Глава 12 · Опасная магия

Наш план был идеальным. На бумаге.

Я перечитывала его раз за разом, пока Алан собирал вещи, и чувствовала, как под ложечкой сосет от дурного предчувствия. «Собрать доказательства», «опередить Ксавьера», «найти архивы в старой башне» — на листе пергамента эти слова выглядели уверенно и победоносно. В реальности же от них пахло пылью веков и опасностью, которую мы оба делали вид, что не замечаем.

— Башня заброшена лет сто, — Алан затягивал ремни своей старой кожаной сумки, и я видела, как под его пальцами пульсируют синие искры, успокаивая спрятанные внутри артефакты. — Там могут быть ловушки, остаточная магия, возможно, даже стражи. Но я справлюсь. — Он поднял на меня взгляд — решительный, холодный, тот самый взгляд лорда, с которым он разговаривал с призраками.

— Я с тобой, — выпалила я, прежде чем успела подумать.

— Нет. — отрезал он, даже не повернув головы. — Там опасно. Это не шутки, Ольга. Я не смогу одновременно следить за ловушками и за тобой.

Меня всегда бесил этот его покровительственный тон. Но сейчас внутри кипело что-то другое. Не просто упрямство. Страх. Страх, что он уйдет туда один, и я буду сидеть в этом огромном доме, сходить с ума от неизвестности, прислушиваясь к каждому шороху.

— Алан, — я подошла ближе и положила руку ему на грудь, прямо туда, где под тканью рубашки билось его сердце. — Я совладелица этого дома. Если там документы на него, я имею право знать. И потом… — я заглянула ему в глаза, пытаясь пробиться сквозь ледяную броню. — Вдруг тебе понадобится помощь? Не магическая. Просто… человеческая. Ты же сам говорил, что люди иногда видят то, чего не замечают маги.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. В глубине его зрачков, в этом бесконечном космосе, который я так любила, промелькнуло что-то теплое. Сомнение? Нежность? А может, просто усталость от постоянного одиночества.

— Ладно. — выдохнул он наконец. — Но будешь делать то, что я скажу. Без самодеятельности. Если я говорю «беги» — ты бежишь, не оглядываясь. Если говорю «не дыши» — ты зажимаешь нос и не дышишь, даже если тебе кажется, что ты сейчас лопнешь. Поняла?

— Обещаю, — соврала я с самой честной улыбкой, и мы вышли за порог.

Башня оказалась именно такой, как я представляла в своих самых мрачных фантазиях: старой, мрачной, заросшей плющом до самой крыши. Она не просто стояла на краю земель Алана — она впивалась в небо, как почерневший, гнилой зуб. Воздух вокруг нее искрился и потрескивал, пахло озоном после грозы и почему-то мятой — дикие кусты у подножия источали этот аромат, будто пытались заглушить сладковатый запах тления, идущий изнутри.

— Держись за мной. В двух шагах. Не отставай и не обгоняй. — приказал Алан. На его лбу пролегла глубокая морщина, он был напряжен, как струна. Он толкнул тяжелую дубовую дверь, и та открылась с протяжным, жалобным стоном.

Первый этаж встретил нас запахом сырости и забвения. Гигантский зал был завален хламом, который когда-то был гордостью рода: сломанные кресла с гобеленами, растерзанными временем, ржавые доспехи, которые, казалось, шевелились в полумраке, корешки книг, рассыпающихся в труху от малейшего прикосновения. Мы поднялись на второй этаж, потом на третий. Сердце колотилось где-то в горле. На узкой винтовой лестнице я споткнулась о корягу, занесенную ветром, и уже летела вниз, когда Алан молниеносно обернулся и поймал меня за руку. Его пальцы сжали мое запястье с такой силой, что на коже, наверное, останутся синяки. На секунду он прижал меня к себе, и в этой секунде, в этом бешеном стуке его сердца, мне показалось, что все будет хорошо.

