Глава 10

Клэр, виконтесса д' Люмьер.

«— Гадкая девчонка, там на берегу моря ты специально подставляла глупую Приблуду, учила её нравиться Дюссо, правильно распутывая шнуровку на рубашке. Боялась, что он, домогаясь именно тебя снасильничает, а с полудурка-Рашели что возьмёшь. Почему она только не помнит этого? Ты всегда была гадкой — Клэр».

Шептала умирая, мадам Сью. Её глаза наливались бельмом, и радужка исчезала, оставался только мутный жутко чёрный зрачок, путанные волосы вылезли из-под чепца, а изо рта текла слюна, которая вдруг исчезала, становясь невидимой на блузе. Яд «гамадриад», так звала его бабушка, он не оставляет следов. Всего маленький прокол на коже.

Все воспоминания были замутнены кроваво-коричневой пеленой.

В них Сью вдруг переставала сотрясаться мучительно-болезненными толчками, её тело затихло, а глаза, полные белизны, в одно мгновение, стали стеклянными и прозрачными.

Знала, что в этом конце заключается нечто жуткое, но всё уже было позади.

Действительность возвращалась, но оттого не становилось легче. Наряд сдавливал тело, хотелось сдёрнуть его, но нужно было соответствовать тому, что их окружало. Даже несмотря на то, что будто теряла себя.

Садовник обходил свои угодья, наводя в очередной раз лоск и порядок, он будто ожидал очень важных гостей, поднимая опавшие лепестки роз с ухоженной аллеи и смотря на окна усадьбы.

«— что же я наделала, дрянь. Рашель, ну где же ты»?

«— приди, как всегда, загляни в мои глаза, успокой и всели надежду заблудшей душе».

Глянула в зеркало и увидела отражением довольную улыбку той, которая смела со злой иронией всегда шёпотом обсуждать каждый шаг сестры. Эта улыбка была не просто мимикой, это было тем, что она всегда прятала за маской смирения, прикрываясь жуткой историей о продаже родной матерью её в бордель.

— Сколько же времени герцогине потребуется, чтобы понять, что лекарь вовсе не желал ей зла, предлагая настойку, ведь не колдун он и не отравитель, а просто просвещённый человек, — с лёгкостью бросала она запасённую фразу, заставляя меня таить и брать в руки своё раздражение.

Разумеется, это была игра слов, в которой она считала себя мастером. В каждом её комментарии проскальзывала зависть, смешанная с уверенностью, что у неё получилось бы лучше.

Она ловила каждую деталь во внешнем облике Рашель, будь то неудачная причёска или простая, из грубо тканной шерсти одежда, чтобы наложить на них свой шлейф цинизма.

— Зачем тратить время на изучение искусства обольщения и становиться утончённой придворной дамой, если ты само искусство в своём неумении и топорности? — так она язвила, очень чётко осознавая, как глубоко может ранить её сарказм.

«— Ты всегда была гадкой — Клэр».

Голос Сью преследовал.

И ещё кто-то шептал о том, что она не смоет этот грех, ведь слушая молча гадюку Жоэль, она будто соглашалась с ней.

Замерла возле окна, не сводя взора с просеки, уходящей вдали через поле в лесной массив Форе-де-Мёдон. Солнце, провожая полдень, окрасило небо в яркие оттенки оранжевого и розового, а тени деревьев вытянулись, словно уставшие от жары. Ветер тихо шептал, играя с колосьями разнотравья, и в этом звуке можно было услышать что-то очень важное — секреты прошлого, свои забытые мечты.

«— Как я допустила всё это»?

«— Чего испугалась в тот вечер и подпустила к себе эту змею»?

«— Жоэль, кто ты, как оказалась у меня за спиной, что слышала из уст умирающей Сью»?

Вспомнились слова бывшей послушницы о том, что ей нравятся игры со сменой образа и она даже во дворце короля Людовика XIII смогла бы сыграть герцогиню не хуже самой госпожи Рашель.

«— Мерзавка».

