Вконец обессиленный всадник на первом животном, он вот, вот рухнет в потоки воды: — этот кадр мне доставляет огромную боль. И я хочу, чтобы эта боль коснулась…

Кого?

Не знаю! Но её должны слышать все!

Готье старается спасти брата и себя. Кажется, глаза мужчин полны чего-то невероятного: — надежды и, возможно, веры в чудо, ведь канат через реку дождался их. Мне хватает возможности видеть всё это, и я кричу. Кричу, что есть сил, а затем камнем падаю, стремясь только к ним.

«— помогите же кто-нибудь»!

Не достигая земли взмываю вновь к облакам, стараясь придать сил тем, кто так нуждается в том. Отдаю всю себя! От боли в груди кричу и, мне кажется, капельки моей крови разлетаются в воздухе.

Следующим уже будет не крик. Нет.

Это будет хрип отчаяния.

Но на мой зов отзываются: — их ответные крики слышны в сознании. И вот над долиной, рекой и старинным замком во Фландрии парит уже не один сокол, крылья неизвестно откуда взявшихся птиц, будто рассекают вечернюю мглу, они взмывают в бескрайние небеса, изгоняя предзакатные тени.

Далеко внизу, борющиеся со стихией люди замерли, затаив дыхание, впитывая этот момент. Подняв голову, они отслеживают соколиную стаю, что не оставляет их ни на секунду, и это будто придаёт им силы для борьбы.

Каждое их движение, несмотря на неуверенность перед сильным течением, становится более правильным. Конь самым удивительным образом находит вдруг дно под копытами. А птицы, парящие в вышине, они словно вестники судьбы, несут в своих крыльях надежду.

С каждым мгновением маленький отряд приближается к противоположному берегу. Старинное строение начинает теряться в пламени заката, доносится звон колоколов из часовни.

«— получилось»!

Как же хочется прижаться к тому, кто раскинул когда-то объятия для нас с сестрой и защитил от всего мира.

«— барон, я здесь»!

Но я теряю их из поля зрения, обессиленных, лежащих на берегу, сокрытых густыми зарослями от всех на свете.

Боль в горле становится всё ощутимей, она кровью саднит, каждое глотание превращается в пытку. С удивлением чувствую чьи-то прикосновения. Будто огромный пёс зализывает мои раны. Его шершавый язык, прикасаясь, приносит только облегчение.

Он призывно скулит, желая обратить моё внимание на себя.

«— … двуликая, я не ошибся в тебе», — слышу в сознании.

«— … кто, кто ты»?

Тишина. И взгляд животного, он не приносит мне покоя, наоборот, тревога заполняет всё сущее. Он мчится, оглядываясь на меня, ища поддержки. Огромный волк, стая не отстаёт от него. Ветер, пронизывающий лес, уносит с собой шёпот древних деревьев, словно они обеспокоены нашей судьбой. Серебристая луна освещает путь, отражаясь в глазах животного. Каждый взмах его мощных лап может стать решающим.

Вой стаи, эхом раздаётся среди еловых вершин.

Он обернулся в последний раз, взгляд, сотканный из одного только доверия расправил будто мои крылья. Я не могу свернуть, ведь путь, который он выберет, станет нашим общим, пересекая границы возможного. И снова жуткий вой, леденящий мою кровь.

Ему будто нет конца.

Спешащий в Венаск, по уже знакомой нам дороге отряд, настигает того, кто галопом несётся впереди, они пытаются защитить его. Но упрямый жеребец графа, слыша вой волчьей стаи, познав вдруг ужас паники, он уже неуправляем. Его глаз налит кровью, и всадник будто обречён.

Конь, словно по чьей-то указке, свернув вдруг с дороги, точно одержимый, мчится по тёмному лесу. Сердце всадника колотится в такт бешеному ритму копыт, страх слепит разум.

Она слышит этот стук. Он звучит набатом в её сознании. Зовёт жаждой ощущений.

Сквозь мрак проносятся деревья, напоминающие стражей безмолвного царства, охраняющие тайны, скрытые от людей. Вихрь безумства затмевает сознание, и мужчина ощущает всё: — по лицу его хлещут ветви деревьев как плети, которыми он не раз мучил своих пленниц, это не просто гонка, это борьба за жизнь. В его ушах всё громче раздаётся волчий вой и стоны пленных, проданных им в рабство, они словно предвестники неминуемой гибели.