Мы нашли архив на четвертом этаже. Это была огромная комната-ротонда, заставленная стеллажами до самого высокого, теряющегося во мраке потолка. Свитки, книги в кожаных переплетах, папки с истлевшими шнурками — все это пылилось здесь столетиями, храня молчаливые тайны.

— Нужны документы о покупке этой земли. Ищи любые упоминания о границах, о передаче прав. Двухсотлетней давности, может старше. — Алан уже углубился в проход между стеллажами, его голос звучал глухо. — Разделимся. Ты смотри здесь, я пройду в дальний конец.

Я кивнула и принялась перебирать свитки. Пыль поднималась столбами, оседала на губах, скрипела на зубах, заставляла чихать и тереть слезящиеся глаза. Где-то в глубине души теплилась слабая надежда, что мы успеем. Что мы найдем эту бумажку, и Ксавьер подавится своей наглостью.

А потом все пошло по одному месту.

Я не заметила, как наступила на круг, выложенный прямо на полу мозаикой из тусклых, почти невидимых в пыли камней. Я просто шла к следующему стеллажу, как вдруг пол под ногами исчез. Каменные плиты бесшумно разъехались в стороны, открывая черную, холодную пустоту.

— Алан! — заорала я не своим голосом, проваливаясь в ледяной ужас. Воздух со свистом ушел из легких, сердце, казалось, остановилось. Я падала вниз, в бесконечность, и видела, как надо мной стремительно удаляется пятно света.

Он обернулся мгновенно. Я увидела, как расширились его глаза, как исказилось лицо ужасом, который я никогда раньше в нем не видела. Он рванул ко мне, споткнулся о стеллаж, но не упал. В его руке вспыхнул ослепительный синий свет, он выкрикнул какое-то слово, которое прозвучало как удар грома, и меня дернуло вверх так резко, что хрустнули позвонки.

Я повисла в воздухе, метрах в трех от пола архива, как марионетка на невидимой нити. Алан стоял на самом краю провала, вцепившись одной рукой в стеллаж, а другой удерживая надо мной светящийся голубой кокон.

— Левитация! — крикнул он, и голос его сорвался на хрип от напряжения. — Не дергайся, ради всего святого, просто не двигайся!

Я не дергалась. Висела смирно, боясь даже дышать, и смотрела на него снизу вверх, на его побелевшие костяшки пальцев, на жилы, вздувшиеся на шее. И в этот самый момент, краем глаза, я заметила, как сзади, из темноты между стеллажами, к нему тянется что-то черное.

Это не было животным или человеком. Это была сама тьма, сгустившаяся в субстанцию. Она клубилась, перетекала сама в себя, тянула к Алану длинные, маслянисто-черные щупальца.

— Алан, сзади! — заорала я так, что, наверное, лопнули голосовые связки.

Он обернулся. Поздно. Черная масса ударила его в грудь с чудовищной силой, отбросила к стене, припечатав к каменной кладке. Он вскрикнул — коротко, сдавленно, синий свет погас, и я снова рухнула вниз.

На этот раз падать было неглубоко. Я пролетела метра два и приземлилась на что-то мягкое, похожее на груду старых тряпок или пергамента. Вскочила мгновенно, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме ледяного ужаса за него. Я карабкалась наверх по остаткам каменных ступеней, сдирая кожу с ладоней, не замечая этого.

Алан лежал на полу, скорчившись на боку. Вокруг него расползалась ядовитая темная дымка, въедаясь в каменные плиты. А на груди, прямо в центре, пульсировало черное, отвратительное пятно, размером с мою ладонь. Оно жило своей жизнью — расширялось и сжималось, как второе сердце, и края его медленно, но верно расползались дальше, пожирая его.

— Алан! — Я упала рядом на колени, схватила его за руку. Ладонь была ледяной. — Алан, очнись! Пожалуйста, очнись!

Он открыл глаза. Зрачки были расширены так, что радужки почти не осталось, взгляд был мутным, невидящим.

