Глава 7

Свет свечи колеблется. Он будто откровение моих размышлений в этой чужой комнате, что также неожиданно вырвалось из воскового плена то ли сна, то ли беспамятства.

Полумрак. Старинная конструкция кровати в арке стены.

Шёпот разговоров, страхи чужого предательства и тени прошлого, о которых уже никто не вспомнит. Как и о нас через несколько веков.

Да что там веков…

Столик удивительной работы, установленный так, чтобы я его увидела сразу. Он настоящее произведение искусства. Его эмаль нежного зелёного оттенка словно окутывает мебель лёгкостью весеннего утра, вызывая ассоциации с пробуждающейся природой. Каждый штрих кропотливо выполнен мастером, который с любовью, вложил в работу свою душу.

На поверхности стола изображены колибри с потрясающим оперением, переливающимся яркими оттенками, которые притягивают взор, словно радуга после дождя.

Вогнутые ножки придают изделию элегантность и изящество. Ваза муранского стекла. Только Клэр могла такую выбрать из всего того пыльного хлама, что был наставлен в дальней комнате левого крыла здания из гранита и назывался удивительным словом collection.

Воплощение изящества.

Будто большой, очень полный бутон необычного белого тюльпана на прозрачной зелени ножке, которую обвивает грациозно змея. Её серые кольца будто лоснятся и ложатся основанием всего изделия. Как ловко это подчёркивает свет от единственной свечи и невесомое золото инкрустации вазы. Сердце замирает. Совсем непрозрачная головка животного тянется к вершине замершего в своём великолепии цветка из особого стекла.

Взгляд восторгается именно этой деталью.

Гретта.

Моя Гретта.

Чем-то чужеродным смотрится в этой невероятной гармонии, цветок огромной лилии, что отражением ложится в зеркало. Бело-жёлтый, с загнутыми жирными лепестками на короткой ножке, он наверно, является символом абсолютной власти Бурбонов в этой стране. В окружении нежных, совсем повядших васильков; они совсем опустили цветики, лилия торжествовала.

Мощно-сладкий запах с нотами воска, зелени и тяжёлыми медовыми нюансами, на мой взгляд, разил наповал. Из — за него ещё несколько часов и васильки можно будет выкинуть.

«— всё это явно было выращено в королевской оранжерее, цветок василька, он есть на гербе де Антрага»'.

— Вот и я думаю, зачем он его принёс?

Голос Клэр тот же, но другой. Будто завораживающий своей новой силой.

— Я услышала по твоему дыханию, Рашель, что ты пришла в себя. После этого случая на дороге, когда я безумно испугалась, увидев твою кровь. Когда поняла, что не уберегла самое дорогое… мне кажется, я даже слышу, как шумит твоя кровь в венах, как стучит сердце.

— Душа моя, откуда это?

— Королева-мать пожаловала великодушно из зимнего сада Люксембургского дворца. Месье Дюпон, он жалует нас теперь своим вниманием. Обещал помочь нанять новый штат прислуги, в декабре это ой как сложно сделать. Я совсем на его взгляд, растерялась в столице и нуждаюсь в его дружеской опеке. Он просто требует слушать только его в столь деликатном вопросе. Незаменимый наш…

Сколько умной иронии в её словах. Девочка моя. На сколько дней я её покинула? Но мысль, что бежала сломя голову, вырвалась в тихую фразу:

— Это предупреждение. От Неё.

— Вот как?

— Клэр, пожалуйста, вынеси лилию из комнаты, но оставь васильки. Только воду нужно сменить, попроси мадемуазель Жоэль. Аромат. Мне дурно от него.

— Аромат власти и денег, разве от этого может стать дурно? Разве можно насладиться им сполна? Его всегда мало.

— Что с тобой? Где ты? Отчего ты так зло шутишь?

Протянула здоровую руку, ища по кровати говорившую. Будто тенью она метнулась к столику. И снова голос идёт из-за спины. Тишина. Девушка не подходит ко мне. Стало вдруг страшно и тоскливо. Я упустила что-то за эти дни.

— Будто потеряла часть души и найти не могу. Господи, помоги мне! Клэр, где ты? Вернись. Оставь эту лилию, ну её.

Это вырвалось в отчаянии, я тонула во мраке неизведанного. Ледяные пальцы тревоги сжимали сердце.

И она услышала. Поняла.

— Я нуждаюсь в тебе, сестра. Где ты? Что случилось с тобой? Ты разочарована нашим решением? Мы уедем из Парижа, из этого дома, как только я окрепну.

Шорох её платья… и родная, с самых первых дней в этом мире, приблизившись вдруг присев возле кровати на пол, разложив юбки вокруг, испытующе заглянула мне в глаза. Что-то изменилось в ней незримо.

— Ты полюбишь меня такой?