Её слова, произносимые всегда с невиданным азартом, отзывались в моём сердце презрением.

Но внутренний голос приказывал играть и затаиться, ведь я видела перед собой совсем не ту, которой она была для всех. Жоэль была полна амбиций и мечтаний, она готова была сразиться с самой жизнью, со всемогущим Ришелье и королевой-матерью.

В её глазах горело желание стать частью знатного мира, где изящные наряды и королевские обряды служили лишь фоном для великолепной игры страстей и интриг.

Невозможно было не восхититься её убеждённостью: — играть герцогиню — это непросто примерять роскошное платье, это умение влезть в чужую кожу, облечь свои мысли в слова, способные тронуть сердца окружающих.

На дороге показалась бредущая будто в никуда одинокая фигура жеребца. Его длинная грива трепетала на ветру, чёрный блестящий конский волос отражал косые лучи солнца, стоящего ещё несколько часов назад в зените. Жеребец шагал медленно, будто задумался о чём-то важном, недоступном человеческому пониманию.

Вокруг него будто замерло всё, исчезли звуки, и лишь редкие деревья создавали ощущение одиночества в этом бескрайнем пространстве. Атлас! Он, виновато склоняя голову, брёл, волоча поводья по утоптанной просеке, будто услышав мой мысленный призыв.

— Мадонна!

Этого не могло случиться даже в страшном сне.

«— где моя Рашель»?

Будто пазлы складывались в единую картину.

— Отдайте меня за испанца, он и не поймёт в церкви, что перед ним другая.

Смеялась Жоэль, изображая Рашель перед зеркалом.

— И деньги в семью прибудут, и меня пристроите, а то вон баронессу Монгрени сосватали и готовы ждать установленный срок, чем я хуже?

Будто странный морок, созданный собственными страхами и навязчивыми идеями, спадал с глаз. Свет пробивался сквозь плотные завесы неуверенности, обнажая мир в новых, ярких цветах.

Тени от свеч рождали надежду.

Казалось, ещё немного — и паника вновь собьёт с толку, унося обратно в пучину сомнений.

Но всё же будущее перестало глушить мыслями об одиночестве в монастыре.

«— Да что же это? Этот дом, он что заговорённый, что ли? Все несчастья случаются именно в нём».

С силой сжала пальцы на ступнях, вспоминая заботливые руки младшей сестрёнки.

Быстрым шагом пересекла комнату, стараясь ничем не выдать себя перед «верной» мадемуазель Жоэль.

— Мадемуазель, закончите с подшивкой наряда, я пришлю за вами прислугу.

Не смотрела ей в глаза. Однако осознала, что девушка склонила голову, ещё ниже, пряча улыбку ожидания.

Холодок нехорошего предчувствия скользнул по спине.

Вышла в коридор, и будто во сне пройдя спешным шагом до рекреации с большим, сделанным недавно окном, натолкнулась на хмурый взгляд дяди. Барон, верно, давно стоял, карауля, возможно стараясь что-то услышать. Дневной свет, проникая через мозаику муранского стекла, подсвечивал его образ разноцветьем.

Не было слов. Только взгляд.

Его.

Непередаваемая бездна, как будто вся вселенная сжалась в одну точку, в которой метался гнев и ещё что-то жуткое. Каждый мускул его лица выражал презрение. Тёмные одежды на крупной, костистой фигуре мужчины усиливали этот эффект.

Ответила ему немым вопросом, наклонив голову вбок, как бы в надежде услышать слова, которые ударят наотмашь.

Так было бы легче.

Но тишина продолжалась, нарушаемая только звуками со двора.

Эти мгновения стали вечностью…

Таким взглядом, обычно убивают.

Да.

Но на этот раз, пожалуй, не физически. Нет. Всё было гораздо тоньше, глубже и более ранимо. Он презирал меня, как продажную девку.

Отдавая себе приказ не обращать на это внимание, прошептала еле слышно.