— Ольга… — выдохнул он еле слышно. — Ты… цела?

— Я цела, дурак! — закричала я, и слезы градом покатились по щекам, размазывая пыль. — Зачем ты меня спасал⁈ Зачем, идиот⁈ Ты же мог просто дать мне упасть, там невысоко!

— А кто же… тебя еще спасет? — уголок его губ дернулся в подобии усмешки. — Ты же моя… совладелица. — Он закашлялся, и на губах выступила черная, как смоль, кровь. — Ольга… беги. Я приказываю… беги.

— Заткнись! — рявкнула я, когда он закрыл глаза и обмяк. — Даже не смей!

У меня внутри все оборвалось. Мир сузился до точки. Не стало ни башни, ни страха, ни темноты. Остался только он — тяжелый, бледный, умирающий на моих руках.

Дальше я действовала на автомате. Словно какая-то неведомая сила вселилась в мое тело.

Я подхватила его под мышки и потащила к выходу. Он был невероятно тяжелым. Казалось, что магия, которая всегда жила в нем, теперь, когда он был без сознания, превратила его тело в свинец. Я тащила его через комнату, спотыкаясь о стеллажи, сдирая локти в кровь о стены. Потом были ступени. Бесконечные ступени вниз. Я садилась на каждую, обхватывала его руками, и мы съезжали вниз, рискуя свернуть шеи. Я сорвала голос, когда звала его по имени, потом перестала, просто пыхтела и рычала от натуги, волокла его вперед, к двери, к спасительному воздуху.

Мы вывалились из башни, когда солнце уже клонилось к закату. До дома было еще идти и идти. Я тащила его через поле, через рощу, через овраг. В какой-то момент он пришел в себя, попытался идти сам. Мы делали шаг, другой, потом ноги его подкашивались, и мы падали вместе. Я вставала, поднимала его, и мы снова шли.

— Ольга… — бормотал он в бреду, голос его звучал надтреснуто, по-детски беспомощно. — Ольга, не уходи… не бросай меня… я никому не нужен… двести лет никому… не нужен…

— Молчи, — шипела я, смаргивая пот и слезы. — Ты мне нужен. Слышишь? Ты мне очень, очень нужен. Так что заткнись и держись. Держись за меня, понял?

Он, кажется, улыбнулся сквозь боль. Или мне показалось. Но его пальцы сильнее сжали мою ладонь.

В дом мы ввалились, когда уже давно стемнело. Я даже не помню, как открыла дверь. Помню только, что доволокла его до дивана в гостиной, и мы рухнули. Я с трудом стащила с него куртку, разорвала рубаху. Черное пятно на груди пульсировало, и края его расползлись уже до самого плеча.

— Что делать? — спросила я вслух, и мой собственный голос показался мне чужим, осипшим от крика. — Что делать, что делать, ну что же делать⁈

Я готова была выть от бессилия. Я ничего не знала. Ни лекарств, ни заклинаний, ни молитв. Только его холодную руку в своей и это черное, пожирающее его пятно.

И тут из угла, где стояло ведро со шваброй, раздалось знакомое, тоскливое завывание. Швабра. Та самая, что выла по ночам. Она вылезла из угла, подъехала ко мне, ткнула своим облезлым древком в бок и сделала движение, которое явно означало «за мной, дура!».

Я, не раздумывая, вскочила и пошла за ней. Швабра привела меня на кухню, к маленькому шкафчику над мойкой, который я сто раз открывала, но там всегда лежали только старые тряпки. Сейчас же на полке стояли пузырьки. Много пузырьков, которых я раньше не видела. Швабра ткнула в один — синий, с серебристыми искрами, бегающими внутри, как живые рыбки.

— Это поможет?

Швабра кивнула так энергично, что едва не переломилась.