Совершенно не колеблясь, я твёрдо произнесла заветное:

— Да. Конечно, люблю, любила и всегда буду любить. И не задам не единого вопроса, буду ждать сколько нужно, и ты сама мне расскажешь обо всём. Я верю тебе, любовь моя, как себе. Он приезжал? Он посмел коснуться тебя? Обидел этой своей испанской докучливостью?

— Кто?

— Маркиз!

— Ш-ш, сестрёнка. Дело не в нём.

Её прохладная рука коснулась моей. Что-то не так, я будто на горках, то вниз, то вверх.

— Клэр, ты застыла совсем от волнения, приляг возле меня, согрейся, как прежде, и расскажи мне о том, что было с вами, пока я пыталась бороться с опиатом, болью, жаром и беспамятством.

Скинув домашнее платье, совсем босая на паркете пола совсем чужого дома.

— Ты простынешь…

Она отрицательно сдвинула локоны, качнув головой.

— Нет. Жарко.

Оставшись в сорочке для сна, девушка прилегла рядом. А после, будто обвивая меня прохладой своих рук, совсем залезла ко мне под одеяло.

Я прижалась к ней и совсем на микрон секунды энергетически ощутила рядом ту, что покоилось с начала осени рядом с бабулей в склепе. Их энергия с сестрой будто очень переменчиво сплелась воедино и стала одним целым.

Во всём вдруг вышла на первый план порода и родовитость, ушла простоватая и для всех хорошая, беззащитная девочка Клэр, будто детство покинуло её навсегда, оставляя место для взрослой расчётливости и удивительной замедленной грации.

«— Гретта? Этого не может быть, последствие наркоза должно быть, а ещё эта ваза…».

* * *

— Она подумала, что наша тихоня, баронесса Монгрени — это я и знатно перепугала девушку. Шептала угрозы и шла на неё, зло ощерившись. Вцепилась в запястье. Хорошо рядом были мессир Тибо и тот гвардеец, все величают его Жиль. Нахожу его без возраста и без имени рода. Он будто ветер, сам по себе…

— Клэр, не отвлекайся. Вот можешь ты сразу, в одно мгновение обо всём говорить. Ты согрелась?

— У нас целая ночь впереди, я всё, конечно же, тебе расскажу. Рашель, я согрелась.

Девушка прижалась сильнее, нечаянно задев повязку. Плечо полоснула болью.

— Мадонна. Тихо… Клэр, оно ещё болит.

— Кровь, её аромат я будто слышу его. Рана ещё полностью не зажила. Так вот, они заперли товарку матушки Фабьенн в клеть для сухой снеди. Мне кажется, в ней давно ничего не хранили. Дом поражает тем, как вели в нём хозяйство. Его не вели вовсе, везде мрак, грязь и затхлость. Многие дорогие ткани из-за того, что были не стираны годами, рассыпаются в руках в прах. Насекомых тьма на кухне. Только несколько покоев более-менее чисты, но мы всё исправим.

Я отдала сегодня приказ. Завтра начнут разбирать огромную кровать посреди гостиной. Барон Бенуа Лантье в ней принимал именитых гостей всегда. Это сейчас в «тренде» как ты иногда выражалась. Мадам де Рамбуйе, она маркиза, ввела на это моду. Парадные кровати, вот как о них говорят.

— А что же мадам Сью? Мне неинтересны эти светские истории.

Её дыхание прервалось.

Сестра под одеялом, замерла в напряжении. И я всё поняла. Клэр не могла поступить иначе. Все те унижения на берегу океана, годы жизни в рыбацком посёлке. Эта женщина — Сью, она слишком о многом знала, видела и сама участвовала в издевательствах над девочками. Я не смотрела на лицо сестры, разглядывала вазу на столе, мне кажется, оставшиеся в одиночестве васильки стали оживать, в душе застыло ожидание и надежда.

— Смотри они, будто повеселели. Клэр. Эта лилия, королевская: — она скоро завянет?

— Возможно, завтра утром, Рашель. Посмотрим. А может быть, и вовсе сегодня ночью.

А дальше её тихий голос поведал мне обо всём. Нам было времени мало до утра.

Оказывается, двери старинного особняка де Антрага' не закрывались все эти дни. Вначале они впускали господ мушкетёров короля с представителями полиции. Затем повадились гвардейцы кардинала. Все они допрашивали слуг погибшего барона, нашего дядю и всех, кто был с нами в пути. Эта участь не миновала и представительниц слабого пола.

Господа офицеры не сводили пронзительных глаз с дам, оказывая знаки внимания. Дивясь их хрупкости и совершенной нежности, а ещё небывалой для города скромности. Считая всех нас родственницами, делали предположения. И не только их…

— Наш дядя, барон получил предложение от нескольких семей.

— Предложения? Для чего они?

— О возможностях ухаживать за мадемуазель баронессой Монгрени. Малышка Мари покорила сердце виконта де Этье.

— Она ещё совсем дитя! Ей ещё и четырнадцати нет. Да сколько дней прошло-то? Отчего всё так изменилось? Кто эти все люди?

