Глава 13 · Лечебный процесс

Сознание возвращалось не рывком, а тягучей, бесконечной чередой, словно я всплывал из глубины ледяного озера, где вода густеет до состояния киселя. Каждое движение наверх давалось с трудом, и я не был уверен, что, добравшись до поверхности, увижу свет, а не очередной слой тьмы.

Первыми из небытия проступили звуки.

Сначала — глухое, ритмичное потрескивание огня в камине. Поленья, выгорая, оседали с мягким шелестом углей, и этот звук казался мне самым мирным, что я слышал за последние двести лет.

Потом я услышал свое дыхание — хриплое, рваное, будто легкие все еще не верили, что им снова позволено работать.

А затем — ее голос.

Он звучал не так, как обычно. Не было в нем ни язвительной насмешки, ни дерзости, ни того вызова, которым она встречала меня каждое утро. Сейчас он был низким, ломким, полным такой боли, что у меня, еще не успевшего толком очнуться, сжалось сердце. Она шептала, но в этой тишине гостиной, где даже огонь затих, словно прислушиваясь, каждое слово било наотмашь.

«…идиот, — выдыхала она, и в голосе ее клокотала ярость, замешанная на отчаянии. — Самоуверенный, наглый, безрассудный… придурок с замашками героя…»

Я слышал, как скрипнул паркет: она, должно быть, качалась, сидя на полу.

«Зачем ты это сделал? — В ее шепоте прорвался всхлип, сорванный, некрасивый, от которого у меня внутри все перевернулось. — Зачем⁈ Ты же мог погибнуть! Ты… ты же видел, что это дрянь! Зачем ты подставился⁈»

Я попытался открыть глаза.

Веки были не просто тяжелыми — казалось, к ним привязали свинцовые пластины, а по мышцам лица прошла ледяная судорога. Я скомандовал себе: «Открой их. Сейчас. Она там плачет». И они подчинились — медленно, с усилием, будь я проклят.

Первое, что я увидел, — это пламя камина. Оно отражалось в полировке дубового паркета, расплываясь маслянистыми бликами. А потом мой взгляд нашел ее.

Ольга сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, на котором я лежал. Ее поза была неудобной, какой-то сломанной — она не искала комфорта, она просто рухнула там, где силы оставили ее. Моя рука, перетянутая бинтами, была зажата в ее ладонях. Она даже не сжимала ее, нет — она держала мои пальцы так, будто они были самым ценным, что у нее есть, и машинально, сама того не замечая, водила по ним большим пальцем, поглаживая костяшки.

Я смотрел на ее лицо, и мне становилось больно.

Оно было бледным, до синевы под глазами, будто вся кровь отхлынула, оставив лишь восковую бледность. Распухшее — она плакала долго, не переставая, и слезы оставили за собой соленые дорожки, которые она даже не пыталась вытереть. Волосы, всегда такие непокорные, сейчас превратились в спутанный ворох, в котором запутались сухие листья и мелкий мусор — наверное, когда она тащила меня, то упала. На скуле чернела полоса — то ли грязь, то ли копоть, то ли засохшая кровь, не моя, а та, что налипла на нее, пока она меня вытаскивала.

Ее глаза были красными. Не просто заплаканными, а воспаленными, будто она терла их кулаками, как ребенок, не понимающий, почему больно.

Она выглядела ужасно. Как бродяжка, как девчонка, которую переехал грузовик проблем.

И она была прекраснее всего, что я видел за последние двести лет.

— Ты меня слышишь, Алан? — прошептала она, не поднимая головы. Ее пальцы продолжали свой бесконечный успокаивающий ритуал на моей ладони. — Ты не имеешь права умирать, понял? Я тебе этого не позволю.

Она говорила так, словно пыталась заключить со мной сделку, вбить в мое бессознательное тело условия контракта.

— Мы еще не поделили дом. Мы еще не решили, кто готовит, а кто моет посуду. Ты обещал научить меня магии! Ты… ты должен был показать мне свою библиотеку, говорил, что там есть раздел по боевой трансфигурации! Ты не имеешь права умереть, не выполнив обещаний!