Словно живая трясина, лес затягивает их в свои объятия, полные чудовищных теней. Жеребец, чувствуя приближающуюся опасность, вдруг останавливается, и всё вокруг замирает.

Огромная тень скользит по ветвям елей.

Я вижу всё это глазами волчицы, которая в прыжке пытается вцепиться в артерию мужчине, что бьётся на шее, толкая кровь. Она знает про неё всё и понимает, что это конец.

Это знаю и я.

И всё же это не Я.

Это та часть меня, что так долго молчала. С того самого момента, когда я заткнула ей рот, там на болотах. Все эти годы она становилась другой, учась и совершенствуясь.

Я назову её Месть,

Которой в сладость жертвы кровь…

В тени закатных зорь,

Она прошепчет тихим ветром приговор…

Сомкнув в преддверие уста, во лжи укроет наши страхи.

Доверив звёздам искорку судьбы.

По камням пола побежит зловещей тенью, играя с пламенем чужой свечи…

Напоминанием о горьком затихнет жертвы смех,

В глазах прекрасной девы увидев— мщенья яркий свет.

* * *

Конь, оставшись без седока, вдруг сорвавшись без устали, сквозь кусты зарослей, понесётся. Спасаясь от неминуемого, он побежит на запах человеческого жилья. Но его будто забыв и не преследует никто. Наверное, у зловещих ночных животных была только одна цель. Та, что лежит сейчас на земле, истекая кровью, она толчками вытекает из артерии: он, вперив же невидящий взгляд в тёмное небо, никогда уже не поднимет руку на слабого и беззащитного.

И снова вой тянется в поднебесье, но уже другой. Победа. Он будил жителей графства, заставляя склонять колени перед католическими крестами. Побуждая матерей, верящих в слухи, бежать к люлькам с малыми детьми.

Из сумки же что крепилась к седлу его скакуна, выпало нечто, и я с ужасом читала название книги, которая, наверное, должна была решить наши с сестрой судьбы.

«Молот ведьм», написанный приором, доминиканским инквизитором Генрихом Крамером.

«— испанская инквизиция».

Это словосочетание пробудило меня ото сна.

Спешно приняв на себя воды горячего источника, твердя себе без устали, что это всего лишь сон, спешила в основное строение. Столкнувшись на выходе с Марком, сказала, что выезжаем ночью.

— Не берите с собой рыдван, оставьте его для отвода глаз возле дома. Распределитесь разумно по два всадника на лошадь. Те, что тянули экипаж, — они послушны, если их поводья будет тянуть за собой другой всадник. Мадам Марта и её дочь, как раз к такой езде привыкли. Верхом лучше будет для всех. Налегке. Оставьте лишнее. Ждём вас через три часа. Если не объявитесь у забора, то уедем без вас.

Парень в ступоре смотрел на мои губы. Я же впихивала ему в руки мешочек с серебром и свои механические часы в виде яйца с цепью, что крепила всегда к поясу.

— Соберись, ну же. Беги! Возьми вот это.

Ему в руки скользнуло два золотых. Целое состояние.

— А волки в лесу!

— Ш-ш.

Прислонила его голову к своему лбу. Сверлила взглядом, старясь внушить:

— Не мне тебя учить. Будь мужчиной, вспомни пережитое нами в Руане. Ты в ответе за свою команду. Волки, они не тронут.

Это сказала не я…

Или всё же я?

— Если не успеете с нами, то всё равно сейчас же уезжайте. Расправы ожидают всех приезжих. Схоронитесь в Авиньоне, скройте женщин. Купите маленький домик на окраине, я после найду вас.

* * *

— Почему именно этой ночью, Рашель?

— Боюсь, что и ночью будет поздно, если наших схватят прям сейчас; они выдадут нас, не выдержав пыток. Не нужно было Марка посылать. Не нужно.

Услышав последние мои слова, Клэр, ускорилась, она ястребом металась по нашей келье, собирая вещи и запасы так, как было нужно только ей. Быстро перебирала украшения, её руки мелькали, а губы шептали:

— Расскажи подробнее. Расскажи мне всё.

— Это был только сон. Но мёртвое лицо графа Лоренсо де Оливарес, он гостил в замке во Фландрии перед самым нашим отъездом, это лицо стоит у меня перед глазами, и я ничего не могу с этим поделать. Его глаза были открыты…

Не скрывая подробности сюжета, я шептала ей о своём видении. Не признала только тот факт, что будто сама воплотилась в сокола и что волчица та не совсем дикой была. Домыслы, это всё мои домыслы. Такового не может быть.