— Посланники полиции и короля или кардинала. Ещё был нарочный от Её Высочества принцессы Конде. Она просит нанести ей визит, как только закончится наш траур.

— Просит или приказывает?

Сестра с безразличием пожала плечами. Я ожидала другого, ведь она восторженно совсем недавно мечтала написать портрет возлюбленной покойного короля.

— А ещё благородный идальго, де Сандовал, он приезжал, справлялся о твоём состоянии. Несколько раз. Хотел видеть и просить о…

— О чём?

— Сохранить о нём в воспоминаниях самое лучшее.

— Значит, он покинул Париж?

— Думаю, что да.

— Хоть одна новость приятно легла для слуха.

— Но он оставил для тебя сундук, обтянутый кожей, и вот этот ключ от него, я не смотрела, не открывала. Хотела это сделать вместе с тобой Рашель.

* * *

Они меняли всё в доме. Переборов слабость, оказавшись на ногах буквально через два дня, я с удивлением осматривала большую залу на первом этаже и парадную лестницу, уходящую в темноту второго этажа.

Это был заговор всех тех, кто помнил, как было в этом доме до того, как…

Обрывки их воспоминаний блуждали по первому этажу, обвивая меня лёгким туманом чужой ностальгии.

Я видела чертежи и списки, которые рука Клэр, по-видимому, наносила, сравнивая воспоминания шевалье д' Латур и кормилицы Элиз. А ещё верного Тибо и нашего дяди-барона.

— Мы не покинем этот дом, сестра. Мы родились в нём.

— Мне нужно подсчитать все наши финансы, Клэр. Узнать цены на рынках. Понять, что есть в кладовых и сколько времени мы можем продержаться. Нам нужно производство. Кто из прислуги остался в доме?

— Никого. Рашель…

— Здание слишком большое, мы не сможем, как в Руане содержать его в порядке только своими усилиями.

— Это так.

Медленно сестра подошла к высокому окну. Оно заканчивалось совсем низко от пола. Красивый диванчик будто был продолжением узкого подоконника. Не хватало только уютных подушечек и портьер им в тон. Портьер пока вообще нигде не было. Снаружи начало темнеть, и часть огней большого города за рекой один за другим загорались, создавая волшебную картину на фоне закатного неба.

— Этот особняк, что загораживает почти весь вид на реку…

— Раньше его не было, Рашель. Я узнавала, его выстроил кто-то из наших кузенов. Один из бастардов короля Генриха.

— Какое нехорошее соседство.

— Да. Он сейчас не в милости и заключён под стражу. Участие в очередном заговоре. Что же им не живётся, то спокойно?

— Считают, что имеют право на большее. Надо полагать, именно таким образом он распорядился правом собственности на эту землю пока ещё не в черте города. Нам нужно срочно найти все документы на это строение. Хочу точно знать, что принадлежало деду. Как я понимаю, строительство Palais du Luxembourg королевой-матерью изменило статус всех этих угодий.

«— как мне не нравится всё это, тёмный гранит и лестница в никуда, но Клэр здесь как дома».

Стоял лёгкий запах ванили, напоминание о выпечке, которую совершенно недавно вынули из печи. А ещё стоял аромат нежилого, отмытого от десятилетней грязи пространства. Как же они много успели сделать к тому моменту, когда мои глаза откроются.

— Шевалье, он опять взялся за своё. Клеит бороду и широкие брови. Тянет ногу. Исчезает из дома через пристройку, что выходит во внутренний двор к хозяйским постройкам и в одеждах рабочего рассматривает окрестности. Говорит, люксембургский парк совсем недалеко от нас. Мессир Тибо, следуя его примеру, идёт в другую сторону, прихватив с собой Жиля-гвардейца. Они принесли сведения о ценах на рынках, и я составила списки по всем основным нашим потребностям.

Шевалье указал дяди — барону на одну семью с детьми, подростками. Не уплатив ренту, они остались без дома. Его снесли, матушка короля на этом месте изволила разбить фонтаны, и работа там кипит вовсю. Люди жили во времянке на берегу реки. Практически полная нищета.

— Я думаю, мы бы тоже не смогли уплатить такую ренту, Клэр. Для нас очень важно знать, в собственности ли земля, на которой стоит этот дом. Или это пожизненная аренда.

Будто не слыша меня, Клэр тихо говорила, обратив взор в сторону реки, за которой совсем немного был виден собор Парижской Богоматери.

— В зиму остаться без дома. Они не отказались от нашего предложения. С безумной радостью и надеждой на лучшее ухватились за возможность остаться не на улице. Теперь у нас есть три горничные и помощница — повариха для Марка на кухне, а ещё два разнорабочих. Жалование мы им платим мизерное, но зато разрешили поселиться в тёплом флигеле и получать питание, как положено прислуге в хорошем доме. Мадам Марта, взялась перешивать старые вещи барона для своих домочадцев. Больше чужих в доме нет.