В ее голосе снова задрожали слезы. Она замолчала, судорожно вздохнула, и я услышал, как она скрипнула зубами, пытаясь взять себя в руки.

Я смотрел на ее макушку, на эти спутанные волосы, и чувствовал, как внутри разливается тепло, такое мощное, что оно заглушало боль в груди, заглушало слабость, заглушало даже гул в ушах.

— Ольга, — выдавил я.

Голос не слушался. Он был хриплым, чужим, словно принадлежал не мне, а какому-то старику, который не пил воды сто лет.

Она замерла. Ее пальцы на моей руке остановились. Все ее тело обратилось в слух.

Она медленно подняла голову. В ее глазах метались три чувства: недоверие, надежда и животный страх, что это обман, что я сейчас снова провалюсь в беспамятство.

— Алан? — переспросила она тихо, словно боясь спугнуть мое сознание громким звуком.

Я с трудом, но все же изогнул губы в подобии улыбки.

— Это ты меня слышишь? — спросил я, и мой голос скрипнул, как несмазанная петля. — Кажется, я пропустил что-то важное.

Я перевел взгляд на ее заплаканное лицо, на дорожки от слез, на искусанные губы.

— Ты… плакала? — спросил я с таким видом, будто это было невероятным открытием. — Из-за меня?

Она моргнула.

И в ту же секунду ее лицо преобразилось с той стремительностью, на которую способны только женщины и, возможно, стихийные бедствия. Страх исчез, словно его стерли влажной тряпкой, и на его место пришла ярость. Не просто гнев, а самая настоящая, первобытная, тысячелетняя женская ярость, способная, как гласят легенды, испепелить дотла любого мужчину, будь он хоть простым смертным, хоть магом с двухсотлетним стажем.

— Ты! — Она вскочила так резко, что я едва успел проследить за движением. Нависла надо мной, заслоняя собой свет камина. — Ты идиот! Ты кретин! Ты самоубийца с магическим образованием!

Она размахивала руками, и я инстинктивно дернулся, хотя понимал, что ударить она не посмеет. Топала ногами, отчего половицы жалобно скрипели.

— Ты что, не мог придумать другой способ? У тебя в голове вообще есть хоть одна извилина, или там только магический туман? Зачем ты бросился туда? Зачем подставился под удар? Зачем⁈

Град вопросов обрушился на меня, как камнепад. Я смотрел на ее раскрасневшееся лицо, на сверкающие глаза, из которых минуту назад лились слезы, и чувствовал, как внутри разливается странное, запретное удовольствие. Она злилась. Она кипела. Потому что боялась. Она ругалась, как уличная торговка, потому что любила. Я видел это с той ясностью, какая бывает только у тех, кто стоял на пороге смерти и вернулся обратно.

— Ты падала, — ответил я, перебивая ее очередную тираду.

Голос мой все еще был слаб, но в нем появилась та спокойная уверенность, которая всегда выводила ее из себя.

— Я не думал.

— Вот именно! Не думал! — Она уперла руки в бока, и ее тень на стене приобрела угрожающие размеры. — А надо было думать! Ты маг, Алан! Двести лет магической практики! Ты должен был сначала защитить себя щитом, а потом меня вытаскивать! А не хватать эту черную дрянь грудью, как… как пьяный на амбразуру!

Она снова замолчала, чтобы перевести дыхание. Грудь ее вздымалась, щеки пылали, а волосы, казалось, искрились от статического электричества, порожденного ее гневом. Я лежал и смотрел на нее, и мне казалось, что в моей груди сейчас зажглось второе солнце. Она была прекрасна. В своей ярости, в своей боли, в своей любви, которую она пыталась спрятать за руганью, но у нее это получалось так же плохо, как у меня — врать самому себе.

— Ольга, — сказал я тихо, когда она набрала в грудь воздуха для следующей атаки.

— Что⁈ — рявкнула она, сверкнув глазами. Готовая испепелить меня на месте.

