Глава 8 · Экскурсия по мирам

Я решил показать ей город.

Не знаю, зачем я это сделал. Наверное, чтобы она наконец поняла, куда попала, прониклась масштабом и опасностью. Или чтобы увидеть её глаза, когда она впервые столкнется с настоящей магической реальностью, которая для меня давно стала обыденностью. Или просто потому, что мне, чёрт возьми, надоело сидеть в четырёх стенах своего дома, охраняя это хрупкое создание, и до зубного скрежета захотелось разделить с кем-то этот мир.

Странное, щемящее чувство. Забытое. Опасное. Я отогнал его прочь, как назойливую муху.

— Собирайся, — сказал я ей утром, когда она, сонная и тёплая со сна, спустилась на кухню, где я уже колдовал над завтраком. — Едем в город.

— В город? — Она замерла, не донеся чашку с дымящимся кофе до губ. В её карих глазах мелькнула целая гамма чувств: восторг, страх и жгучее любопытство. — А там безопасно? А меня не съедят местные… ну, эти, с клыками? А вдруг я сделаю что-то не так и меня превратят в жабу? У вас тут это, наверное, запросто?

Я хмыкнул, наблюдая за этим спектаклем. Она была прекрасна в своей непосредственности.

— Будешь слушаться — не съедят и в жабу не превратят. Если, конечно, сама не напросишься. — Я пододвинул к ней тарелку с яичницей, которая благодаря лёгкому заклинанию не остывала уже полчаса. — Одевайся поудобнее, но без этой твоей майки с дурацкой надписью.

— Моя майка не дурацкая! — возмутилась она, отвлекаясь от кофе. — Она прикольная! Там кот и радуга, это мем!

— В ней тебя примут за местную сумасшедшую, — перебил я, не желая вникать в тонкости её мира. — А местные сумасшедшие здесь имеют привычку взрываться. Не спрашивай. Просто поверь.

Она закатила глаза, но спорить не стала.

Через полчаса она предстала передо мной в облегающих джинсах, простой льняной рубашке, которую я ей нашёл, и с небольшим рюкзаком за плечами. Рыжие волосы она собрала в высокий хвост, открывая точёную шею и тонкое запястье, на котором болтался её смешной пластиковый браслетик. На лице — предвкушение и лёгкий мандраж, отчего её глаза блестели ярче обычного. И она снова была прекрасна. Чёрт бы побрал эту её способность выглядеть так, будто я смотрю на солнце после двухсотлетней ночи.

— Готово! — отрапортовала она, крутанувшись на месте, чтобы я оценил наряд. — А как мы поедем? У вас тут есть автобусы? Такси? Может, Uber вызовем?

— Есть порталы, — ответил я коротко и, не давая ей времени на новые вопросы, шагнул вперёд и взял её за руку.

Она вздрогнула, удивлённая моей резкостью, но руку не убрала. Наоборот, её пальцы на мгновение сжались, отвечая на моё прикосновение. Ладонь у неё была тёплая, чуть влажная от волнения, и такая маленькая в моей, что я почувствовал странный, почти забытый укол нежности. Кожа к коже. Простой жест, который вдруг обрёл вес.

— Закрой глаза, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И держись крепко. Очень крепко.

— А что будет? — спросила она шёпотом, подчиняясь и послушно закрывая веки. Её ресницы дрожали.

— Увидишь.

Я глубоко вздохнул, сосредотачиваясь на энергии, текущей в моих венах, и на тепле её руки в моей. Пространство вокруг нас пошло рябью, как поверхность пруда, в который бросили камень. Воздух задрожал, загустел, по коже пробежали холодные мурашки магического перехода. Ольга ахнула и вцепилась в мою руку уже обеими руками, прижимаясь плечом. Я шагнул в эту зыбкую пелену, увлекая её за собой, и через одно бесконечно долгое и бесконечно короткое мгновение мы уже стояли на центральной площади Срединного города.

— Можешь открыть, — разрешил я, не отпуская её ладонь.

Она открыла глаза и замерла, превратившись в статую.

— Ого, — выдохнула она одними губами.

Я позволил себе улыбнуться. Именно такой реакции я и ждал. Той самой, ради которой, возможно, и затеял всё это.

