Глава 11 · Совместный план

После того как за Ксавьером захлопнулась дверь, тишина в доме стала совершенно невыносимой.

Я прожил в этом особняке двести тридцать семь лет. Я думал, что знаю о тишине всё. Та, прежняя тишина была мягкой, как старый плед — она пахла книжной пылью, потрескивала половицами, перешептывалась тенями по углам. Я привык к ней, как привыкают к биению собственного сердца.

Но сейчас сердце билось где-то в горле, потому что в гостиной стояла Ольга и молчала так, что у меня закладывало уши.

Она замерла посреди комнаты с письмом прабабки в руках, и свет камина плясал на ее лице, выхватывая то хищный прищур, то нервно прикушенную губу. Выражение у нее было такое, будто она только что разорвала зубами глотку противнику и теперь прикидывала, кто следующий. Я смотрел на эту хрупкую девчонку в растянутом свитере и ловил себя на мысли, что если бы Ксавьер видел ее сейчас, он бы бежал до самого магического совета без оглядки.

— Значит так, — отчеканила она, и голос резанул воздух, как лезвие. — Садись. Будем разбираться.

Я послушно опустился в кресло, хотя это мой дом, моя территория, и вообще — я здесь главный вот уже два века. Но когда она говорила этим тоном, хотелось не спорить, а достать блокнот и записывать.

— Что мы имеем? — Она не спрашивала, она констатировала.

— Мы имеем проблемы, — выдохнул я, проведя ладонью по лицу. Руки дрожали. Черт возьми, у меня руки дрожали. В последний раз такое было, когда меня пытались проклясть на родовом проклятии, и то я держался лучше. — Ксавьер просто так не отстанет. Ты не понимаешь. У него связи, у него ресурсы, у него…

— Стоп. — Она подняла палец, и я заткнулся на полуслове. — Хватит ныть. Я не про то, какие у него ресурсы. Я про то, что есть у нас.

Она помахала письмом, и пергамент возмущенно шелестнул в воздухе, словно поддерживая хозяйку.

— Моя прабабка, судя по всему, была той еще стервой, — продолжила Ольга, и в голосе ее зазвучали почти любовные нотки. — Уважаю. Она все предусмотрела. Этот документ — настоящий. Магический. Я чувствую… — Она запнулась и прижала письмо к груди. — Странно, но я его чувствую. Он как будто теплый. Значит, у меня есть законные права на половину дома. Это факт. Железобетонный. Что скажешь?

— Скажу, что этого мало. — Я встал и прошелся по комнате, потому что сидеть стало невыносимо. Адреналин все еще бурлил в крови, требуя действия. — Ксавьер оспорит. Ты из другого мира, ты не маг, твоя кровь…

— Не маг? — Она перебила снова, и это начинало раздражать, но раздражение тонуло в чем-то другом. В восхищении, наверное. — А прабабка писала, что у меня есть дар. Спящий, но есть. Она не стала бы врать. Значит, надо его разбудить. Если я стану магичкой — у него не останется аргументов. Ни одного.

Я остановился и уставился на нее.

Она стояла, уперев руки в бока, рыжие волосы выбились из пучка и торчали в разные стороны, на щеке — чернильное пятно (когда только успела?), глаза горят. Боевая раскраска вместо косметики, доспехи из старого свитера и ярость в каждой клетке.

— Ольга, — сказал я осторожно, потому что не хотелось разрушать эту ее решимость, но и врать было нельзя, — на пробуждение дара нужны годы. Иногда десятилетия. У нас месяц. Тридцать дней.

— Тридцать дней, — эхом отозвалась она. — Тридцать дней — это семьсот двадцать часов. Если не спать, не жрать и не тратить время на истерики — знаешь, сколько всего можно успеть?

— Сколько?

— Всё. — Она шагнула ко мне и ткнула пальцем в грудь. Тычок вышел чувствительный, хотя магией там и не пахло. — Всё, слышишь? Мы изучим законы этого вашего магического мира вдоль и поперек. Найдем в них такие дыры, что Ксавьер провалится и не вылезет.