Я с усилием приподнялся на локте. Боль в груди прострелила позвоночник, перед глазами на миг потемнело, но я заставил себя не обращать на это внимания. Я протянул руку — ту самую, которую она гладила — и схватил ее за ворот футболки. Ткань была влажной от пота и грязи, но меня это не волновало. Я дернул ее на себя, вкладывая в это движение всю оставшуюся силу.

Она не удержала равновесие. Вскрикнув от неожиданности, она рухнула на меня, успев в последний момент выставить руки, чтобы не раздавить грудную клетку. Ее ладони уперлись в диван по обе стороны от моей головы, а наши лица оказались в каком-то невозможном, недопустимом сантиметре друг от друга.

Я видел каждую ресницу, на которой еще дрожали слезинки. Видел крошечную родинку над губой, о существовании которой она, возможно, и не подозревала. Видел, как расширились ее зрачки, поглощая радужку, как дернулся уголок губ, когда до нее дошел смысл происходящего.

— Ты… — выдохнула она.

Я не дал ей закончить. Я ее поцеловал.

Не потому, что хотел заткнуть — хотя и это было приятным бонусом. А потому, что хотел сделать это с того самого мгновения, как она вывалилась из портала посреди моей гостиной, перепачкав ковер и сломав китайскую вазу XVIII века. Потому что она была моим хаосом, моей неожиданностью, моей жизнью, которая ворвалась в размеренное существование, как ураган. Потому что я чуть не умер, и последнее, что я видел, падая во тьму, было не черное солнце проклятия, а ее лицо. Ее испуганные глаза. Ее крик, который застрял в горле.

Поцелуй вышел не нежным.

Он не имел ничего общего с теми воздушными, хрупкими поцелуями, что описывают в романах. Он был жадным, голодным, отчаянным. Я прижимал ее к себе здоровой рукой, забыв о разрывающей боли в груди, забыв о том, что по сути своей я — раненый, обессиленный маг, который должен лежать смирно и не двигаться. Я вцепился в нее так, будто она была моим якорем, моим спасением, моей единственной точкой опоры в этом мире.

Она сначала дернулась — инстинктивно, наверное, пытаясь восстановить контроль над ситуацией, к которому привыкла за те месяцы, что мы жили под одной крышей. Я почувствовал, как ее мышцы напряглись, как она хотела отстраниться, чтобы продолжить ругаться, чтобы высказать мне все, что она думает о моем героизме и отсутствии инстинкта самосохранения.

Но потом она сдалась.

Это произошло мгновенно, как обрушение плотины. Ее руки, которые все еще упирались в диван, дрогнули, а потом обвили мою шею. Пальцы вцепились в мои волосы — жестко, почти больно, будто она боялась, что если отпустит, я снова исчезну, растворюсь в этом мире, как дым. Она ответила на поцелуй.

С тем же отчаянием. С той же страстью. С той же любовью, которую я чувствовал в каждом ее движении, в каждом прерывистом вздохе, в том, как она прижималась ко мне, забыв о том, что я весь в бинтах, что я ранен, что я старше ее в восемь раз, если считать по человеческим меркам.

Я углубил поцелуй. Она приоткрыла губы, впуская меня, и мир за пределами этого дивана перестал существовать.

Не было Ксавьера с его проклятым амулетом. Не было документов, которые мы пытались найти. Не было черной магии, которая едва не отправила меня к праотцам. Не было двухсот лет одиночества, которые я так тщательно выстраивал, как крепостную стену.

Была только она.

Ее вкус — сладкий, с нотками горечи от слез и соли на губах. Ее дыхание — сбитое, горячее, обжигающее мою кожу. Ее сердце — я чувствовал его биение, оно колотилось где-то под моей ладонью, бешено, сбивчиво, в унисон с моим.

Ее запах — дым, усталость, что-то цветочное от шампуня, который она привезла из города, и сама она, такая живая, такая настоящая, такая невозможная.

Не знаю, сколько это длилось.

