Глава 10 · Проблемы с документами

Я проснулась с ощущением, что сегодня случится что-то важное.

Это чувство было похоже на легкое покалывание под кожей или на ту особую тишину перед грозой, когда воздух становится плотным, как кисель, и пахнет озоном. Я лежала с открытыми глазами, разглядывая знакомые трещинки на потолке, и пыталась понять: это магия этого мира уже начала влиять на мою интуицию или мой организм, не выспавшийся после вчерашнего разговора на крыльце, просто ищет оправдания своей липкой утренней тревоге?

Вчерашний вечер не выходил из головы. Я ворочалась полночи, перебирая в памяти каждое его слово, каждый взгляд. Его фраза про стекло, которое начинает склеиваться, этот бесконечный момент на крыльце, когда воздух между нами наэлектризовался так, что, казалось, еще чуть-чуть — и проскочит молния… Мы оба тогда чуть не сорвались. Я не знаю, что именно нас остановило — его контроль или мой страх, — но факт оставался фактом: я провалилась в тяжелый сон без сновидений только под утро, вымотанная этими мыслями.

За завтраком мы делали вид, что ничего не случилось. Алан как обычно колдовал у плиты, ловко управляясь со сковородкой, я как обычно пила кофе, но между нами висело что-то невысказанное, осязаемое, как дым. Мы избегали смотреть друг на друга слишком долго, а когда наши взгляды случайно встречались — тут же отводили глаза в притворном интересе к яичнице или к утренней кружке.

Идиллия, одним словом. Такая неловкая, что хоть ножом режь.

— Сегодня нужно сходить в сад, — нарушил тишину Алан, размеренно помешивая яичницу. — Там розы требуют обрезки. Без меня они начинают бунтовать.

Я подняла бровь, цепляясь за эту ниточку нормальности.

— Розы бунтуют? — переспросила я с иронией. — Они что, устраивают митинги с плакатами «Нет насилию над стеблями»?

— Ну, не совсем. — Уголок его губ дрогнул. — Они выпускают шипы длиной с мой палец и норовят цапнуть за ногу, если вовремя не обрезать старые ветки. Магические растения, ничего не поделаешь. У них своя, растительная, политика.

Я хотела ответить что-то ехидное про его методы воспитания флоры, но не успела. Воздух в гостиной дрогнул.

Это трудно описать словами. Представьте, что реальность — это плотное одеяло, и вдруг кто-то с той стороны хватает его и резко дергает на себя. Пространство истончилось, пошло рябью, как вода в пруду от брошенного камня. Я уже начала учиться чувствовать этот момент — преддверие портала.

— Гости, — коротко бросил Алан, и его лицо изменилось в долю секунды. Утренняя расслабленность, с которой он помешивал яичницу, исчезла бесследно. Черты лица заострились, глаза превратились в два куска льда, а во всем теле появилась та особая, хищная настороженность, с которой волк встречает чужака, посмевшего зайти на его территорию.

В центре комнаты воздух вспыхнул серебристым сиянием. Оно закрутилось в спираль, выстелилось под ноги кругом света, и из этого круга, как из-за кулис, вышел мужчина.

Если бы я встретила его в темном переулке своего мира, я бы побежала без оглядки, не разбирая дороги. Высокий и тощий, с острыми, словно вырезанными из камня чертами лица. Но самое страшное были его глаза — светлые, почти прозрачные, они смотрели на меня так, будто видели насквозь, до самого донышка души, и уже мысленно вынесли приговор. Одет он был в длинную мантию цвета ночного неба, расшитую серебряными рунами. Руны эти не просто блестели — они пульсировали слабым, но живым светом, подчиняясь ритму его дыхания. В руке незнакомец сжимал тяжелый посох из черного дерева, увенчанный огромным кристаллом, внутри которого клубилась тьма.

— Алан Корвин, — произнес он. Голос был низким и скрипучим, как звук царапающего по стеклу металла. У меня по коже побежали мурашки, и вовсе не от утренней прохлады.