— Рашель, это знак. Ведь если жеребец, графа прибудет в поселение Венаске без всадника… О! Все святые! Что же случилось в тот вечер с дядей?

Её мысли метались перебарывая логическое мышление.

— Разве же граф был инквизитором, что мы просмотрели и не учли? Клэр? Тот вечер, Господи! Если верить этому сну, то в те сутки, как мы выехали из Парижа! Боюсь подумать о том, что барону с братом Готье пришлось в заброшенном замке принять неравный бой. В голове столько мыслей. И главная из них: — нужно торопиться.

— Покойный граф Лоренсо, он точно мог стать охотником за ведьмами, это вероятно случилось под влиянием многих факторов. А если нет, то откуда у него в заплечной сумке та книга? Осталось совсем немного времени, собирайся.

Я наблюдала за ней с недоумением: как она могла оставаться такой сосредоточенной в этой жуткой обстановке? Каждый предмет, тщательно отобранный, неукоснительно попадал в заплечную сумку: смена блуз, женские принадлежности, совсем непритязательная на первый взгляд подушечка с начинкой, туда она сложила огранённые самоцветы, я ничему уже не удивлялась. Туго набитые монетами мешочки изо льна. Несколько ожерелий она надела на себя, шнурки с нанизанными украшениями опускались до самого её пупка. Она забинтовала для поддержки широким лоскутом льна грудь. Надела несколько батистовых блуз, безрукавку и плотный мужской дуплет с длиной баской, в которую были вшиты монеты.

Мне предстояло такое же облачение. Нищенское детство давало о себе знать. Это жадность или нечто большее? Сложно сказать, но бедности мы боялись с ней до жути. Мы теряли всё наше благородство от мысли, что можем вновь оказаться за чертой. Все наши арендаторы остались будто в другом измерении. Мы могли надеяться только на себя. За нами были люди, которые верой служили нам уже несколько лет. И потому мелочей в нашем деле не было. Туго сплетённые косы были пришиты к спинам, они крепились плотной нитью к безрукавкам. Мы спешили.

Я всё больше понимала, что мы точно готовимся не просто к очередному побегу, мы должны были исчезнуть…

«— из Франции».

Эта мысль была, будто подсказана мне кем-то.

«— навсегда»?

«— как такое возможно»?

«— я обещала Готье, задержаться в Грасе».

На эти вопросы для меня у подсказчика не было ответа, и, облачившись, в конце концов, я спешила в общий зал, желая увидеть глаза тех, кто доверился нам.

Голос сестры, произнёсший заветное слово:

— Время.

Он был напряжён и звучал как-то уж больно торжественно.

* * *

Полночь, она нас не могла остановить.

Мы закрывали всё, что можно было запереть на тот ключ, что крючком мелькал в руках у сестры. Стреноженные лошади были освобождены от пут и ждали нас под сёдлами. Мари и кормилица были в мужских одеждах, мессир Жиль по-деловому собран; он неслышно застыл возле калитки, что вела наружу; прислушивался. Молодой месяц освещал наши лица. Мне слышался крик сокола вдали. Он будто вселял надежду, что всё будет хорошо.

Отворив запоры и освободив узкую щель между широко выложенными серыми камнями забора и калиткой, мы выпустили в начале гвардейца. Жиль пропал в темноте, на удивление ловко тенью скользнув среди кустов. Спустя несколько минут, а они показались нам просто вечностью, мы наконец-то услышали условный сигнал. Будто филин кричал в ночи. Можно было выходить. Я переглянулся с сестрой, и в её глазах прочитала ту же смесь ожидания и напряжения, что и в собственном сердце. На мгновение всё вокруг остановилось, и лишь звук нашего дыхания нарушал тишину.

Сделав шаг к выходу, я вдруг замерла, меня будто обдало жаром. Он поднялся с ног. Пот выступил испариной на висках, а пальцы ладоней стали просто ледяными. В мозг спиралью ввернулась жуткая боль и шёпот, что ехать по той самой дороге: — тракту, что пролегал между деревьев вишен и черешни нельзя. Перед глазами мелькали всадники. Чужаки. Они искали кого-то. Слышался лай собак.