— Мадемуазель Жоэль и её сёстры, их необходимо изолировать от всех в новом хозяйственном каменном помещении с решётками на окнах, что отстроили на заднем дворе.

— Помещения не готовы для проживания, госпожа виконтесса. Раствор ещё сохнет и находится в кладовых…

— Это сейчас неважно. Главное — заприте посильнее двери и закройте ставни на всех окнах. Поставьте охрану. Это нужно сделать очень тихо. С ними решим всё после. Комнаты, в которых бывшие послушницы проживали, нужно обыскать. Пришлите ко мне мадемуазель Мари. Неспокойно мне. Что-то страшное должно произойти с нами. Отдайте приказ Марку и его подопечным, пусть обыщут кухню и все подсобные помещения, всё подозрительное в топку.

Брови барона взлетели в изумлении. Он подошёл ближе, подтягивая ногу и хромая больше чем всегда.

— Атлас вернулся. Без всадницы.

Его шепчущие губы отдавали синевой.

— Я видела. Кто обычно занимался выездом жеребца? Рашель не знала той дороги, она знала только одну в сторону нашей обители во Фландрии, через весь город и предместье Сен-Дени. Отправляйтесь без паники отрядом на её поиски. Атлас явно пришёл из места своих прогулок: Рашель опытный ездок, и если это не очередное покушение, то вы найдёте её.

— Солнце вскоре пойдёт на закат.

— Факелы. Возьмите их собой.

Наши глаза встретились.

— Я попробую продержаться в доме. Оставьте гвардейца, вы зовёте его всегда, Жиль.

Бежала по коридору не обращая внимания на красоту венецианских фресок на стенах. Они прекрасно сочетались с шёлком обивки и лепниной под сводами потолка с удивительными изображениями, совсем неявно играющими на свету.

Как же восхищалась я этой задумке сестры.

Сейчас же роскошь убранства родового гнезда душила. Отчего-то понимала, что время будто песок, оно отчитывает свои мгновения, ускользая сквозь пальцы.

Оно приближает неминуемое.

А после методично обыскивала комнаты камеристки Жоэль, сдёргивала её постель на пол и трясла перо перины, теряя время и не находя ничего…

«— Как же так, — я точно видела, что лекарь передал что-то, — в её руках мелькнул светлый бумажный фрагмент от послания, сложенного так, чтобы он вместился в маленькую женскую ручку».

«— Не придала тому значения тогда, аккумулируя в себе страхи и обиды прошлого».

«— Зачем послание той, которая и читать-то толком не умеет»?

Вскочила и бросилась в свои покои.

— Мари прибери здесь, как было, подключи горничных! Но прежде облачитесь в монашеские одеяния. Это приказ!

— Мадемуазель!

Глаза девушки были полны ужаса.

— Это не паника, нет! Я просто прошу содействия, иначе мы погибнем все.

— Но госпожа Рашель…

— На её поиски отправился отряд во главе с бароном де Клермон. Я ищу один документ.

Бегом бросилась в свои покои.

Жоэль под благовидным предлогом уже увели из них. Оглянув всё критическим взглядом, вспомнила, как просила её прибрать в полупустой гардеробной комнате, с узеньким окошком. На полке с совсем скудными запасами кружева, батиста и удивительной красоты шёлка, найденного нами в запасниках, в те дни всё перемешалось. Нити для вязания и вышивки валялись в беспорядке. Достала ключик из кошеля на пояске…

Перерыла всё…

О Всевышний! Оказывается, я состояла в переписке с герцогом Александром де Вандом, третьим внебрачным сыном покойного короля Генриха. Со своим наполовину кровным дядей, интриганом, который мечтал о королевской власти и сейчас «мотал срок в Бастилии».

Так выражалась Рашель.

Хотя, как состояла…

Письма из тюрьмы получала исправно, это правда. Но вероятно ответить не могла, камеристка пыталась учиться грамоте, но ей не хватало чего-то в голове. А на предложение Мари обучить её, она отвечала колкостями, хотя и была по статусу ниже её.