— Ксавьер. — Алан ответил тоном, которым обычно здороваются с заклятыми врагами, неожиданно явившимися на порог. — Какими судьбами? Я полагал, ты давно забыл дорогу в мой дом.

— Твой ли? — Ксавьер усмехнулся, и от этой усмешки мне захотелось спрятаться за спину Алана. Он медленно перевел взгляд на меня, и я физически ощутила этот взгляд, как прикосновение холодного, склизкого щупальца. Я поежилась, но постаралась не подать вида, вцепившись в свою кружку с кофе, как в спасательный круг. — А это что за прелестное создание? Неужели ты наконец завел себе игрушку? Экзотичное личико, таких в наших краях не встречал.

— Это моя соседка, — отрезал Алан, делая едва заметное движение, словно загораживая меня собой. — И гостья. А ты, как я посмотрю, так и не научился элементарным правилам приличия. Стучаться, например.

— Зачем стучаться, если можно войти красиво? — Ксавьер неспешно прошелся по гостиной, разглядывая вещи с видом заправского оценщика на аукционе. Он касался корешков книг, проводил пальцем по поверхности стола, и от каждого его прикосновения, казалось, оставался невидимый, но липкий след. — Я по делу, кузен.

Кузен? Я перевела изумленный взгляд на Алана. Тот стоял с каменным лицом, но я видела, как под тонкой тканью рубашки напряглись мышцы плеч, побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев.

— По какому еще делу? Между нами давно нет дел.

— По наследственному. — Ксавьер остановился у камина, взял с полки ту самую статуэтку, которую я вчера чуть не спалила, и принялся рассеянно крутить её в руках, словно проверяя на прочность. — Наш общий, всеми горячо любимый дядюшка оставил завещание. И в нем обнаружился один прелюбопытнейший пункт, касающийся этого дома.

— Какой еще дядюшка? — не выдержала я. Молчать было выше моих сил. — Алан говорил, что дом строил он сам. Своими руками.

Ксавьер перевел на меня взгляд, полный ленивого любопытства, какое бывает у котов при виде внезапно заговорившей мышке.

— Алан много чего говорит, милая. Особенно когда хочет что-то скрыть. Но правда, как известно, всегда выползает наружу. Правда же в том, что земля, на которой стоит этот дом, испокон веков принадлежала нашему роду. А дом, как ни крути, построен на земле. Следовательно, де-юре, он тоже принадлежит роду. Это незыблемый закон магического права.

— Я выкупил эту землю у дяди! — Алан сделал шаг вперед, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая угроза. — У меня есть документы. Оформленные по всем правилам, заверенные Советом.

— Были. — Ксавьер улыбнулся. Улыбка у него была длинная, острая и совершенно нечеловеческая, как у акулы, почуявшей кровь. — Документы, которые ты с таким трепетом предоставил, признаны недействительными. Наш дорогой дядюшка, оказывается, не имел ни малейшего права продавать эту землю. Она находилась в родовом фонде. А родовой фонд, по законам магического мира, переходит по наследству исключительно по прямой мужской линии. Без права отчуждения. Формальная ошибка, но, как видишь, роковая.

Я ничего не понимала в этих паучьих законах, но главное уловила четко: у Алана огромные проблемы. И этот тощий гад в мантии пришел не просто позлорадствовать, он пришел отобрать у нас дом.

— Чего ты хочешь, Ксавьер? — Алан говорил подчеркнуто спокойно, но я кожей чувствовала, как внутри него закипает лава ярости, сдерживаемая титаническим усилием воли. — Денег? Признания моего ничтожества? Чтобы я приполз к тебе на коленях?

— О, нет, что ты. — Ксавьер поставил статуэтку на место с едва уловимым щелчком. — Это было бы слишком банально и скучно. Я хочу дом. Он мне всегда нравился. И земля, на которой он стоит. И, разумеется, твоя лаборатория в подвале. До меня доходят слухи, что ты там создаешь такие артефакты, что даже сам Совет магов проявляет к ним живейший интерес. А мне всегда нравились интересные вещи.

— Не отдам, — Алан выдохнул эти два слова как приговор. Без крика, без истерики. Просто констатировал факт.