— Клер! Сестра. Стойте, все.

Люди обернулись на мой призыв.

— Лесом пойдём.

— Как?

— Ещё не знаю.

Провела ладонью по лбу задыхаясь.

— Нужно забрать всех, кто стоит снаружи обратно за изгородь.

— Карл, эти звуки, ты также можешь. Кликни месье Жиля.

Они верили мне, как себе. И вновь кричал филин, вселяя тревогу в сознание. Лес вокруг казался живым, он будто наступал на нас, желая проникнуть за ограду. В дерево калитки раздался условный стук. Они на месте.

А через несколько минут передо мной выросла фигура конюшего Жереми.

— Ваша светлость, вы в порядке?

— В порядке. Кто это у вас на руках? Ребёнок — он чужой… откуда вы его взяли, мессир Жереми?

Недовольство нахлынуло. А ещё отголоски паники, я явно их ощутила. Хотелось отдать приказ отнести ребёнка туда, откуда они его принесли.

— Внучка месье Антуана — Каролин. Госпожа, он не вернулся из своей конторки. Мы не могли девочку с братом оставить без присмотра. Матушка её представилась много лет назад при родах. Старик — еврей, опасался многого, он говорил: — им с сыном весь город задолжал, так или иначе. А тут, как только конь без всадника явился в центр городка, а потом подоспела стража, сопровождающая в пути какого-то графа, все будто обезумили. Говорят, они привезли его тело, полностью обескровленное. Ведьмы, волки оборотни-кровопийцы: — только об этом и слышно вокруг. Молоко горчит, куры перестали нестись, вода из колодца тухлым накануне пахла. Месье Антуан оттуда воду набирал, нёс её в конторку. И главное, его не было на исповеди уже как несколько воскресных служб. Население вместе с падре, все будто с ума сошли. Месье Антуана и его сына взяли под стражу. Он предупреждал, что так и будет, просил за детей малых. Показал тайник свой, просил забрать всё его содержимое и потратить на внуков.

— Внуков? Их двое?

Я в шоке смотрела на девочку лет четырёх.

Двор пополнялся людьми. Атлас, увидев меня, всхрапнул от радости. Старшая дочь мадам Марты вела за руку мальчика немногим старше малышки Каролин.

— Ваша светлость, это же дети, не желайте им зла. Их ищут, нас ищут. Мы появились, и всё пошло не так в городке. В панике покидали дом, как только стемнело, через луг бежали, а после вот Марка встретили по пути.

— Тихо! Я не против детей!

Хотела в отчаянии схватиться руками за голову. Безысходность накрыла, как непроходимый туман, лишая способности мыслить чётко. Всё происходящее вокруг казалось абсурдным: знакомые лица подёрнулись дымкой тумана. Звуки, вокруг были только звуки.

— Колокола, отчего такой звон в городке?

— Казнь, я думаю, на центральной площади. Либо костёр, либо осиновый кол в сердце для ведьмака и его сына.

— Над кем? Казнь?

— Над теми, с кем это сейчас выгодно сделать. Выгодно для всех. А затем они начнут грабить дом ни в чём не повинного престарелого месье Антуана и искать его внуков, чтобы бросить в костёр. Ведь он был, наверное, тем самым волком-оборотнем, что помогал ведьме охотиться на инквизитора. А на постой у него остановились, как пить дать, его приспешники.

Клэр была зла. В памяти, наверное, сейчас была её горькая участь у позорного столба и ожидание…

— Но это же полный абсурд!

Мой голос дрожал. Стоило ли сбегать из Парижа, чтобы столкнуться с таким мракобесием. Было обидно, что я всего этого не учла несколько дней назад. Очень.

— Мне нужно время. Ждите.

Развернувшись, пошла к основному строению, мысли не давали покоя. Нужно было выбираться, перед глазами стояла давно нехоженая тропа в лесу, по которой бежала волчица со своей стаей. Если история с графом, правда, значит, и всё остальное далеко не простой сон.

«— как нам выбраться отсюда, господи, нас столько много, ещё и дети малые испуганные молчат, а если реветь начнут»?

— Рашель, ты куда?

— Открой дом, Клэр.

— Нет. Сама говорила: — возвращаться нельзя.