Площадь бурлила жизнью, как муравейник, полный самых разных существ. Вокруг сновали маги в длинных мантиях, расшитых рунами, чьи посохи искрили остаточными заклинаниями. Кряжистые полурослики с тележками, полными корнеплодов размером с добрый арбуз, ловко лавировали между ног прохожих. Эльфы, высокие и надменные, с острыми скулами и волосами цвета воронова крыла или утренней зари, проходили, не глядя по сторонам, заставляя толпу расступаться. Парочка троллей, серокожих и массивных, в фартуках, перепачканных чем-то подозрительно химическим, вяло торговала амулетами, больше похожими на обломки булыжников. В центре площади, вместо привычного фонтана, била вверх и рассыпалась мириадами искр переливающаяся всеми цветами радуги магическая конструкция, похожая на северное сияние, заключённое в каменную чашу. Дома вокруг, разноцветные, с остроконечными черепичными крышами, балконами, увитыми живыми, шевелящимися цветами, и окнами, в которых угадывались смутные силуэты, создавали ощущение декорации к фантастическому фильму. А прямо над нашими головами, лениво взмахивая перепончатыми крыльями, проплыл дракон. Маленький, размером с крупного орла, но самый настоящий, с чешуёй, отливающей золотом и рубином на ярком солнце.

— Это… это… — Ольга судорожно сглотнула, её пальцы больно впились в мою руку, но я не подал виду. — Это же… Это лучше, чем я думала! В тысячу раз!

— Пойдём, — я чуть потянул её за собой, не в силах разорвать этот контакт. — Я покажу тебе рынок. Там самое интересное.

Рынок располагался в старом квартале, в лабиринте узких мощёных улочек, куда не добирались высокие эльфы со своим пафосом. Здесь воздух был густым и пьянящим: пахло пряностями, которые жгли ноздри, сырой магией, потрескивающей в воздухе, и жирным, сочным жареным мясом на вертелах. Прилавки, грубо сколоченные из тёмного дерева, ломились от диковинок, от которых у нормального человека должна была поехать крыша. Светящиеся в тени кристаллы, пульсирующие в такт сердцебиению прохожих. Поющие раковины, из которых доносился шум несуществующего моря и грустные мелодии. Амулеты на все случаи жизни: от приворота до порчи урожая. Зелья в пузырьках причудливой формы, переливающиеся и дымящиеся. Книги с движущимися картинками, где герои кланялись или убегали от драконов, если перевернуть страницу.

Ольга вертела головой с такой скоростью, что я всерьёз испугался, как бы она не свернула себе шею. Она пищала, ахала, останавливалась у каждого прилавка, тянула руки ко всему блестящему и пушистому. Мне приходилось то и дело одергивать её — хватать за запястье, оттаскивать за локоть, потому что здесь не принято трогать товар без спроса, особенно если товар может укусить или проклясть. Она задавала тысячу вопросов, половину из которых я не понимал, и вела себя как ребёнок, впервые попавший в Disneyland, только Disneyland был наркоманским и смертельно опасным.

— Алан! Алан, смотри! — Она дёрнула меня за рукав и ткнула пальцем в небольшую клетку, стоящую в тени на прилавке уродливого гремлина. В клетке сидело нечто пушистое и невероятно, приторно-разноцветное: шерсть переливалась от розового к салатовому и синему.

— Это фаер-сиреневик, — сказал я устало. — Местный вредитель. Питается…

— Какой красивый! — перебила она меня, и её глаза загорелись тем особенным светом, который мне уже начинал действовать на нервы. — Алан, смотри, какой пушистый комочек! Это же котик, только с крылышками. Можно его?

— Кого — его? — не понял я, хотя уже догадывался.

— Ну, зверька! Он же такой милый! Посмотри на эти ушки, на носик! Я хочу его погладить!

Я посмотрел на клетку. Зверёк действительно выглядел ангельски: с большими, наивными, влажными глазами и смешными ушами-лопушками. Он сидел смирно, сложив крылья, и всем своим видом демонстрировал кротость и беззащитность.

— Ольга, это очень плохая идея.

— Почему? — Она уже вовсю строила глазки продавцу-гремлину, который, завидев её интерес, расплылся в беззубой, но от того не менее хитрой улыбке. — Сколько стоит? У вас есть скидка для бедных девушек из другого мира?

— Дешево, госпожа, совсем дешево! — затараторил гремлин, потирая костлявые лапки. — Зверь ручной, ласковый, мурлыкает как сто котов! Ест только травку, магией не брызгается, детей любит! Идеальный питомец!

— Всё врёт, — сказал я тихо, но Ольга меня уже не слышала.

— Беру! — объявила она и полезла в рюкзак за мешочком с монетами, которые я ей выдал утром, свято надеясь, что она потратит их на тёплые носки или что-то столь же безобидное.

Гремлин схватил монеты, сунул ей клетку и, сверкнув пятками, исчез в толпе быстрее, чем я успел открыть рот для нового предупреждения.

— Алан, смотри! — Ольга подняла клетку прямо к лицу, разглядывая зверька. — Какой он хорошенький! Я назову его Пушок! Пушок, иди к мамочке!

— Ольга, послушай… — начал я, но было поздно.

