Глава 9 · Разговор по душам

После рынка мы вернулись домой совершенно вымотанными, но внутри меня играл какой-то радостный, слегка безумный хоровод. Я все еще чувствовала на себе этот город. Он, казалось, прилип к коже тонкой пыльцой своих специй, въелся в волосы запахом дыма и жареного теста, застрял в глазах пестротой красок. Столько впечатлений за один день — голова шла кругом. Магия здесь была повсюду. В воздухе, который дрожал от зноя над каменными плитами. В древних, замшелых камнях стен, видевших, наверное, самого первого императора. В людях с их открытыми улыбками и хитрыми глазами торговцев. И, конечно, в нем. Алан двигался в этой толпе как рыба в воде, и я ловила себя на том, что смотрю на него чаще, чем на диковинные товары.

Дома, стоило нам переступить порог, он сразу взял на себя роль заботливого хозяина. Пока я просто стояла посреди гостиной, пытаясь осознать, что день закончился, он уже разжигал камин. На улице было тепло, даже душновато после заката, но он сказал, что так уютнее, и я не стала спорить. Мягкий, живой свет огня действительно преображал комнату, делал её более интимной, что ли. Я сбросила туфли и с наслаждением втопталась босыми ногами в ворсистый ковер.

Алан тем временем исчез на минуту в кладовке и вернулся с увесистой глиняной бутылью, покрытой благородной пылью. Темная жидкость внутри плескалась тяжело, словно расплавленный янтарь. Он разлил её по простым керамическим кружкам и кивком головы указал на дверь, ведущую на крыльцо.

— Идем. Там вид лучше, чем на эти скучные стены.

Мы устроились на широких, нагретых за день деревянных ступеньках крыльца. Он накинул нам на плечи большой клетчатый плед, настояв на этом, несмотря на мои протесты.

— Поверь моему двухвековому опыту, — сказал он, кутая меня в шерстяную ткань, и его пальцы на мгновение задержались на моем плече. — Вечером здесь просыпается местная магия, она делает воздух обманчиво холодным. Простудишься — я лечить не умею, только проклинать.

Перед нами, уходя в сгущающиеся сумерки, расстилался его сад. Днем он казался просто буйным, а сейчас превратился в таинственное царство теней. Деревья шептались невидимой листвой, кусты отбрасывали причудливые силуэты, а в траве зажигались первые светлячки — или, может, это были крошечные огненные духи, о которых говорила торговка травами? Где-то далеко внизу, в долине, мерцали редкие окна соседских домов — одинокие, теплые искорки в наступающей темноте. А над горизонтом, за зубчатой стеной черных гор, уже вовсю полыхали звезды. Такие крупные, яркие и близкие, каких я никогда не видела в городе. Казалось, протяни руку — и достанешь.

Я сделала осторожный глоток из кружки. По телу разлилось не просто тепло, а целая волна блаженства. Напиток оказался сложным: сначала терпкая сладость меда или спелой груши, потом легкая горчинка полыни и еще каких-то незнакомых трав, а послевкусие оставляло приятный холодок на языке. Это было похоже на глинтвейн, который бабушка делала на Новый год, но в сто раз лучше, насыщеннее, глубже. Казалось, я пью само время, настоянное на воспоминаниях.

— Вкусно… невероятно, — выдохнула я, пряча нос в кружку, чтобы вдохнуть ароматный пар. — Что это за зелье?

— Местное вино. Настаивается на травах, которые растут только здесь, в Долине Ветров. — Алан откинулся на перила крыльца, глядя на звезды. — Говорят, рецепт знали еще первые маги, те, что строили этот город. Они верили, что этот напиток помогает видеть истинную суть вещей.

— Ты его сам делал? — удивилась я. В моем представлении маги должны питаться манной небесной, а не возиться с перегонкой трав.

Он усмехнулся, но в усмешке не было обычной насмешки, только легкая грусть.

— Ага. Знаешь, двести лет одиночества — это, оказывается, отличный стимул освоить все ремесла мира. От виноделия до плотницкого дела. Когда не с кем поговорить, начинаешь учиться говорить с деревом, с огнем, с травами. Они, по крайней мере, не предают.