— Какие дыры? — Я поймал ее руку, сам не знаю зачем. Просто не мог больше стоять и смотреть, как она тычет в меня пальцем, и ничего не делать. Ладонь у нее была горячая, и пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы.

Она дернулась, но руку не забрала. Только сглотнула и отвела глаза.

— А вот сейчас увидишь.

Она вывернулась из моей хватки (я позволил, потому что если бы не позволил — удержал бы, но внутри все перевернулось от этого «позволил», от того, что мне вообще пришло это в голову), подошла к столу и развернула свиток, который Ксавьер бросил с таким презрением, будто это мусор.

И начала читать.

Я смотрел, как она водит пальцем по строчкам, как шевелит губами, переспрашивает значения непонятных слов, и чувствовал, как внутри растет что-то огромное, горячее, распирающее ребра изнутри. Эта девчонка, которая еще неделю назад даже не знала, что магия существует, которая попала в чужой мир через портал, открытый ценой жизни ее бабки, которая должна была бы рыдать в подушку и проситься домой — она стояла здесь, в моей гостиной, и вгрызалась в юридический документ, как голодная волчица в кость.

Полчаса. Мы молчали полчаса, и это молчание было уже другим — не тем, выматывающим, что повисло после ухода Ксавьера, а рабочим, деловым, почти уютным. Я сидел в кресле и смотрел, как она читает, и думал о том, что у нее, наверное, красивые руки. Тонкие пальцы, но сильные. Цепкие. Такими пальцами удобно держаться за жизнь.

— Так, — выдохнула она наконец, оторвавшись от свитка. Глаза у нее блестели, как у кошки, заметившей добычу. — Я не все поняла, но основное уловила. Смотри.

Она подошла и ткнула пальцем в середину документа. Пришлось наклониться, и я уловил запах ее волос — какой-то цветочный, нездешний, вместе с запахом старого пергамента и чернил.

— Здесь написано, что дом принадлежит роду Корвинов. Это вы с Ксавьером, да?

— И ты теперь, — поправил я. — Тоже Корвина. По документам.

Она дернула щекой, пропуская это мимо ушей.

— Но есть приписка. Вот здесь, видишь? — Она ткнула в другое место. — В случае наличия иных претендентов с документами, подтвержденными кровной магией, дело передается в Высший совет для повторного рассмотрения. Это же стандартная практика?

— Да. — Я кивнул, все еще не понимая, куда она клонит.

— А что, если претендентов будет двое? — Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у нее был такой, что захотелось отступить на шаг. Хитрая, довольная, опасная. — Я и ты. Мы оба имеем права на этот дом. Мы не хотим его продавать. Мы хотим жить здесь вместе. — Она выделила голосом это «вместе», и у меня внутри что-то екнуло. — По законам этого мира, совладельцы имеют преимущественное право перед третьими лицами, верно?

Я молчал. Потому что до меня начинало доходить, и от этого понимания по спине бежали мурашки, не имеющие ничего общего со страхом.

— Верно… — выдохнул я.

— Ксавьер не может отсудить дом, если у него нет прямого наследственного права, а у нас с тобой — есть. — Она говорила быстро, горячо, почти касаясь губами моего лица, и я не мог оторваться от ее губ. — Мы — действующие владельцы. Я — по завещанию прабабки, ты — по праву создания и двухвекового проживания. Он — претендент со стороны. Судьи будут на нашей стороне, потому что магический мир уважает сложившиеся права собственности. Вы же консерваторы, черт бы вас побрал. Вы не любите ничего менять.

— Но у него влияние…

— А у нас — факты. — Она ткнула пальцем в письмо, потом в свиток, потом в меня. — И твои документы, которые, ты говорил, у тебя были. Даже если их признали недействительными, они все равно существуют. Они — доказательство того, что ты здесь живешь дольше, чем Ксавьер вообще родился. Мы подадим встречный иск. Затянем процесс. Найдем свидетелей, которые подтвердят, что ты построил этот дом своими руками. Руками, слышишь? Не магией, не родовым проклятием, а вот этими руками.