Всего было около десяти посланий. Их сложно было назвать письмами.

По одному на один год — срока заключения.

Нас просто уничтожат с Рашель. Обезглавят как заговорщиц, к чему кормить и содержать таких?

Он писал про Ришелье и про заговор. Кратко. Весомо. Просил в карете с гербами де Антрага' быть на Гревской площади в день казни графа де Шале. Его должна была освободить толпа как невинно приговорённого. В нашу же задачу входило скрыть преступника и вывезти за черту города.

«— Быть восстанию! Справедливость должна восторжествовать»!

Сжигала каждый клочок бумаги над пламенем свечи, а после, измельчив пепел в пыль, сложила его в самый дальний угол камина.

И продолжала поиски.

За зеркалом нашла мешочек, странный состав по запаху внутри навевал массу подозрений.

'— после всё исследую, этот шёлк, откуда он, если из Испании, то это ещё одна статья. Господи помоги!

На бегу, прося Мари с её матушкой, навести порядок в моих покоях, как в монастыре, спрятав всё лишнее в сундуках хранилища, бежала в мастерскую и покои Рашель.

Видела, как к работе подключилась молчаливая баронесса из Фландрии. Худенькое и очень тихое создание, она приглянулась вдовцу-вояке, при звании и погонах, любимцу короля, графу Лон — ле — Сонье.

Девушка скромно ходила в невестах уже как несколько месяцев. Граф готовил своё поместье к приёму новобрачной, стараясь воплотить в жизнь наш опыт с очистными сооружениями в овраге, на большом отдалении от основного здания.

Венчание, как сговорились, должно пройти ближе к Рождеству. Мы готовили приданое девушке, ожидая из обители кружево и холсты с вышивкой.

Что же с этой хрупкостью сотворит палач, если признают нас виновными?

«— Мадонна»!

«— расчленение за измену, сожжение за колдовство, срок за контрафакты, обезглавливание мечом: — но это только для дворян».

«— повезло, голова слетит и не почувствуешь».

В памяти скользили строки из труда всей жизни первого министра короля Генриха — господина де Сюлли. А ноги несли по галерее, и я заглядывала за каждую картину, висевшую на стене, в каждое укромное место за портьерами.

«— куда эта дрянь могла что-либо подложить»?

* * *

Чертежи Рашель. Сколько их! Огромный труд многих месяцев. Расчёты. Как у неё это получается?

Охватив всё в охапку, несла наверх.

Пыльные антресоли должны были вместить всё.

Увидев полки, которые были установлены как раз за верхней частью гобелена с изображением святого в окружении стада овец, стала всё укладывать стопками, перемещая один плотный лист за другим.

Оставалось совсем немного. Успокаивало то, что от своей скромной спальни сестра ключ всегда носила с собой. Она и уборку там делала сама, никому не доверяя.

Скрутки ватмана я тоже решилась переместить. Сложила их, сминая аккуратно: — позже разберёмся. Подняв один из самых тяжёлых рулонов, он был образован из множества листов, сложенных один в один и закрученных ловко, а после перевязанных тесьмой, я увидела на полу грубой работы крупную куклу с восковым лицом и чёрными растрёпанными волосами.

«— Отчего она без глаз? Но с ярким ртом и бородкой»?

Волосы были сделаны на первый взгляд из срезанной конской гривы. Синяя мантия, расшитая лилиями, и мужские штаны с кожаными обмотками вместо сапог, не вызывали сомнений, «кто» у меня в руках.

Ободок из золотой плотной нити на голове и стрела арбалета, вонзившаяся в область живота. Вся Европа знала, что Его Величество страдает коликами и кровавым стулом при несварении.

Стрела арбалета, это явно почерк сестры.

«— не верю, что это её рук дело, подбросил кто-то, как и мне переписку».

«— и всё же нам грозит сожжение, но в начале пытки и сделанные нами же признания окровавленными губами, ведь такую боль невозможно будет терпеть. Признания как освобождение; как проклятие всего живого в мире, в котором человечество позволило такому случиться».