Я посмотрела на него вполоборота. В колеблющемся свете из окна и звездном сиянии его лицо казалось высеченным из камня, но каким-то живым, теплым камнем. Исчезла привычная, защитная насмешливость, которая так бесила меня днем. Сейчас передо мной сидел просто уставший, очень красивый и очень одинокий мужчина. Мужчина, а не маг, не хозяин этого волшебного дома.

— Алан, — решилась я, чувствуя, что тишина позволяет такие вопросы. — А почему ты вообще живешь один? Такой дом, такой сад, ты сам… ну, в смысле… — я запнулась, подбирая слова. — Ты же маг, сильный, наверняка мог бы быть кем-то важным в этом мире, при дворе или в совете. А сидишь здесь, в глуши, как отшельник.

Он долго молчал. Пил вино мелкими глотками, не сводя глаз с Млечного пути, который опоясывал небо светящейся аркой. Тишина затягивалась, и я уже пожалела о своем вопросе, решив, что он не ответит.

— Мог бы, — наконец произнес он, и голос его звучал глухо, словно издалека. — Когда-то я был при дворе. Молодой, талантливый, перспективный. — Он хмыкнул, будто вспоминая какого-то глупого мальчишку. — Друзья наперебой звали в гости, почет сыпался как из рога изобилия, враги боялись. И была невеста.

У меня внутри что-то оборвалось и холодно кольнуло под ребрами. Невеста. Ну конечно. Глупая, наивная Ольга из другого мира. У такого мужчины не могло не быть женщины. Красивый, умный, заботливый (когда захочет), да еще и с таким домом… Сердце неприятно сжалось.

— Что случилось? — спросила я как можно тише и ровнее, надеясь, что голос не дрожит.

— Она была прекрасна. — Алан говорил отстраненно, словно читал книгу про другого человека. — Умна, образованна, из древнего магического рода. Идеальная партия. Мы собирались пожениться, соединить наши дома, построить общее будущее, полное великих свершений. Я любил ее. Думал, что это навсегда.

Он сделал большой глоток, почти осушив кружку. Помолчал, и в этом молчании мне послышался хруст разбитого стекла.

— А потом я узнал, что все это время она работала на моих врагов. На тех, кто завидовал моей силе. — Голос его стал жестким, как лезвие. — Она спала со мной, чтобы выведывать тайны. Каждую ночь, каждое слово любви — все было ложью. Она передавала им информацию о моих разработках, о слабостях, о планах на будущее. И готовила мое убийство. Это должен был быть несчастный случай на охоте.

— Алан… — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Мне стало физически больно за него.

— Я выжил чудом. Один из немногих настоящих друзей, которому она тоже пыталась промыть мозги, заподозрил неладное и предупредил меня. — Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах плескалась такая тьма, что мне захотелось зажмуриться. — Но доверие… его больше не было. Понимаешь? Совсем. Исчезло. Как не бывало. К женщинам, к друзьям, к миру, который я считал своим. Я ушел. Поселился здесь, в этом доме, который когда-то строил с мыслями о ней. О своей семье. И живу один. Уже двести лет.

Он говорил спокойно, даже слишком спокойно. Никакого надрыва, никаких лишних эмоций. Но я чувствовала, чувствовала каждой клеточкой, сколько боли в этих скупых словах. Сколько лет непроглядного одиночества, сколько ночей, когда не с кем перекинуться и словом, сколько утраченных надежд, пылящихся на дне души. Мне захотелось сделать хоть что-то. Просто прикоснуться к нему, сжать его руку, сказать, что он не один. Но я не посмела. Рана была слишком свежа, хоть и стара.

— Мне так жаль, — прошептала я. — Правда. Это самое ужасное, что может случиться — быть преданным тем, кого любишь.

— А ты? — Он вдруг резко повернулся ко мне, и его взгляд впился в мое лицо, требовательный и внимательный. — Расскажи о себе. Почему ты так легко согласилась уйти в другой мир? Там, на Земле, тебя кто-то ждал? Кто-то остался?

Вопрос застал меня врасплох. Я горько усмехнулась, вспомнив серую, безликую жизнь, которую вела.