Она схватила мои руки и сжала их. Ладони у нее были холодные, но пальцы горели.

— Ты понимаешь? — шепотом спросила она. — Мы можем выиграть.

Я смотрел на нее и не верил своим глазам. Не ушам. Себе. В тому, что это происходит на самом деле.

— Где ты этому научилась? — спросил я, и голос предательски дрогнул. — Откуда ты это все знаешь?

Она усмехнулась, и усмешка вышла горьковатой.

— В моем мире, чтобы выжить, нужно уметь бороться. — Она отпустила мои руки и отошла к камину, обхватив себя за плечи. Свет плясал на ее лице, делая его то старше, то совсем юным. — Работа, квартира, отношения — везде конкуренция. Везде надо быть лучшей, или хотя бы не последней. Если ты не отстаиваешь свои права, тебя сожрут. Быстро и без соли. Я не хочу быть съеденной. Ни там, ни здесь.

— Ты удивительная, — сказал я.

Слова вырвались сами. Я не планировал их говорить, они просто вылетели, и повисли в воздухе, тяжелые, как камни.

Она обернулась резко, будто я ударил ее.

— Это я уже слышала. — Отмахнулась, но щеки предательски порозовели, и даже свет камина не мог скрыть этого румянца. — Давай лучше работать. Мне нужно узнать все об этом мире. Законы, обычаи, магические правила. Все, до последней мелочи. И мне нужно научиться пользоваться даром, если он у меня есть. — Она прижала ладонь к груди, туда, где под свитером билось сердце. — Я его чувствую. Иногда. Как будто что-то шевелится внутри. Спит и видит сны. Надо разбудить. Ты можешь мне помочь?

— Могу. — Я шагнул к ней, сокращая расстояние. — Но это будет непросто. Твой дар спал слишком долго. Он может сопротивляться. Может не захотеть просыпаться.

— Сложно — не значит невозможно, — отрезала она, и в этом «отрезала» было столько силы, что я невольно улыбнулся. — У нас месяц. Начинаем завтра.

Час. Мы просидели над картами, документами и книгами целый час, а может, и больше. Я потерял счет времени, потому что время измерялось не стрелками часов, а ее вопросами, ее пометками в блокноте, ее быстрыми пальцами, переворачивающими страницы.

Я рассказывал ей о магическом праве, о структуре Совета, о влиятельных родах и их интересах, о том, кто кому должен крови, кто на ком женат, кто с кем враждует уже триста лет. Она слушала, кивала, записывала и тут же предлагала варианты. Один безумнее другого. И в каждом было зерно истины.

— А если подкупить кого-то из судей? — спросила она, подняв голову от очередной схемы, которую нарисовала в блокноте.

— Невозможно. — Я покачал головой. — Магическая клятва не позволяет судьям брать взятки. Нарушителей ждет смерть. Медленная. Болезненная. Показательная.

— Жестко. — Она поморщилась. — А если найти компромат на Ксавьера?

— У него его нет. — Я вздохнул. — Он чист. Специально. Годами выстраивал эту репутацию. Ни одной случайной связи, ни одного сомнительного знакомства. Даже любовниц выбирает так, чтобы ни у кого не возникло вопросов.

— Идеальный мальчик, — хмыкнула Ольга. — Тоска зеленая. Значит, будем давить на законность. — Она вздохнула и откинулась на спинку стула, запрокинув голову. Шея у нее была тонкая, беззащитная, и мне отчаянно захотелось прикоснуться к ней губами. — Скучно, но надежно.

Я смотрел на нее и ловил себя на мысли, что влюбляюсь.