Фаер-сиреневик медленно открыл глаза, которые секунду назад казались сонными. Посмотрел на Ольгу в упор. И улыбнулся. Это была не милая звериная улыбка. Это был оскал, полный мелких, острых, как иглы, зубов в три ряда. Когда фаер-сиреневик улыбается, это значит, что он выбрал цель. И цель эта — отнюдь не обнимашки.

— Какой забавный, — проворковала Ольга, не замечая подвоха, и сунула палец сквозь прутья клетки, чтобы погладить «Пушка» по пушистой голове.

Зверёк клацнул зубами. Челюсти сомкнулись в миллиметре от её пальца с такой силой, что воздух издал звук, похожий на удар хлыста. Размер зубов совершенно не соответствовал размеру зверька. Такими зубами можно было не то что палец — кисть руки перекусить по самое запястье.

Реакция у меня была молниеносной. Я рванул Ольгу назад за плечи, буквально оторвав от прилавка, и прижал к себе, за секунду до того, как челюсти сомкнулись там, где только что была её рука.

— Ай! — взвизгнула она, уткнувшись носом мне в грудь. — Больно! Ты чего? Он меня чуть не укусил!

— Он не чуть не укусил, — сказал я спокойно, хотя внутри всё кипело от злости. На неё — за глупость. На себя — за то, что не уследил. На этого тваря — за то, что посмел. Я забрал у неё клетку. — Он пытался тебя сожрать. Фаер-сиреневики — хищники-имитаторы. Они притворяются милыми, заманивают жертву поближе, а потом…

— Что потом? — прошептала она, глядя на меня снизу вверх испуганными глазами.

— Потом от жертвы остаётся маленькая мокрая лужица. И немного шерсти. Шерсть они не переваривают.

Ольга побледнела так, что веснушки на её носу проступили ярче. Она медленно перевела взгляд на зверька в клетке, который теперь не делал вид, а откровенно скалился, царапал прутья когтями и пытался дотянуться до нас, и её передёрнуло.

— Откуда я знала⁈ — выкрикнула она с обидой. — Он же выглядел таким… таким безобидным!

— Милым, — поправил я, чувствуя, как гнев отпускает, сменяясь усталостью. — Знаю. В нашем мире «милым» часто оказывается самое опасное. Запомни это раз и навсегда.

Я сунул клетку с шипящим «Пушком» в руки первому попавшемуся стражнику в сияющих доспехах, коротко объяснил ситуацию и попросил вернуть зверька в питомник для опасных созданий. Стражник понимающе вздохнул и кивнул — видимо, такие истории приключались с доверчивыми приезжими каждый день.

— Прости, — пробормотала Ольга, когда мы отошли подальше от злополучного места. Она шмыгнула носом и смотрела себе под ноги. — Я дура. Ты меня предупреждал, а я…

— Ты не дура, — перебил я её резче, чем хотел. Остановился и взял её за подбородок, заставляя поднять глаза. В них стояли слёзы обиды на саму себя. — Ты просто не знаешь правил. Я же говорил: если сомневаешься — спрашивай.

— Спрашивать, пока милый пушистый зверёк не оттяпал мне руку по локоть?

— Именно. Лучше выглядеть глупо, чем лишиться конечности. Или жизни.

Она шмыгнула носом снова, но в глазах засветилась благодарность. Такая живая, такая настоящая в своей уязвимости. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри, там, где двести лет было пусто и холодно, разливается что-то тягучее и тёплое. Опасное чувство.

— Пойдём, — сказал я уже гораздо мягче и, не удержавшись, провёл большим пальцем по её щеке, стирая непрошенную слезинку. — Куплю тебе амулет. Чтобы в следующий раз ты сама понимала, кто просто милый, а кто милый, но смертельно опасный.

Мы подошли к лавке старого гнома Брунги, которую я посещал последние лет сто. Гномы не любят суеты и обмана, а Брунги к тому же был моим должником. Его лавка, вырубленная прямо в стене старого дома, больше напоминала пещеру, набитую доверху всевозможными безделушками, каждая из которых обладала реальной силой.

— Алан! — прогудел Брунги, выбираясь из-за прилавка, заваленного самоцветами. Его длинная седая борода была заплетена в косички с вплетёнными в них золотыми колечками. — Сколько лет, сколько зим! Совсем пропал из виду! А это кто с тобой? — Он уставился на Ольгу своими глазами-буравчиками. — Неужели жена? Решил остепениться, старый пень?

— Нет, — ответил я быстро, может быть, слишком быстро. — Соседка. Временная.

Гном хитро прищурился, переведя взгляд с меня на Ольгу, которая робко улыбалась, и обратно, но мудро промолчал. Только хмыкнул в бороду.

— Мне нужен амулет для неё, — перешёл я к делу. — Самый базовый, но качественный. От нечаянных покупок смертельно опасных тварей, от случайных сглазов и для общего определения зла.