— Остался? — переспросила я с невеселой иронией. — Остался парень, который бросил меня ровно за месяц до свадьбы. Сказал, что не готов к серьезным отношениям. Осталась лучшая подруга, которая через неделю после этого переспала с моим бывшим. Осталась работа в унылом офисе, где начальник считает меня пустым местом и платит ровно столько, чтобы я не умерла с голоду, но и не жила. Осталась крошечная квартира в спальном районе, за которую уходит половина зарплаты. И остались мечты, которые так и остались мечтами, задвинутые в самый дальний ящик.

— Звучит паршиво, — тихо сказал Алан. В его голосе не было жалости, было простое, человеческое понимание.

— Звучит паршиво, — согласилась я. — Это еще мягко сказано. Я жила как зомби. Как в густом, липком тумане. Вставала по будильнику, пила кофе, ехала в душном метро, работала, ела безвкусную еду, смотрела бездарные сериалы, ложилась спать. И так по кругу. День сурка, в котором не было ни радости, ни смысла, ни, черт возьми, надежды! — Я перевела дух, сама удивляясь своей горячности. — А потом пришло то самое письмо. От прабабки, которой, как оказалось, я никогда не знала. И я подумала: будь что будет. Хуже, чем есть, уже некуда. И прыгнула в омут с головой. В прямом смысле — в портал.

— И как? — Он смотрел на меня с неподдельным интересом, и в глубине его темных глаз зажглась искорка, которой я раньше не видела. — Нашла здесь то, что искала?

Я задумалась, глядя на огоньки в саду. Что я искала на самом деле? Острых ощущений? Способ сбежать от реальности? Или что-то более глубокое, настоящее?

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, еще не нашла. Но я точно знаю другое. — Я посмотрела прямо на него. — Здесь я чувствую себя живой. Впервые за последние, наверное, пять лет. С тех пор, как бабушка умерла. Здесь я не сплю на ходу. Даже когда ты меня бесишь своим высокомерием, даже когда я влипаю в дурацкие истории с местными стражами порядка, даже когда мне страшно или непонятно — я чувствую. Я злюсь, я радуюсь, я удивляюсь. Я ЖИВУ. И это, знаешь, дорогого стоит.

Он улыбнулся. Не насмешливо, не снисходительно, а тепло, почти нежно. Так смотрят на что-то удивительное и хрупкое, что боишься спугнуть.

— Ты удивительная, Ольга, — сказал он тихо.

— Почему? — выдохнула я, завороженная этой улыбкой.

— Потому что ты не сломалась. Там, у себя, ты жила в болоте, но не превратилась в лягушку, которая рада мухам. Ты не испугалась, не озлобилась на весь мир. Пришла в абсолютно чужой мир, нашла в своем доме наглого мага, который занял твою спальню, и вместо того чтобы рыдать в углу, объявила мне войну. А теперь сидишь здесь, под моими звездами, пьешь мое вино и говоришь такие простые и правильные вещи. В тебе есть стержень, Ольга. Стальной.

Я смутилась так, что щеки загорелись даже в темноте. Отвела взгляд, сделала большой глоток вина, чтобы скрыть замешательство.

— Я просто не умею по-другому, — пробормотала я, глядя на свои босые ступни, торчащие из-под пледа. — Бабушка так учила. Настоящая бабушка, из Саратова, не Агата. Если уж падать — то с разбега, с треском, чтобы искры из глаз. Если уж любить — то до самого дна, без оглядки. Если уж воевать — то до победного конца, даже если противник сильнее. Она говорила: «Полумеры — для трусов, Оля. Живи на полную катушку, не бойся обжечься».

— Мудрая женщина, — тихо сказал Алан.

— Была. — У меня защипало в глазах от внезапно нахлынувшей тоски. — Ее уже пять лет нет. А я до сих пор слышу ее голос. И скучаю. Каждый день.

Мы замолчали. И это было не неловкое молчание, а полное, глубокое, доверительное. Мы сидели на ступеньках его дома, два человека, которых предали те, кого они любили. Два изгоя, нашедших временное убежище друг в друге. В этой тишине было что-то очень правильное, настоящее, что не требовало слов.

Вино в кружке закончилось, но тепло от него разлилось по всему телу, смешиваясь с теплом от его близости. Я чувствовала его плечо в паре сантиметров от своего, слышала его дыхание.

— Алан, — позвала я еле слышно, боясь разрушить магию момента.

— М?

— А ты пробовал снова? Ну, после нее… влюблялся?