«— сколько таких признаний уже было произнесено»?

Разжигала камин, — господи, и это в августе месяце. Но по спине струился почему-то холодный пот.

Страха.

И каждый звук, произведённый самой, казался оглушающим.

В ход шло всё: хлама было полно на антресолях.

Хлама и пыли.

Старые ножки от прикроватного табурета и розги. Кого это ими охаживали когда-то? Метла и сломанные детские игрушки, которыми, наверное, играл ещё папенька Рашель.

Расчёты на листках бумаги. Что из этого нужно ей? А что нет?

Объясню позже ситуацию, кидала всё в камин. В самом тёмном углу антресолей стояла тахта. Ножками ей служили сложенные камни и стопки старых рукописей.

Я носилась как заведённая.

Свет наверх практически не поступал. Твёрдый и тяжёлый валик в изголовье, обещал быть наполненным опилками. В самый раз, температура от них должна расплавить и всё сжечь.

«— да что же ты такой тяжёлый»?

А далее ситуация просто вышла из-под контроля. Старая ткань лопнула, и килограммы золотых монет, плотно уложенных один к одному и завёрнутых в тонкую бумагу на манер рождественских сладких подарков, покатились кто куда.

«— что же это в самом деле»!

Я слышала шум от топота конного отряда во дворе, мужские зычные голоса звали хоть кого-то. Бросившись в угол и взяв в руки инструмент, сметала метлой монеты со старого паркета, стараясь достать повсюду. Слёзы бессилия текли по грязным щекам. В камине плавилась фигура короля Людовика, и сгорала его мантия. Пыталась сосредоточиться на звуках, которые всполохами врывались в мою реальность.

«— твою же мать»!

Так вот что это значит!

Добавила в пламя несколько плотных чертежей с эскизами той самой лепнины, что создавала сама.

Монеты вместе с мусором уложила в юбку, которую стянула с талии, развязывая спешно завязки дорогой ткани непослушными руками.

Добавила сверху труху от старой попоны, что лежала под лестницей, и весь этот мешок, связав узлами на деревенский манер, отволокла опять на антресоль и засунула его под кушетку.

Заваливая оную старым хламом.

Не было времени на что-то большее.

Спустившись в мастерскую, потянула от окна огромное растение в кадке на себя. Убирая с чепца когда-то белые, совсем сухие соцветия магнолии, пыталась сдвинуть её к началу винтовой лестницы.

«— как же ты смогла это сделать в одиночку, Рашель, откуда ты его приволокла»?

Слышала бегущие шаги в моём направлении по коридору.

Бледное лицо испуганной Мари было как у покойницы. Она стояла, смотря на меня, будто видя впервые.

— Гвардейцы кардинала и с ними граф де Рошфор, они вас требуют с герцогиней, госпожа виконтесса. У них приказ короля.

— Займитесь здесь влажной уборкой. Скажите, что я приказала ещё с утра. Служанок, всех прихватите с собой. Баронесса не исключение. Чтобы не отличить вас было от горничных. Склонив головы, помалкивайте, чтобы не происходило. На антресоли не поднимайтесь. Если состоится мой арест, возьми вот это. Передала Мари несколько золотых.

— Соберёшь всех наших и наймешь экипаж. Поезжайте в замок, завтра ранним утром, укройтесь в башне. Жоэль оставите запертой в новой постройке. Её это вина, ей и отвечать.

Смотрела на пламя. Прибила его кочергой и собрала всё лопаткой в металлическое ведёрко, открыла створки окна, а после ухода в конец оробевшей Мари вытащила оплавленную лепёшку воска.

Мелькнула мысль, и я бегом отправилась в туалетную комнату, готовить себя к визиту гостей.

* * *

«— Бедное творение человеческих рук, ты же не король Луи, прости».

Вливала в ночную вазу с трубой внизу бесконечно воду. Топила пепел из камина в воде. Крошила мелко остывший воск и отмывала всё вокруг и себя в том числе.