Может быть, минуту. Может быть, час. Может быть, те самые несколько мгновений, за которые, как говорят, можно прожить целую жизнь.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Я откинул голову на подушку, потому что сил держать ее на весу уже не было. Она сидела на мне верхом, неловко, сбивчиво, коленями упираясь в диван по бокам от моих бедер. Ее руки все еще были в моих волосах, пальцы запутались в прядях, и она не спешила их убирать. Щеки ее пылали алым, губы припухли от поцелуя, а глаза — огромные, темные, с расширенными зрачками — смотрели на меня так, будто она видела меня впервые.

— Вот так, — сказал я хрипло, и в моем голосе, несмотря на слабость, прозвучало удовлетворение. — Теперь можешь продолжать ругаться.

Она смотрела на меня, не отрываясь. Ее грудь вздымалась, губы были полуоткрыты, и в их уголках все еще дрожала непролитая слеза.

— Идиот, — прошептала она.

Но в этом слове не было злости. Совсем. Только нежность, такая острая, что у меня перехватило дыхание.

— Я знаю, — ответил я так же тихо.

— Ты чуть не умер.

— Знаю.

— Алан…

— Ольга.

Она наклонилась. Медленно, осторожно, словно боясь причинить мне боль. Уткнулась лицом в мою шею, в ямочку у ключицы, где бился пульс. Я почувствовал, как ее ресницы щекочут кожу, а потом — влажные дорожки новых слез. Но теперь это были другие слезы. Не те, соленые и горькие, которые она лила, когда думала, что я не приду в себя. Эти были теплыми, очищающими. Слезами облегчения. Освобождения от того ужаса, который она пережила, пока я был без сознания.

— Не делай так больше, — прошептала она мне в кожу, и ее голос был глухим, приглушенным, срывающимся на всхлип. — Пожалуйста. Я не переживу. Я… у меня сердце остановилось, когда я увидела, что ты упал. Я думала, ты мертв. Я думала, я не успела. Что все кончено.

Ее плечи вздрагивали. Я обнял ее здоровой рукой, прижимая к себе так крепко, как позволяли силы и бинты. Прижался губами к ее макушке, вдыхая запах дыма и ее, только ее.

— Обещаю, — сказал я, чувствуя, как ее слезы капают мне на шею. — Постараюсь.

Она подняла голову. Быстро, резко. Посмотрела на меня заплаканными глазами, и в них снова мелькнула знакомая искра боевого настроя.

— Не «постараюсь», — отчеканила она, назидательно подняв палец. — А обещаю. Мне надоело латать тебя после каждой твоей героической выходки. Я не медсестра, Алан. Я не собираюсь всю жизнь вытаскивать тебя с того света.

В ее голосе слышалась твердость, но губы дрожали, и это противоречие было таким родным, таким моим, что я не сдержал улыбки.

— Обещаю, — повторил я, глядя ей в глаза. Серьезно. Без тени насмешки. — Постараюсь избегать смертельных опасностей. По крайней мере… в ближайшее время.

Она фыркнула, но в этом звуке уже не было гнева. Она оглядела меня — растрепанного, бледного, с бинтами, проступающими из-под рубашки — и вдруг улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз перехватывало дыхание. Улыбкой, которая делала ее девчонкой, а не бойцом, не авантюристкой, не той, кто лезет в магические порталы с криком «а что там?».

— Значит, теперь мы… того? — спросила она, теребя пуговицу на моей рубашке. В ее голосе сквозило что-то неуверенное, почти робкое — чувство, совершенно для нее несвойственное.

— Чего? — не понял я.

— Ну… вместе? — Она отвела взгляд, и на щеках ее расцвел румянец, не имеющий ничего общего с недавней яростью. — Или это был прощальный поцелуй перед смертью? Потому что если да, то ты меня неправильно понял. Я на такое не подписывалась.

Я притянул ее к себе, укладывая рядом на диване. Она сначала уперлась — мол, ты раненый, куда ты лезешь — но я проигнорировал ее протесты. Боль в груди была адской, голова кружилась так, что потолок шел ходуном, но я бы не променял эту минуту ни на одно из своих двухсот лет спокойной, размеренной жизни.

— Я умирать не собираюсь, — сказал я, чувствуя, как она осторожно устраивается у меня под боком, стараясь не наваливаться. — И это был не прощальный.