— Придется. — Ксавьер сунул руку за пазуху мантии и извлек оттуда свиток плотной бумаги, перетянутый черной лентой с тяжелыми восковыми печатями. Он небрежно бросил его на стол, прямо в мою остывшую яичницу. — Вот решение суда. Ознакомься на досуге. Тебе дается ровно месяц на сборы и освобождение территории. Если к исходу этого срока ты не съедешь добровольно — выселят принудительно. С применением магии и прочих малоприятных процедур.

Я смотрела на этот свиток, валяющийся в моем завтраке, и чувствовала, как в груди закипает знакомая, почти забытая ярость. Та самая, что когда-то помогла мне выжить в бетонных джунглях. Этот напыщенный индюк в мантии явился сюда, в дом, который я уже начала считать своим (ну, почти своим — после вчерашнего разговора на крыльце точно), и пытался его отжать? Да как он смеет⁈ Кто он такой вообще?

— А вот тут, — продолжил Ксавьер, с явным наслаждением растягивая слова, — самое интересное. Согласно древнему закону о совместном владении, забавный пережиток прошлого, знаешь ли, если на момент оглашения решения суда в доме постоянно проживает еще одно лицо, обладающее документально подтвержденной долей собственности, процесс выселения автоматически останавливается до полного выяснения всех обстоятельств и раздела имущества.

Он медленно, с наслаждением перевел взгляд на меня. И улыбнулся. У меня внутри все похолодело.

— Но у тебя же никого нет, правда, кузен? — промурлыкал он. — Все тот же гордый одинокий волк, который последние двести лет никого к себе не подпускает ближе, чем на пушечный выстрел.

— Есть, — сказала я.

Мой собственный голос прозвучал для меня же самой неожиданно громко и твердо. Ксавьер удивленно моргнул, сбившись с победной речи. Алан резко обернулся ко мне.

— Простите? — переспросил Ксавьер, решив, видимо, что ослышался.

— Я сказала: есть, — повторила я, вставая из-за стола. — Я здесь живу. И у меня есть документы. Подлинные.

Я полезла в карман своих домашних штанов (спасибо привычке таскать самое важное с собой, а не оставлять где попало) и вытащила пожелтевший конверт с письмом прабабки. Развернула ветхий лист, на котором чернила уже выцвели до коричневого цвета, и ткнула им в сторону Ксавьера.

— Дарственная. От Агаты Ветровой. Моей прапрапрабабки. Которая, как следует из этого документа, прожила в этом доме полтора века и имела полное право распоряжаться недвижимостью по своему усмотрению. Вот её подпись. Вот её кровная печать.

Ксавьер взял письмо кончиками пальцев, словно оно было ядовитой змеей. Поднес к глазам, и кристалл на его посохе засветился ярче, заливая комнату тревожным мертвенным светом. Он читал долго, вглядываясь в каждую букву, в каждый завиток.

— Это… — его голос сел. Он прокашлялся. — Это родовой артефакт. Настоящий. С действующей кровной печатью. Она действительно… действительно передала тебе права на часть этого дома.

— На какую часть? — быстро спросил Алан, подходя ближе и заглядывая в письмо через плечо Ксавьера.

— На половину, — выдавил из себя Ксавьер. Он все еще не мог поверить. — Согласно тексту, дом переходит в совместное владение рода Корвинов и рода Ветровых. Пятьдесят на пятьдесят. Нераздельно. И если она здесь проживает… — он сглотнул, — то я не могу выселить никого из вас до официального раздела имущества в натуре. А разделить магическое строение пополам, не разрушив его… это тяжба на годы.

В гостиной повисла звенящая тишина. Я смотрела на Алана. Алан смотрел на меня. В его глазах я видела целую бурю эмоций: изумление, неверие, благодарность и что-то еще, очень теплое и глубокое. Ксавьер смотрел на письмо так, будто его только что самым наглым образом обокрали в главном ювелирном магазине столицы.