Он медленно покачал головой. В звездном свете это движение показалось мне бесконечно усталым.

— Нет. Не хотел. И, наверное, не мог. Доверие — оно как тонкое стекло. Разбить можно одним неосторожным движением, а собрать заново — невозможно. Сколько ни склеивай, трещины останутся.

— А сейчас? — спросила я, и сердце мое пропустило удар. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Долго, пристально, проникая взглядом, кажется, прямо в душу. Я перестала дышать. В его глазах было что-то, отчего по коже побежали мурашки, не имеющие отношения к вечернему холоду. Что-то, чего я одновременно боялась и ждала всю свою жизнь. Что-то настоящее. Глубокое. Опасное и манящее.

— Сейчас… — его голос стал хриплым. — Сейчас мне кажется, что стекло начинает потихоньку склеиваться. Само. Без клея. Одним только теплом.

— Ольга… — выдохнул он, и в этом имени, произнесенном его голосом, было столько всего, что у меня закружилась голова.

— Алан… — ответила я, не в силах ничего больше сказать.

Мы заговорили одновременно и замерли. Тишина между нами стала вязкой, как густой мед. Расстояние, и без того маленькое, вдруг исчезло совсем. Я чувствовала его дыхание на своей щеке, терпкий запах травяного вина, исходящий от него, тепло его тела, которое манило прильнуть. Я видела каждую тень от его ресниц, каждую искорку в его зрачках, отражающих звезды. Мне отчаянно захотелось протянуть руку, коснуться его лица, провести пальцем по резной линии скулы, убрать непослушную прядь темных волос, упавшую на лоб…

Я не знаю, кто из нас испугался первым. Я или он. Но мы отшатнулись друг от друга одновременно, будто нас ударило током. Магия момента рассыпалась на тысячи осколков, звенящих в тишине.

— Поздно уже, — выпалила я, вскакивая с крыльца так резко, что кружка едва не вылетела из рук. Плед сполз с плеч и упал на ступеньки. — Завтра рано вставать. То есть, не рано, но… мне правда пора. Спать. Да.

Я несла какую-то околесицу, лишь бы заполнить тишину, лишь бы не смотреть на него.

— Да, конечно, — Алан тоже поднялся. Голос его звучал ровно, даже слишком ровно, но я успела заметить в его глазах то же самое смятение, ту же борьбу, которую чувствовала в себе. — Спокойной ночи, Ольга.

— Спокойной ночи, — бросила я через плечо и буквально вбежала в дом.

Я взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала стометровку с препятствиями. В ушах шумело.

Что это, черт возьми, было? Что между нами происходит? Почему меня одновременно тянет к нему с невероятной силой и хочется убежать подальше, спрятаться?

Я заставила себя отлепиться от двери и подойти к окну. Он все еще стоял на крыльце. Одинокая темная фигура на фоне светящихся изнутри дверей. Он смотрел не на звезды, а в сад, в ту сторону, где я сидела минуту назад. Такой красивый. Такой сильный и такой ранимый одновременно. Такой недоступный и… такой желанный.

— Ольга, не дури, — приказала я своему отражению в темном стекле. — Соберись, тряпка. Он — маг. Ему двести лет. У него страшная душевная травма, из-за которой он не доверяет женщинам. Ты здесь временно, гостья из другого мира, которая свалилась ему на голову как снег. Не влюбляйся. Слышишь? Не смей!

Но сердце, глупое, нелогичное сердце, пропускало мои приказы мимо ушей. Оно уже выбрало. Или думало, что выбрало. Оно ныло и билось в груди, как пойманная птица, требуя одного: вернуться. Снова сесть рядом с ним под звездами и слушать его голос.

Я легла в кровать, укрылась с головой одеялом, но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к тишине дома. Где-то внизу едва слышно гудела магия, пронизывающая стены, согревающая комнаты, оберегающая покой. И я почему-то знала, чувствовала каждой клеточкой, что он тоже не спит. Что он, возможно, стоит у камина или смотрит в окно своей спальни, и думает о том же, о чем и я.

Эта ночь изменила все. Невидимая грань была перейдена. Мы оба это понимали. Между нами теперь висело в воздухе что-то невысказанное, огромное и пугающе-прекрасное. И никто из нас не решался сделать следующий шаг.

Пока.