— Должен быть ещё один выход. Должен. Я видела его во сне. Отчего же стены забора такие толстые везде, будто крепостные. Высокие. Местные найдут нас, понимаешь. Собаки приведут их по следу тех, кто только что прибыл. Начнётся осада, и тогда нас уже ничто не спасёт. Они позовут подмогу из Авиньона и своей столицы. Налицо вооружённый конфликт племянниц короля и церкви. Нас просто «сольют» папе как неугодных. Господи. Надо уходить.

Клэр задумчиво слушала меня.

— Сольют… Хорошо, пошли. Я думала это часть колодца высохшего, что возле стены стоит, воды там будто нет. Её слышно сбоку глубоко в стене. Абсурд, как ты говоришь. Вниз ведут ступени и ещё есть устройство, если его поднять, то вода затопит всё вокруг. Я так думаю.

— Ты была там?

— Залезала в первый день, как прибыли, было интересно. Я заметила в стене арку тёмную и вроде как дверь.

— А кони?

— Пройдут, если их вести под уздцы.

Показав это на первый взгляд совершенно бесполезное сооружение мужчинам, мы ждали. Понадобилось примерно две четверти часа для того, чтобы мессир Жереми разобрался со всем этим. Он действительно открыл дополнительный выход, что спрятан был в сооружении, похожем на старый, заброшенный колодец, примостившийся в стене.

Раскидистое деревце скрывало это всё своим стволом и ветками, оно будто вросло в камень ограды и за все эти годы стало стражем тайны ещё одного выхода из этого укреплённого поста.

В тишине, стараясь производить, как меньше звуков, надеясь на то, что все люди этого городка сейчас наблюдают за мучениями того, кто своими займами помогал им в голодные времена, мы выбирались, ведя аккуратно по ступеням животных.

Проход вёл в своеобразную пещеру за крепостной стеной, в ней был завал из камней, вот он вёл, как говорится, за кордон. Его нужно было разобрать, на это ушло ещё время. Ночь подходила к концу. Как только первая лошадь, смогла преодолеть препятствие, мы перестали разбирать камни. Уходя последней, слышала, как вода заполняла двор всего имения.

Закрывая за собой очередную дверь, высокую и узкую, плотно прилегающую к основной конструкции, думала, что это навсегда. Мне казалось, что дверь сложена из пород дерева, близких по строению к сибирской лиственнице. Время не оставило на ней свой след. Тёмное дерево было гладким и тяжёлым, будто его сделали из монолита.

Не знаю, как долго вода могла держаться во дворе, насколько она поднимется и зайдёт ли в жилое помещение. Теперь понятно было, почему сделаны помосты в кельи в основном здании. Вода смоет все следы пребывания здесь людей. Занесёт двор тонким слоем земли и песка. Местные не рискнут сунуться, даже если, забравшись на крепостную стену, попробуют всё же проникнуть вовнутрь. Подмечая, как все ведут себя, была благодарна конюху, он ловко управлялся с животными, тихо отдавая им команды, помогая Марку и мессиру Жилю. Благодарность тихой волной согревала сознание. Не подвели.

Заложив плотно камнями, вход, ожидали, того, что небо вот-вот посветлеет. Уставшие мы наконец-то, отгибая высокие кустарники, что срослись ещё одной стеной вокруг имения, выбрались в лес.

— Рашель смотри камни под ногами совсем влажные стали, я боюсь, что вода скоро проникнет сюда и станет ручьём, который зальёт всё возле этого холма.

— Возможно.

— Когда это прекратится?

— Не знаю, Клэр. Думаю, когда вода достигнет определённого защитного механизма, её доступ в имение прекратится. Шлюз под давлением воды закроется. Здесь всё продумано, я смотрю. Легенды легендами, а люди поработали в этом укромном уголочке, стараясь защитить то, что веками принадлежало именно им. Местные боятся сюда соваться, вода течёт не в том направлении, груда камней стоит без окон. Вот и распространяют слухи про ведьм и оборотней.

Мы двигались лесной тропою в неизвестном направлении, интуитивно я вела людей на восток, туда, откуда поднималось солнце; дети спали на руках у мужчин; животных вели под уздцы по очереди, всё дальше удаляясь от графства Венессен.

На очередном привале Марк прошептал мне, что месье Антуан так и советовал: — вначале идти на восток.

— Пробираясь горными тропами, мы должны выйти на основную дорогу. Она ведёт в порт Марсель.

— Спасибо, Марк.

«— порт, сама судьба нас привела к нему, будто намекая, что нужно оставить эту страну».