— Это меняет дело, — процедил он сквозь зубы, с трудом возвращая лицу маску надменности. — Объявляю временное перемирие, кузен. Я вернусь. И вернусь с новыми документами, с более искусными юристами. Но знай: я так просто не отступлю. Этот дом будет моим.

Он резко щелкнул пальцами. Серебристый круг портала разверзся под его ногами, втягивая его в себя, и через секунду Ксавьер исчез, оставив после себя лишь легкий запах озона и тлеющую ненависть в воздухе.

Мы остались вдвоем.

— Ольга, — голос Алан был хриплым. Он сделал шаг ко мне. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделала?

— Спасла твою тощую задницу от выселения? — предположила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя колени у меня предательски дрожали.

— Ты только что вступила в войну, — сказал он серьезно. — С моим родом. С очень влиятельным, богатым и опасным родом. Ксавьер не привык проигрывать. Он будет давить, угрожать, подкупать, шантажировать, а если понадобится — и убивать. Все, чтобы получить этот дом. Ты понимаешь, на что подписалось?

— Пусть давит, — я уперла руки в бока, чувствуя, как страх уходит, сменяясь азартом. — Я, между прочим, Ветрова. Меня просто так голыми руками не возьмешь. И потом, враг моего врага — мой друг, так? Или у вас тут другие законы?

Алан смотрел на меня долго. Очень долго, не отрываясь. Я видела, как в его глазах тает ледяная кора, как они наполняются теплом. А потом он сделал то, чего я совсем не ожидала.

Он рассмеялся.

Нет, не насмешливо, как обычно, когда я говорила очередную глупость. Он рассмеялся громко, раскатисто, от всей души, запрокинув голову. Смех был счастливый и какой-то… освобожденный. А потом он в два шага преодолел разделявшее нас расстояние, схватил меня за плечи и крепко прижал к себе.

— Ты невозможная, — выдохнул он мне куда-то в макушку, и его дыхание зарылось в мои волосы. — Ты просто удивительная, невозможная женщина.

— Эй! — я попыталась вырваться, но он держал меня крепко, и, если честно, не очень-то и хотелось вырываться. — Я вообще-то тут героиня! Можно чуть больше уважения и чуть меньше тисканья!

— Ты моя героиня, — ответил он, и в его голосе вдруг появилось что-то такое, от чего я замерла, перестав вырываться. — Моя. Теперь мы в одной лодке, Ольга. По всем правилам магического права, скрепленным кровью и древними печатями. Совладельцы. Партнеры. Союзники. До самого конца.

— И соседи, — тихо добавила я, чувствуя, как мое сердце колотится где-то в районе горла.

— И соседи, — эхом отозвался он, и я почувствовала, как его губы коснулись моих волос. Мимолетно, почти невесомо.

Он отстранился, но не отпустил меня совсем. Его руки все еще лежали на моих плечах, а глаза смотрели сверху вниз с выражением, от которого у меня подкашивались колени. В глубине этих глаз плясали озорные черти, но была там и непривычная, пугающая своей силой нежность.

— Что ж, Ольга Ветрова. — Его голос звучал торжественно, но в уголках губ дрожала улыбка. — Добро пожаловать в настоящую магическую войну. Теперь ты — моя союзница. И, кажется, единственная во всем мире, кому я могу доверять.

— Звучит как начало плохого приключенческого романа, — усмехнулась я, пряча смущение за иронией.

— Может быть. — Он улыбнулся той самой своей кривоватой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивалось. — Но должен тебе сказать, что с тобой даже самые плохие романы становятся невероятно интересными.

Мы стояли посреди гостиной, залитой утренним светом, и я чувствовала, как между нами снова проскакивает та самая искра, что и вчера на крыльце. Только теперь к ней примешалось что-то новое, гораздо более сильное и глубокое. Чувство локтя. Крепкое, надежное понимание того, что мы теперь заодно. Что этот дом — наш. Общий. Что отступать некуда — и не хочется.

Враг объявился. Война началась. Но, как ни странно, мне совсем не было страшно.

Потому что он был рядом.

И это значило больше, чем все магические интриги, все алчные родственники и все суды этого мира вместе взятые.