Я схватила пузырек и побежала обратно. Зелье было густым, как холодный мед, и пахло одновременно травами, морозной свежестью и почему-то Аланом. Я вылила половину прямо на рану. Черное пятно зашипело, дернулось, из него повалил вонючий черный дым… и остановилось. Оно не исчезло, но его победное шествие по его телу прекратилось. Края стали четкими, перестали расползаться.

— Спасибо, — выдохнула я, глядя на швабру. Она довольно вильнула ручкой, издала короткий, почти довольный звук и уковыляла обратно в свой угол, оставив меня наедине с ним.

Всю ночь я просидела рядом с диваном на полу. Я держала его за руку, меняла компрессы на лбу, поила его зельем из других пузырьков, которые притаскивала швабра. И смотрела, как он мечется в бреду.

— Ольга… — шептал он, сжимая мои пальцы до хруста. — Ольга, прости… я не хотел… я не умею любить… я разучился… я боюсь… так боюсь, что ты уйдешь…

— Тихо, тихо, — гладила я его по голове, убирая слипшиеся от пота волосы со лба. — Я здесь. Рядом. Я никуда не уйду. Слышишь? Ни-ку-да.

Он сжимал мою руку, и боль была невыносимой. Но я не отнимала. Я сидела и смотрела на него. На его бледное, осунувшееся лицо, на синяки под глазами, на эту дурацкую ямочку на подбородке, на морщинку между бровей, которая не исчезала даже во сне.

И в какой-то момент, глядя, как вздымается его грудь в неровном дыхании, я поняла всё.

Я люблю его.

Не за силу. Не за магию. Не за этот дурацкий дом и яичницу по утрам. А за то, что он, не думая ни секунды, бросился спасать меня, рискуя собой. За то, что в бреду, на грани жизни и смерти, зовет только мое имя. За то, что двести лет абсолютного, ледяного одиночества не сделали его злым и жестоким — только бесконечно уставшим, осторожным и таким ранимым, что сердце разрывается.

Я люблю этого наглого, самоуверенного, невыносимого, прекрасного, ранимого идиота.

— Только попробуй не выжить, — прошептала я, прижимаясь губами к его горячей ладони. — Я тебе этого никогда не прощу. Слышишь? Никогда.

Где-то под утро, когда за окном начало сереть, он открыл глаза. Взгляд был чистым, осмысленным, без бреда.

— Ольга, — сказал он тихо, но твердо. — Ты здесь.

— А где мне еще быть, интересно? — усмехнулась я, и из глаз снова потекли слезы, теперь уже облегчения. — В казино? На дискотеке? Спать давай. Тебе нельзя разговаривать, тебе лежать надо.

— Я думал, ты уйдешь. — Он смотрел на меня так, словно боялся, что я растворюсь в утреннем тумане. — Когда я сказал тебе бежать. Думал, ты послушаешься.

— Куда? — я наклонилась ближе, почти касаясь губами его губ. — Это мой дом. Ты мой сосед. И вообще… — я глубоко вздохнула, понимая, что обратной дороги уже нет. — Я тебя никуда не отпущу. Понял? Ты мой. И я тебя люблю. Так что теперь тебе придется с этим жить.

Он улыбнулся. Слабо, едва заметно, но так тепло, что у меня внутри всё растаяло.

— Понял, — прошептал он. — Я тоже тебя… — он не договорил, силы оставили его, но глаза закрылись спокойно, и рука в моей руке больше не дрожала.

Я сидела рядом, смотрела, как за окном встает солнце, разгоняя тьму, и слушала его ровное, спокойное дыхание.

Мы выжили. Пока.

Впереди была война с Ксавьером. Впереди были суды, магия, битвы и неизвестность. Впереди была целая жизнь, полная опасностей. Но сейчас, в это утро, было только одно важное: он дышал. Он был жив. Он был рядом, и его пальцы были переплетены с моими.

И я любила его. Так сильно, что это чувство разрывало грудь, затапливало с головой, делало меня одновременно бесконечно сильной и бесконечно уязвимой.

— Спи, любимый, — прошептала я, касаясь губами его виска. — Я посторожу.