«— Надеюсь, это ни на что не повлияет, хотя Рашель и говорила ничего туда не бросать. Ищите, мессиры в тех бочках, что закопала сестра в овраге. Святые угодники, помогите нам»!

Стучали зубы.

Вспомнилось всё.

Болота и подземелье.

Вши.

Нужда и издевательства.

«— что они нам могут предъявить»?

«— посмотрим».

Через три четверти часа, вся в чёрном, стояла с кормилицей в гостиной для важных гостей. Склонила покорно голову. Мужчины, уставшие от ожидания, были раздражены. Их было трое. Сколько ещё осталось во дворе? Моя шпага в этом случае бессильна. Слабость и беззащитность: — вот главное оружие.

— Ваша милость, вы здоровы?

Граф смотрел на мои ладони в чёрных перчатках, сцепленные пальчики на складках траурной плотной юбки, и терялся в догадках. Сподвижник короля, состоящий на службе кардинала Ришелье, он просто на отлично всегда исполнял их приказы и уже привык ко многому при арестах. Истерикам и скандалам, шпагам в руках арестантов и соблазнениям на всё решившихся дам.

Но девица, стоящая перед ним, еле дышала. Казалось, она сейчас умрёт у него на глазах. Девушка была бледна до синевы, под глазами залегли тени. Ему вдруг показалась свежая сыпь от оспы на её щеке. Или возможно царапина. Бог его миловал, и он не болел этой смертельной заразой.

Тем страшнее было подходить ближе к ней.

Однако, по его сведениям, дама должна была быть здоровой, прекрасной и довольно-таки уверенной в своей неотразимости авантюристкой, которая получала послания из Бастилии от родственника и готовила смуту во время казни государственного преступника на Гревской площади девятнадцатого августа.

— Герцогиня, её похитили. Атлас вернулся с прогулки один.

Девушка покачнулась, огромные глаза наполнились слезами.

— Она совершенно недавно пришла в себя после прежнего покушения и…

— У нас приказ на досмотр имения и арест герцогини де Антрага' и виконтессы д' Люмьер.

— Хорошо. Вы считаете, что в Бастилии для нас будет безопаснее? Мы просили Его Величество о милости для нас с сестрой. Только найдите её!

Её глаза умоляли, а ручка невесомо легла на локоть. Он и не заметил, как она оказалась рядом. Нежный аромат окутал сознание. Таинственная красота и такая нежная уязвимость, сочетались удивительным образом, а затем вдруг венчались тонким ароматом королевских лилий.

«— само совершенство».

Среди давно забытых чувств и желаний, в его душе будто распускались цветы совершенно новых эмоций. Захотелось защитить и окружить заботой эту невинность. Он вдруг перехватил ревнивый взгляд приехавшего с ним виконта де Гальега. С поникшей головой, с омраченным лицом он следил за всеми передвижениями графа и юной мадемуазель д' Люмьер по гостиной.

Отделившись от всех, эта удивительная пара, остановились перед небольшим камином. Он потом не мог вспомнить, как вёл её в это место. Свечи, стоящие на каминной панели, излучали тепло, позволяя лёгким теням от их фигур романтично витать в воздухе.

Девушка немного напряглась, взглянув на его лицо — в глазах отражалась усталость от внутренней борьбы, которые она тщетно пыталась скрыть. Она внимательно смотрела на него с лёгким удивлением, словно внезапно осознала, как много значили для него эти мгновения. И он не хотел, чтобы это когда-либо заканчивалось. Хотелось взять её пальчики и поднести к губам, не отводя взора от её удивительных, тёмных с золотыми бликами глаз.

— Вы не должна бояться, ваша милость, — произнёс граф де Рошфор, голос его дрогнул чуть слышно, как будто ветер прошёлся по листве.

— С нами вы в безопасности.

«— это, вероятно, ошибка, как она смогла бы возглавить заговор или исполнять волю заговорщиков ей и шестнадцати нет, что случилось с герцогиней»?