Нет, не так, как в ту, предавшую. Та была страстью, пожаром, безумием, от которого не осталось даже пепла. Это было другое. Глубже. Тягучее, как старый мед. Оно заполняло каждую клетку, каждую трещину в душе, о существовании которых я даже не подозревал.

Она почувствовала мой взгляд, подняла голову, и мы встретились глазами. Время остановилось.

Я слышал, как трещит огонь в камине, как скребется мышь где-то за стеной, как бьется ее сердце — быстро, испуганно, радостно. Я слышал все это так отчетливо, будто мир сузился до размеров этой комнаты, до расстояния между нами.

— Что? — спросила она шепотом.

— Ничего. — Мой голос сел, пришлось откашляться. — Просто смотрю.

— На что?

— На тебя.

Она отвела глаза. Ресницы дрогнули, тени от них метнулись по щекам. Смущение, которое она пыталась спрятать, делало ее еще красивее. Еще роднее. Еще нужнее.

И вдруг меня накрыло. Дикое, неконтролируемое желание коснуться ее. Просто прижать ладонь к ее щеке, провести пальцами по этим рыжим прядям, выбившимся из пучка, убедиться, что она реальна. Что это не сон, не морок, не происки врагов.

Я протянул руку. Медленно, давая ей возможность отстраниться, уйти, сказать «нет». Она не отстранилась. Моя ладонь накрыла ее пальцы, лежащие на столе. Искра. Нет, не магическая. Не та, что высекают артефакты или порталы. Другая. Горячая, живая, опасная. Она пробежала по венам, ударила в сердце, перехватила дыхание, и я забыл, как дышать.

Она дернулась. Я почувствовал это движение каждой клеткой, и внутри все оборвалось — сейчас уберет, сейчас разорвет эту тонкую нить, сейчас… Она не убрала. Смотрела на наши пальцы, переплетенные на столе, и молчала. Грудь вздымалась часто-часто, глаза потемнели, зрачки расширились так, что радужки почти не видно.

— Ольга… — прошептал я.

— Я знаю, — сказала она, не поднимая глаз. — Я тоже это чувствую.

Время потеряло смысл.

Мы сидели так, наверное, целую вечность. А может, всего секунду. Я не знаю. Я вообще ничего не знал в тот момент, кроме одного: ее рука в моей руке — это правильно. Это единственное правильное, что случилось со мной за последние двести лет.

— Что будем делать? — спросила она наконец. Голос дрогнул, сорвался, и от этой дрожи у меня сжалось сердце.

— Спасать дом. — Мой голос звучал хрипло, как у прокуренного трактирщика. — А потом… потом посмотрим.

— Посмотрим, — согласилась она.

И подняла глаза. И улыбнулась. Так, как не улыбалась мне ни одна женщина за всю мою долгую, бесконечно долгую жизнь. Светло. Доверчиво. Так, что у меня внутри все перевернулось, рухнуло и собралось заново, уже по-другому.

Мы просидели за планированием до глубокой ночи. Когда она ушла спать, я еще долго стоял у окна, глядя на звезды, равнодушно мерцающие в черном небе.

Враг у ворот. Дом под угрозой. Жизнь, которая была спокойной и размеренной двести тридцать семь лет, превратилась в хаос, в бурю, в водоворот. Но впервые за долгое время я чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Не существующим, не проживающим, не доживающим — живым. Со всеми вытекающими: страхом, надеждой, болью и этим дурацким, ничем не обоснованным счастьем, которое распирало грудь. И все благодаря ей.

Этой смешной, отчаянной, гениальной девчонке из другого мира, которая ворвалась в мою жизнь через портал и перевернула все вверх дном.

Я коснулся пальцами подоконника, гладкого дерева, которое помнило прикосновения моих рук еще двести лет назад, когда я сам вбивал эти гвозди, сам строгал эти доски, сам вкладывал душу в каждую мелочь.

— Агата, старая интриганка, — прошептал я в темноту. — Ты знала, что делала.

Где-то в глубине дома тихо гудела магия. И мне казалось, что она гудела согласно.