Брунги понимающе кивнул и полез куда-то в глубины своей пещеры. Слышно было, как он ворчит, гремит склянками и отпихивает каких-то мелких зверьков. Через пару минут он извлёк на свет небольшой кулон на простом кожаном шнурке: прозрачный, как горный хрусталь, камень, внутри которого плясали золотистые искры.

— Держи. Лучшее, что есть для начинающих. Слабая защита, конечно, от прямого удара тёмного мага не спасёт, но от мелочи убережёт. Плюс, — он подмигнул Ольге, — ночная подсветка есть, если в потёмках идти, светится мягко. И главное — определитель зла. Если рядом опасность, даже скрытая, камень темнеет. А если кто-то с недобрыми намерениями приблизится — вообще чернеет. И ещё, — гном понизил голос до заговорщического шёпота, обращаясь уже ко мне, — если кто-то захочет её обидеть, амулет подаст сигнал. Тебе. На расстоянии. Чтобы ты успел.

— Мне? — удивился я.

— Ну да. — Гном ухмыльнулся в бороду. — Ты же будешь рядом? Или я ошибаюсь, и соседи теперь просто так амулеты дарят?

Я промолчал. Расплатился с гномом, не глядя, отсчитав монет вдвое больше запрошенного — за молчание и намёк. Потом взял кулон и, прежде чем Ольга успела пошевелиться, сам надел шнурок ей на шею.

Она стояла смирно, едва дыша. Мои пальцы, застегивая крошечную застёжку, коснулись её затылка, невесомо провели по нежной коже у основания шеи, где бился пульс. Я снова ощутил этот дурманящий запах — её мыло, чистота, какой-то неуловимый, тёплый аромат, который, кажется, въелся мне в память. И близость. До мурашек опасная, желанная близость.

— Спасибо, — прошептала она, поднимая на меня глаза. В их глубине плескалось что-то, отчего у меня внутри всё переворачивалось. — Ты правда это… со мной возишься, защищаешь, амулеты даришь… Спасибо.

— Не за что, — ответил я хрипловато, отводя взгляд. — Пойдём дальше. Тут есть лавка с пирожными. Ты должна попробовать местные сладости. Они безопаснее, чем звери.

Весь остаток дня мы бродили по рыночным рядам. Она пробовала пирожные «Небесная нежность» и «Сон дракона» — и от каждого у неё начинали светиться уши и кончики волос, потому что местная кулинарная магия так действует на чужаков. Она вступала в торг с суровыми торговками-полуросликами и, к моему изумлению, выигрывала, сбивая цену своей обаятельной улыбкой и искренним восторгом. Купила себе нелепую, огромную шляпу с перьями местной жар-птицы, от которой перья переливались и тихонько искрили, и книгу сказок на древнем наречии, чтобы «учиться языку».

Я ловил себя на том, что постоянно, беспрерывно её касаюсь. В толпе — придерживаю за талию, прижимая к себе, чтобы не потерять. У прилавков — встаю за её спиной так близко, что чувствую тепло её тела. Когда она споткнулась о булыжник — поймал, прижал к себе и не сразу разжал руки, наслаждаясь этим мгновением.

И каждый раз, когда это происходило, внутри что-то щёлкало. Словно древняя магия, дремавшая в моей крови два столетия, медленно, но верно просыпалась, потягивалась и тянулась к ней — единственному источнику тепла в моём выстуженном мире.

Это пугало. Это волновало. Это было мучительно и сладко, и лучше, чем всё, что я испытывал за последние сотни лет одиночества.

— Алан? — Она тронула меня за локоть, выводя из оцепенения. Мы стояли посреди площади, уже в сумерках, когда магические фонари зажглись сами собой, заливая всё мягким голубоватым светом. — Ты чего застыл?

— Ничего. Задумался.

— О чём? — Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня с любопытством.

Я посмотрел на неё: на эти бездонные глаза, отражающие огоньки фонарей, на счастливую, чуть уставшую улыбку, на амулет, висящий у неё на шее и теперь тихо, ровно светящийся в темноте, означая, что опасности рядом нет. Светился он для неё. А для меня он был маяком, привязкой, надеждой.

— О том, — сказал я тихо, позволяя себе на мгновение быть честным, — что, кажется, я слишком долго был один.

Она не поняла глубины моих слов. Улыбнулась, взяла меня за руку (уже сама!) и потащила в сторону набережной, где, по слухам, сегодня должны были петь рыбы.

— Пошли скорее! Хочу посмотреть на поющих рыб! А они кусаются?

Я позволил увлечь себя. Я шёл за ней и думал: «Алан, старый дурак. Ты не просто влип. Ты пропал. И похоже, это — навсегда».