— А какой? — Она подняла голову, глядя на меня с любопытством. Слезы на ее ресницах уже высохли, оставив после себя только влажные дорожки, которые я мечтал стереть губами.

Я посмотрел в потолок, на причудливую игру теней от камина, и ответил то, что чувствовал на самом деле. Без прикрас. Без магической дипломатии. Без двухсотлетней привычки скрывать эмоции.

— Первый из многих, — сказал я.

Она хмыкнула. Устроилась поудобнее, прижалась ко мне всем телом, положила голову на плечо, туда, где сердце билось ровно и спокойно, набираясь сил после пережитого. Ее рука легла мне на грудь, поверх бинтов, и я накрыл ее своей ладонью.

— Многообещающе, — пробормотала она, и в голосе ее послышалась улыбка.

— Я маг, — напомнил я, поглаживая ее пальцы. — Я умею выполнять обещания.

— Двести лет одиночества, говоришь? — Она поддела меня локтем, но осторожно, чтобы не задеть рану. — А сам, оказывается, еще тот ловелас. Целоваться умеешь, обещания раздаешь направо и налево.

— Я не ловелас, — возразил я, чувствуя, как ее дыхание ровнеет, становится спокойным, убаюкивающим. — Я ждал.

Она замерла. Я чувствовал, как напряглись ее плечи, как она вслушивается в каждое слово.

— Чего? — спросила она тихо.

— Тебя, — ответил я.

И, произнеся это, я понял, что это чистая правда. Не метафора. Не красивые слова, чтобы растопить сердце девушки. Я действительно ждал. Двести лет, среди магических томов и пыльных артефактов, среди осторожных интриг и мимолетных связей, которые никогда не трогали душу. Я ждал ту, кто ворвется в мою жизнь, как ураган, кто будет ругаться, когда нужно плакать, и плакать, когда нужно злиться. Ту, ради кого я, не думая, закрою собой проклятие.

Она молчала. Я чувствовал, как бьется ее сердце, как она дышит, как ее тело постепенно расслабляется, успокаиваясь от пережитого ужаса. Она поняла. Не стала насмешничать, не съязвила. Просто прижалась ко мне крепче, и это было лучше любых слов.

Я смотрел в потолок, на пляшущие языки пламени, и думал.

О том, что двести лет я боялся. Боялся доверять, боялся любить, боялся снова потерять то, что станет для меня важным. Я выстроил вокруг себя стены из книг, ритуалов и расстояния, и был уверен, что они неприступны.

И вот сейчас, когда эта девушка лежит на моей груди, когда я чувствую ее тепло, ее запах, ее жизнь, которая переплелась с моей — я понимаю, что стены пали. И я даже не жалею об этом.

Я готов отдать за нее все. Свою магию, свой дом, свою библиотеку, свои последние силы. Не задумываясь. Без торга, без условий, без сожалений. Просто потому, что она есть. И этого достаточно.

— Алан? — прошептала она спустя долгое молчание.

— Мм?

— Ты только не засыпай, ладно? А то я испугаюсь, что ты снова отключился. И тогда я буду вынуждена тебя разбудить. А у меня способы есть, и они тебе не понравятся.

Я усмехнулся, не открывая глаз.

— Какие же?

— Ну, например, я могу начать убираться в твоей лаборатории. Сама. Без инструкций.

Я открыл глаза и посмотрел на нее. Она улыбалась, но в глазах еще стояла тревога. Ей нужно было убедиться, что я здесь. Что я жив. Что я никуда не ушел.

— Ты жестокая женщина, Ольга, — сказал я, прижимая ее к себе крепче. — Но я останусь. Обещаю.

— Вот видишь, — она зевнула, пряча лицо у меня на плече. — А говорил — не ловелас. А сам уже два обещания за вечер раздал.

Я не ответил. Я просто лежал, слушал, как трещит камин, как она дышит, как затихает в моих руках, и чувствовал, что где-то там, в глубине, куда я уходил, думая, что это конец, осталась только тьма и пустота. А здесь, в этом доме, на этом старом диване, была жизнь. Была она. И это стоило всех двухсот лет ожидания.